бионическая балерина

где-то в небе над манхэттеном, что раскинулся внизу многомиллионным созвездием искусственных огней, над тёмными водами гудзона и мирно дремлющим ист-ривер, с недоверчивой осторожностью, с первым трепещущим взмахом расправляет крылья чонгукова американская мечта. голос из динамиков, что разгоняет многочасовую сонливость в салоне, на непривычном английском обещает кратковременные дожди за бортом, когда самолёт ровно в 4:33 am приземляется в куинсе, и чонгук вновь чувствует под ногами твёрдую почву, кажется, только теперь в полной мере осознавая, что всё происходящее — не блеющий сон в летнюю ночь, а его новая реальность. её можно потрогать, услышать чужими голосами в никогда не знающем покоя аэропорту, названном в честь самого джона кеннеди, ощутить липкой моросью, оседающей на лице приятной влагой, вдохнуть вместе с запахом мокрого асфальта. ранним утром, когда на улице ещё темно и небо затянуто низкими тучами, нью-йорк распахивает свои объятия, встречая прибитым дождём смогом и ароматом горького эспрессо из ближайшего кофейного автомата. рядом всё тот же ким намджун, который прячет кончик носа в изгибе вязаного шарфа и торопится залезть в кажущийся игрушечным жёлтый автомобиль с чёрными шашечками, потому что вокруг слишком сыро и мерзко, а чонгуку бы надышаться этой спасительной влагой абсолютно чужого города, чтобы привыкнуть быстрее и безболезненно пережить осень — долгую-долгую, врастающую прямо под кожу тоскливыми стенаниями о тёплом, золотистом солнце. он не видел чимина целый месяц, добросовестно пытаясь соответствовать проложенным стандартам и догматам высшего общества, но с каждым новым шагом в неизвестное никуда всё больше осознавал, что глянцевых обложек и фотографий из интернета теперь стало катастрофически мало. наверное, так бывает всегда, когда позволяешь себе предаться наивным мечтаниям и становишься слишком жадным, требуя ещё и ещё, отчаянно срывая все тормозные рычаги и грозясь разбиться в губительной турбулентности собственных чувств и эмоций. в тёмном салоне такси по радио звучат мотивы американского кантри, а у чонгука на долгосрочной паузе вся та недосказанность, оставленная в сеуле, и слишком двойственное (не)желание бросить ко всем чертям эту затянувшуюся постановку и перестать мнить себя главным протагонистом. намджун говорит «привыкнешь», усмехается многообещающе и показывает заранее арендованную квартиру на восьмой авеню, прямо возле центрального парка, и чонгук начинает считать шаги, часовые пояса, вдохи-выдохи, лишь бы только окончательно не затеряться среди одолевающих флешбэков, что под надтреснутыми розовыми очками с перевёрнутой проекцией кажутся единственной нитью, на другом конце которой — чимин, находящийся где-то в далёкой, недоступной сюрреалистичности. с их последней встречи дни в размагниченном хронометре тянутся слишком медленно, но даты в ежедневнике — цветастый калейдоскоп, сменяющийся новыми событиями, знакомствами, именами. намджун остаётся в нью-йорке всего на неделю — прилетел по работе — и за это недолгое время по максимуму старается вклинить чонгука везде, где только можно: водит по выставкам, мероприятиям, встречам, и в короткие перерывы между этим успевает показывать город, поднатаскивать в мелочах и учить различным хитростям с таким энтузиазмом, словно намеревается сделать из него настоящего американца. а после улетает обратно в сеул, бросая и оставляя наедине с личными заморочками и перепадами настроения, которые чонгук устаёт постоянно списывать на непривычный джетлаг — слишком хорошо знает, что в нём его самого меньше, чем слов в сценариях ван сента. больше всего времени он проводит в академии, посещая все доступные курсы, и в центральном парке, где слишком людно даже в серые, пасмурные дни — именно там чонгук делает много фотографий, слушает прогноз погоды в сеуле и умножает тоску по всему тому, что оставил на другом континенте. он застревает в нью-йорке на целых два с половиной месяца, обнаруживает у себя любовь к американским бранчам и винтажным магазинчикам, даже создаёт аккаунт в инстаграме и фолловит чимина, отправляя ему несколько рандомных снимков, где запечатлены места, в которые ходит особенно часто. пишет, что хочет побывать там вместе. в корею чонгук возвращается в начале декабря и заключает первый в своей жизни контракт — с тем самым брендом ювелирных украшений, что спонсировал благотворительный проект, в котором он принимал участие по воле ким намджуна. новости о чимине удаётся разузнать лишь вскользь, но когда становятся известны подробности съёмки постеров для рекламы, чонгук всерьёз пугается, как удачно складываются обстоятельства, и может думать только о том, что для него наконец-то наступила светлая полоса. в качестве крупного аванса он получает часть гонорара и довольно быстро меняет свою съёмную однушку на арендованные апартаменты в дорогом спальном районе — на такой шаг подбивает хосок, который занимался обустройством новой берлоги, пока чон был в штатах. отвертеться от шумной вечеринки в честь новоселья не удаётся, но после, когда чонгук осознаёт, что просторная квартира с панорамным видом теперь его новое жильё, первым делом развешивает над кроватью гирлянду из фотографий, с которых на него глядит чимин — те самые снимки, сделанные в студии несколько месяцев назад. из телефона по-прежнему звучит механический голос автоответчика, и чонгук вновь путается в пространстве, всё ещё ощущая себя где-то там, в нью-йорке, полностью лишённым своего личного золотистого солнца. он отчаянно ищет возможность встречи и едва сдерживается, чтобы не попросить помощи у намджуна, но отказывается от этой мысли, соскребая последние остатки мнимой гордости. за неделю до рождества чонгук неожиданно окунается в предпраздничную инверсию, примеряет аристократичный чёрный смокинг с бабочкой и такую же угольно чёрную карнавальную маску, украшенную красно-золотой кружевной каймой — витиеватый узор придаёт образу какой-то мистифицированной таинственности. на вечернем вип мероприятии он полноправный гость, больше не похожий на измождённое тело в скафандре, треснутом после взрыва собственной неполноценности, но чувство дежавю, от которого не спрятаться даже под маской, не замолкает и после нескольких выпитых бокалов. розовое игристое шампанское оседает на губах сладким послевкусием — приятное ощущение, подпитанное винтажной музыкой, кажется, звучащей со старого винила. подобное чонгук наблюдал лишь в фильмах, а теперь, оглядываясь вокруг и находясь среди пёстрого разнообразия дамских платьев и джентльменских костюмов, он вдруг ощущает себя если не великим гэтсби, то выходцем из самого лонг-айленда уж точно. он ещё пахнет нью-йорком, свежим шоколадным брауни и настоящим американским эспрессо, купленном в центральном парке в дождливое утро, когда ищет центр своей орбитальной галактики и, наконец, находит его возле панорамного окна, из которого открывается вид на вечерний сеул. не требуется много времени, чтобы узнать в очертаниях спины стоящего знакомые изгибы, пройтись плавным взглядом по волосам, что за время разлуки стали пшеничными, и зацепиться за аккуратный бантик завязанной тонкой ленты, удерживающей маску на лице. чонгук невольно останавливается на половине шага, смаргивая возникший перед глазами образ, но когда тот не рассеивается и не теряет контуры, в уголках его губ, влажных от шампанского, замирает бархатная нежность, оседая тенью мягко очерченной дрожащей улыбки. даже не пытаясь унять бешено стучащий пульс и слишком приятную дрожь на кончиках пальцев, он подхватывает со стола два наполненных бокала и медленно идёт к чимину, ненавязчиво становится рядом, но на него не смотрит, усмехаясь едва и глядя куда-то поверх светящихся автострад и мерцающих огней, что с высоты кажутся маленькими упавшими звёздами, которые вот-то погаснут. — давно не виделись, чимин-щи. знаешь, а я ведь очень скучал. — всё ещё не решаясь повернуться, чонгук лишь протягивает один фужер с шампанским и сдержанно выдыхает, не отпуская улыбку со своего лица, скрытого под кружевной маской. — а ты? неужели ни разу обо мне не вспомнил? у чимина реакция слегка затянутая, когда он берёт бокал, встревоженный таким непредсказуемым вторжением в своё личное пространство. рассматривает, как лопаются шипящие пузырьки шампанского, разлетаясь в микроскопических брызгах так же, как его истончающаяся непоколебимость. — думаю, тебя можно поздравить? нравится быть у самой вершины? — на чонгука блондин тоже не смотрит, поглаживает пальцем тонкую ножку бокала, прежде чем сделать маленький глоток. — кстати, какими судьбами ты здесь? тебе предложили контракт? чонгук давно утратил симметричность мыслей, перестал считать моменты, когда снова и снова представлял эту встречу и, находясь на другой половине земного шара, в далёкой и чужой америке, отчаянно не хотел просыпаться, потому что по-настоящему мог увидеть чимина только в своих зыбких снах. представлял, что скажет и как посмотрит, стирал из памяти и заново переписывал самые важные слова, панически боялся, что этот диалог никогда не состоится, ведь время шло, и в целом ворохе всеобъемлющих возможностей ускользала одна единственная и самая ценная — возможность наконец-то встретиться. сейчас же, стоя рядом с чимином, он долго не может на него взглянуть, топит взгляд в неверном свете уличных огней и чувствует, как под маской предательски горят щёки — чонгук взбудоражен до предела, взволнован одной лишь мыслью о том, что смог преодолеть километры расстояния и примчаться сюда, но ураган эмоций, разверзнувшийся внутри всепоглощающей воронкой, снаружи остаётся безмятежным штилем. ему удаётся сохранить остатки самообладания и остаться спокойным внешне, ограничившись продолжительной улыбкой, заключающейся лишь в лёгком поднятии уголков губ. у чонгука в сердечном клапане застревает до боли знакомое чувство дежавю, и он невольно пропускает выдох, отчётливо ощущая, как на деланную статичность нагромождаются рваные ошмётки воспоминаний, которые бередят душу, опостылевшую несбыточностью и собственной невозможностью. — а ты не рад видеть меня тут? — улыбка на губах приобретает более чёткие и сдержанные очертания, окрашиваясь в бледный оттенок какого-то мимолётного разочарования, что быстро растворяется на дне бокала вместе с шипящими пузырьками, когда чонгук залпом допивает шампанское и долго удерживает на языке колючую сладость. оправдывает все причины нелепым убеждением, будто внимательно разглядывает урбанистический пейзаж за окном, отдалённо улавливая мелодию виниловой пластинки, что играет где-то в другом конце зала и тонет в чужих голосах и далёком смехе. пауза, отягощённая молчанием, тянется целую минуту, но после чонгук расслабленно выдыхает и, с аккуратной медлительностью поставив пустой бокал на широкой подоконник, наконец, поворачивается к чимину. смотрит на него длительно, пытаясь заглянуть под маску и прочитать все эмоции. отчего-то ему катастрофически хочется верить, убедить себя, что чимин тоже не забыл тот бессовестный поцелуй в коридоре, и эта мысль деформирует границы сознания, расширяется до масштабов подстрекательства и провоцирует на новые необдуманные поступки. однако сейчас чонгук держится вполне достойно, когда прячет весь свой экстаз под такой же маской, как у чимина, и неторопливо подходит ближе, сокращая расстояние всего до ничтожного полушага. — да, ты угадал, мне предложили контракт, и я уже его подписал. наверное, также ты успел понять, что в этот раз я не просто оказался здесь по воле случая, меня тоже пригласили как важного партнёра. я знаю, что ты стал лицом этого бренда, я же буду снимать постеры для рекламы. надеюсь, ты не против? — знакомый запах парфюма щекочет обоняние и кружит голову похлеще всякого шампанского, опьяняя желанием прикоснуться к бархатной коже где-то под ключичной впадиной, снять мешающую маску и наконец-то заглянуть в лицо, а после обезоружить десятками вопросов, которые не давали спать по ночам и разъедали изнутри подобно червям, превращающим сердцевину фрукта в отравленную гниль. чонгук истосковался по тактильному теплу, промёрз до костей в чужом нью-йорке, и в долгом, обмякшем взгляде читается откровенное желание просто обнять, прижать чимина крепко и напомнить себе, что вот он, наконец-то рядом, живой и тёплый, а не пластиковый манекен и не красивая картинка на обложке журнала. но вместо этого чонгук лишь выдыхает тихо, улыбается ещё шире и прячет руки в карманы брюк, с правдоподобным безразличием оглядываясь вокруг. — мы можем поговорить в более укромном месте? ты ведь не боишься меня, правда? нам ещё предстоит лететь в японию, фотосессия будет проходить на хоккайдо. догадаешься, чья это была идея? — чонгук замолкает, выжидая, пока кто-то пройдёт рядом и, явно не желая привлекать лишнего внимания, одним лишь кивком головы зовёт чимина с собой, указывая на коридор. недвусмысленная усмешка неконтролируемо расползается на губах — мысль о том, что их встречи начинают приобретать цикличный характер коридорной романтики, грозится обрушить и без того шаткий баланс, но чонгук отчаянно рискует, когда наугад выбирает цель и увлекает чимина в одну из комнат, совершенно упуская вероятность, что она может быть занята, ведь на арендованном на вечер целом этаже отеля сейчас находится много людей. к удаче, дверь оказывается незапертой, требуется десятая доля секунды, чтобы нажать на ручку и мягко, но настойчиво прихватив чимина за локоть, подтолкнуть его в приоткрывшийся проём и следом зайти в пустующую темноту. тусклый проблеск, очерчивающий широкое окно неравнобедренным прямоугольником — единственный источник света в комнате, но этого оказывается вполне достаточно, чтобы различать смазанные очертания антуража и не упускать из виду фигуру самого чимина. сначала чонгук вытягивает руку, чтобы пройтись по стене раскрытой ладонью и нащупать выключатель, но потом замирает, в полутьме усмехаясь в ответ собственным мыслям и решая оставить всё, как есть. ему нравится эта атмосфера — словно кто-то окунул их в нуар, вместо шампанского разлил по бокалам вечерние тени и до предела обострил все импульсы и осязательные инстинкты. подобно хищнику, который чует запах адреналина в крови жертвы, он слишком отчётливо ощущает, что чимин его сторонится, старается держаться подальше и смотрит с плохо скрываемым опасением. оно и не мудрено, ведь чонгук сам навлёк такую реакцию, спутал мысли и своей же непредсказуемостью вынудил вести себя именно так. — мы могли просто постоять в коридоре, там не очень шумно и многолюдно. что ты хотел обсудить? — чимин осторожничает слишком явно, ускользая куда-то в сторону и замирая в волнительной обездвиженности. — неправда. в коридоре людно, там постоянно кто-то ходит, и если я снова захотел бы тебя поцеловать, это могло бы стать помехой. — чувствуя толику какого-то превосходства над ситуацией, чон не может усмирить свой азарт и поддаётся сполна, отпуская недвусмысленную шутку и тем самым тщетно пытаясь разрядить молекулы напряжения, наполнившие пространство вокруг. останавливаясь напротив блондина, чонгук прислушивается к его дыханию и щурит взгляд, силясь в темноте рассмотреть даже малейшую эмоцию, мелькнувшую на его красивом лице. блестящая маска мешает, сливается с окружающей чернотой, но сдёрнуть её он не решается — не хочет вынуждать чимина сбегать, а именно такая реакция была бы наиболее предсказуемой. выдыхает шумно и медленно, смягчаясь и придавая своему голосу менее навязчивый оттенок. — ты в самом деле меня боишься, чимин-щи? знаю, что сам признался в своей одержимости, но я ведь не сумасшедший, и не сделаю тебе ничего плохого. только просить прощения за своё безрассудное поведение всё равно не хочу, ладно? — чонгук снова прячет руки в карманах брюк и медлит пару мгновений, после чего без особого интереса оглядывается вокруг и, замечая напротив софу, неторопливыми шагами измеряет расстояние, усаживаясь прямо посередине. — на самом деле, я просто хотел побыть с тобой наедине. это ведь можно? отбросив всякую неловкость, напряжение и неудобство. мы давно не виделись, и я правда скучал. — пауза молчания, что зависает в воздухе, кажется слишком громкой. чонгук откидывается на мягкую спинку дивана и похлопывает ладонью рядом, по кожаной обивке, подзывая чимина и приглашая присесть. — на следующей неделе нам вместе лететь в японию, не хочешь стать чуточку ближе? работа работой, я в курсе, но… мне хочется, чтобы фотосессия получилась идеальной, и вряд ли так будет, если ты продолжишь смотреть на меня с плохо скрываемым подозрением. я ведь прав? ты мне не доверяешь. — а я разве требовал от тебя извинений? мне всё равно, это твоё дело. — чимин колется, перекрещивает руки на груди, отыскивая некую защиту в подобном жесте, но всё же подходит и присаживается на край дивана, сохраняя ощутимую дистанцию. — в первую нашу фотосессию я относился к тебе точно так же, как и сейчас. во время работы я стараюсь отбросить любое возможное напряжение и не примешивать личные отношения или эмоции. в прошлый раз на процесс ничего не повлияло, фотографии получились замечательными, так что может быть не так? я буду выполнять свою работу, ты будешь выполнять свою, и для этого нам не обязательно сближаться друг с другом. у чимина есть все поводы для такого недоверия, но даже рискуя превратиться в эгоистичного манипулятора, чонгук вдруг цепляется за неожиданную мысль, неясным обрывком мелькнувшую где-то на краю сознания и нарушившую и без того шаткое перемирие со здравым смыслом. ладони предсказуемо покрываются влажной испариной, когда эта мысль обретает очертания и развивается до пределов слишком явного желания, абсорбируя и подавляя все посторонние эмоции — чонгук размашисто облизывает собственные губы, даже радуясь тому, что в комнате темно, и внимание блондина притуплено, услужливо предоставляя шанс вести себя свободно, раскованно. — на мои сообщения ты не ответил, поэтому я посчитал твоё молчание знаком согласия. ты помнишь про наш спор, чимин-щи? — вопрос, что вертелся на языке долгое время, наконец, приобретает статус озвученного, запуская отсчёт и заставляя чонгука замереть в предвкушении ответа. — теперь у меня есть сертификат американской академии фотографов, контракт с крупным брендом и даже ты в качестве главной модели, разве не здорово? о таком успехе я мог лишь мечтать, так что... желаешь выполнить условия спора сейчас или позже, м? в этот раз я не стану хватать тебя за руки и целовать силой, мне хотелось бы, чтобы ты сделал это сам. — послушай, тот спор... — застигнутый врасплох, чимин нервно дёргается, выдыхает шумно, слишком очевидно пытаясь сейчас подбирать нужные слова и оправдания. а ведь мог бы просто сказать, что сообщений не видел, и когда он осознаёт, что проговаривается так глупо, пути к отступлению уже нет. — я читал твои сообщения и собирался ответить, но в тот день я перебрал с алкоголем, поэтому не стал писать, хотел поговорить позже и... на подобное я бы ни за что не согласился, поэтому забудь. ни сейчас, ни потом этого не случится, и твоё «хотелось бы» звучит совершенно неуместно. в каждом слове чимина — затаившаяся злость. наверное, сейчас чонгук предпочёл бы не быть таким стратегом, не чувствовать слишком отчётливо его неприязнь, от которой сквозит холодом — вовсе не этого он отчаянно ждал, мечтая пережить тоскливую осень, когда был заброшен в далёкий нью-йорк. мимолётное разочарование проскальзывает намёком в кривоватой усмешке, когда он уже почти готовится отступить, сдаться, но это странное ощущение собственной неспособности вдруг проходит так же быстро, как и появилось, вновь обескураживая чонгука целым нагромождением вымышленных несоответствий и разбежностей. он сидит всё так же неподвижно, в расслабленной позе, словно скованный глубокой задумчивостью о чём-то отстранённом, и его лицо, скрытое под чёрной маской, остаётся в тени — любая попытка прочесть тайные мысли тут же затерялась бы в полутьме, растворилась в затянувшемся молчании. в комнате тихо, играющая в главном зале музыка и чьи-то голоса доносятся сюда лишь неясным эхом, и чонгук вскользь думает о желании остаться за запертой дверью как можно дольше, ведь именно этого ему так катастрофически не хватало. вброшенный в шумный круговорот событий, сменяющийся со скоростью разноцветного калейдоскопа, он почти успел позабыть о том, что такое тишина и покой, и до недавнего времени мог уединиться лишь в собственной спальне. но теперь, сидя вот так рядом с чимином, прислушиваясь к его сбитому дыханию, все прошлые попытки вернуть утраченное равновесие вдруг кажутся ничтожными, жалкими, обнуляются до уровня пустого множества, заставляя в который раз понять, что этот парень — не один из людей-осколков, которые посещают чужую жизнь подобно метеорам-странникам, и никогда таким не станет. у чонгука к нему то самое нежное, хрупкое, что не поддаётся объяснениям и какому-либо логическому алгоритму действий, потому что гораздо шире и необъятнее. он переводит сощуренный в темноте взгляд на блондина, замечая перекрещенные на груди руки и осознавая, что расстояние, встрявшее между ними — не какие-то мизерные несколько сантиметров, измеряющие диван, а целая космическая протяжённость от одной планеты к другой. только чонгук вовсе не ощущает себя планетой, потому что больше подобен эллиптическим кольцам, которые верны лишь одному единственному сатурну и в бесконечном космосе, наполненном миллиардами ярких, сияющих звёзд, окружают только его одного. — конечно же ты не требовал от меня никаких извинений. тем не менее, ты продолжаешь злиться, да? если тебе было бы всё равно, ты бы вёл себя иным образом и просто не обращал внимания на мою настойчивость. уверен, тебе докучаю не только я. на всех других ты точно так же зол, пак чимин? — чонгук едва сдерживается, чтобы следом не выпалить какую-нибудь дурацкую шутку или намёк про их короткий поцелуй в коридоре. он вновь замолкает, раздумывая и тщательно выискивая варианты, тем самым всё ещё пытаясь наладить бесперебойный контакт и размагнитить наэлектризованный воздух, молекулы которого оседают на коже слишком ощутимо. снова хочется снять мешающие карнавальные маски, но чонгук лишь поправляет свою осторожно, выпрямляясь и опираясь локтями на собственные колени, а после поворачивает голову и смотрит на чимина пристально несколько долгих секунд. — у меня нет никаких плохих намерений, ладно? не будь такой колючкой. мне хочется видеться с тобой чаще, готовить для тебя кофе или угощать выпивкой в твоём любимом баре, пересекаться с тобой на фотосессиях, работая вместе. разве это невозможно? я совершаю что-то глупое и бездумное только потому, что застрял в безысходности, пытаясь найти путь, чтобы подступиться к тебе хоть на шаг ближе. и я прекрасно понимаю, почему ты отталкиваешь, но… можешь дать мне шанс? всего один. небольшой. неизвестно откуда взявшееся красноречие вызывает колючую дрожь на кончиках пальцев, и чонгук трёт свои ладони об ткань брюк, чувствуя, что контролировать себя становится всё сложнее. он вдруг вспоминает о тэхёне, и эти мысли поражают сейчас настолько, что приходится совершить скачок во времени, перебирая всех присутствующих в зале — нет, его чонгук точно не видел. правда, это открытие нисколько на него не влияет, и он даже не успевает додумать мысль до конца, вытащить из неё все возможные производные или хотя бы предположить, почему чимин стоял у окна один, потому что сам тут же отметает любые попытки выстроить логическую цепочку. в следующие мгновения чонгук меняет тактику, когда смотрит на чимина с мягко очерченной улыбкой, усаживаясь к нему боком. — я успел заметить, что ты питаешь слабость к панорамным видам. наверное, и эта моя идея придётся тебе не по вкусу, но… не так давно я переехал, и в этой новой квартире есть очень большое, широкое окно. вид оттуда открывается просто потрясающий. хочешь посмотреть? только не воспринимай моё предложение буквально, хорошо? не надо. я ничего дурного не имею ввиду. — нет, чонгук, я не хочу. ты ничего не понимаешь, поэтому хватит уже. пожалуйста, перестань мучить меня и себя тоже. ты понятия не имеешь, насколько я.. мрачный, опустошённый и абсолютно тебе не подходящий. одна лишь красивая внешность не сделает тебя счастливым. — чимин глядит в ответ как-то загнанно, крошится под тяжестью собственных слов, но упрямо идёт по пути самоуничтожения. — наверняка ты слышал о том, что я сплю с ким тэхёном только из-за его директорского кресла, или о том, что в самом начале я снимался для эротических журналов, слышал немало других гадких сплетен, и некоторые из них правдивы, я не такой совершенный, каким ты меня считаешь. я делал нехорошие вещи, видел слишком много, чувствовал слишком много, лицезрел столько панорамных видов, сколько тебе и не снилось, и вряд ли меня удивит очередной. поверь, я правда рад, что твоя карьера так стремительно идёт вверх, рад тому, что с каждым днём ты встречаешь всё больше интересных людей и заводишь знакомства, но во всей череде этих лиц я лишь временное помутнение. не заблуждайся на мой счёт, и давай уже покончим с этим. между нами могут быть только рабочие отношения. чонгук не хочет разглядывать чимина долго и тщательно — так, как читает букинистические мемуары или акварельные наброски хосока, придираясь к каждой неровной букве, нелепой рифме, расплывшейся кляксе и смазанному отблеску. не хочет смотреть, будто оценивает раскадровку перспектив серийных фотоснимков, не хочет рассекать на оси, кромсая поперечными линиями, и только после находить сбивчивую тень гармонии в общей несуразности. осознание неизбежной цикличности накрывает гораздо позже ожидаемого, и эта незавершённость просто разъедает изнутри заочно, словно деструктивный алгоритм, хорошо спланированный наперёд; ощущение какой-то двойственности и наполненности посторонними фактами появляется значительно раньше, по щелчку и с хрустящей оттяжкой — справедливая затрещина, – ровно как и чувство, подлинно эквивалентное тому, как от внутренней полиморфии мыслей и образов отгрызают рваные куски, вылизывая их, тщательно пережёвывая, перемалывая, нарушая целостную организацию логического (казалось бы) пазла, а затем раскладывают обратно по местам обновлёнными и отравленными. всё, о чём говорит чимин, было известно уже давно — нашёптано чужими голосами, остаточно накоплено в резервуарах памяти, и никакое отрицание, каким бы сильным и явственным оно ни было, никак не отменит уже существующей правды. чонгук чувствует, как собственное лицо под маской наливается кровью, сердечный ритм заходится быстрее, ещё и ещё, пускаясь в галоп, и раздражённые нервные скопления на кончиках пальцев заставляют сжимать ладони в кулаки. он злится на чимина, на весь окружающий мир, но больше всего на себя самого, вынудившего рассказывать всё это, выворачивать душу наизнанку и доставать оттуда обуглившиеся воспоминания. хочется превратить все слова в какую-то фонетическую иллюзию, рассеять их фантомом и оставить в этой тёмной комнате, сбежав куда-нибудь подальше, но ничего подобного он предпринять не успевает — чимин в очередной раз умоляет прекратить, кромсает пополам острым взглядом мутных чёрных зрачков, а затем поднимается с дивана, чтобы поскорее уйти. чонгук переключается в режим автопилота, совершая фотонный скачок — избитая формальность, — рискуя похоронить себя заживо, просчитавшись с цикличностью возможного исхода, но нужный момент не упускает. не долго думая, подрывается с дивана следом, уничтожая расстояние в несколько шагов и останавливая чимина перед самой дверью. просто хватает за руку и тянет на себя одним точным движением, разворачивая и заключая в объятия. крепкие и осаждающие, чтобы на шумном выдохе отвоевать всего полминуты. — перестань винить себя в чём-либо. я знаю, что ты настоящий, и что красивая обёртка — это не то, что тебя характеризует. каждый поступок, каким бы он ни был, несёт за собой последствия, но в каждом последствии есть своя правда. твоя правда в том, чтобы быть. нужно учиться просто быть, а не казаться, чимин-щи. — у чонгука голос вот-вот оборвётся, и он замолкает вовремя, разжимая объятия, но не отпуская полностью. в какое-то мгновение ему чудится, что чимин дрожит или пытается сдержать слёзы, но он позволяет себе отыскать в темноте затуманенный влагой взгляд. — тебе нужно успокоиться. можешь побыть здесь, а я уйду, не стану надоедать, не бойся. неконтролируемая слабость просачивается в колени, абсорбирует каждую мышцу, когда чонгук тихонько закрывает за собой дверь и действительно уходит. какое-то странное чувство жжёт изнутри, в самой глотке, и желание залить этот пожар спиртным возрастает прямо пропорционально желанию сгореть вовсе — такой себе симбиоз, что быстро находит воплощение в действиях. чонгук возвращается в зал, по пути подхватывая со столика бокал с шампанским и выпивая залпом. он терпеть не может шампанское, приторно кислое и созданное лишь для особых случаев. сейчас бы соджу в какой-нибудь дешёвой забегаловке, но путь слишком долгий, а сил уже не осталось — постоянное существование где-то посередине, бесконечные клише и слишком закономерные итоги вытрясли без остатка. в тот момент, когда лениво стаскивает с лица маску и идёт к лифту, чонгук ощущает себя настолько опустошённым, что готов закрыть глаза прямо в длинном коридоре, скатиться по стене и превратиться в абсолютное ничто, став метафорой полнейшего отсутствия, но тупая уверенность в завтрашнем дне полыхает где-то впереди, заставляя передвигать ногами в поисках аварийного выхода. светящиеся цифры, что отсчитывают этажи, меняются слишком медленно. чонгуку кажется, что время ожидания тянется непозволительно долго, и лифт явно запаздывает, словно насмехаясь и нарочно испытывая прочность и без того натянутых до предела нервов. он мнётся в пустом коридоре, чувствуя, как сердце громко ухает в такт звонко разъезжающимся хромированным дверям, а затем стремительно падает вниз, когда его вдруг зовут по имени — к превеликому разочарованию, лифт оказывается вовсе не пустым, и чонгук не вовремя вспоминает, что держит маску в руке, и та беспорядочно болтается на чёрных атласных ленточках, уже не нужная и совсем не интригующая. возможно, будь эта маска на лице, шанс ускользнуть незамеченным выровнялся бы до обнадёживающих пятьдесят на пятьдесят, впрочем, больше всего чонгуку хотелось бы сбежать не от других, а от самого себя — вечно беспокойного и ищущего приключений. раздумывать долго не приходится, его окликают уже дважды, и он заходит в лифт, растягивая губы в вынужденной улыбке. небольшая компания из четырёх человек, из которых чонгук знает лишь одного, явно подвыпившая и расслабившаяся от брендового шампанского, настойчиво зовёт продолжить вечер, переместившись в какой-нибудь уютный бар. у него в голове поверх желания напиться громоздким абразивом нарастают навязчивые мысли о чимине, но в так удачно подвернувшейся возможности он видит вероятность взаимоисключения, поэтому соглашается после недолгих раздумий. атласная маска с кружевной каймой предсказуемо летит в близстоящую урну, а чонгук едет в бар с новой малознакомой компанией, чтобы просидеть там до глубокой ночи. даже телефон выключает — наивная попытка уберечь себя от того, чтобы не начать названивать чимину, напившись до беспамятства. правда, в тот момент, когда чонгук уже почти перестаёт слышать чужой смех совсем рядом, рискуя вовсе увязнуть в шуме незнакомых голосов, переплетающихся с музыкой, лицо чимина мерещится ему на дне бокала — такое же глянцево-золотое, как и солодовый виски, что красиво светится между стеклянных граней. зазывает, всплывая на поверхность и поднимая с глубин потопленные стандарты, награждает их новыми значениями, обесценивая и вновь наделяя званиями — утопическая химера — и чонгук уже усмехается в ответ, понимая, что никаким алкоголем не вытравить из головы настойчивый образ, ведь он сам вогнал его туда и выгравировал на подкорках сознания. насколько же навязчивым он был в последнее время? сколько раз позволял себе переходить невидимые, но такие очевидные границы, пересекал черту и напрашивался на грубость? неужели чимин так сильно его ненавидит, что готов сбежать при первом же удобном случае?.. мысли неконтролируемо расползаются, множатся, открывая настоящую червоточину, внутри которой та самая бездна, сплошное ничто, пугающее своей неопределённостью и вызывающее у чонгука неподдельный страх. он боится быть не отвергнутым, не услышать в ответ грубое слово — куда больше пугает мысль, что чимина воротит от одного лишь его вида, и что после сегодняшнего вечера тот сделает всё, только бы не пересекаться в дальнейшем, станет избегать с ещё бо́льшей очевидностью. из всех возможных мест чонгуку катастрофически сильно хочется оказаться рядом с ним, и то обстоятельство, что чимин не подпускает ближе и даже не хочет дать ни малейшего шанса, бьёт неожиданно больно, заставляя почувствовать себя ничтожно бессильным и ни на что не годным. вместо того, чтобы забыться, чонгука захлёстывает сполна, и не получается даже напиться до чёртиков, лишь бы наконец перестать думать. после нескольких бокалов крепкого виски он ускользает из бара, осознав всю бесполезность выдуманного гешефта... ...новая квартира слишком большая и пустая. чон долго стоит возле окна, наблюдая не меняющуюся картинку ночного города, безуспешно пытается не гадать о том, добрался ли чимин домой и что он сейчас делает, а после, когда на место непропорциональных размышлений приходит ощущение предсказуемо нахлынувшей апатии, заползает в кровать, такую же огромную, как всё пространство вокруг. чонгука вымывает на берег собственного бессилия, и последнее, о чём он успевает подумать, прежде чем уснуть на обрывке ночи — решение ждать. чего именно, не знает сам, но эта мысль даётся чонгуку с невероятным трудом, вымученно и из последних сил. просыпается чон не от противного писка будильника и даже, как бывает часто, не от настойчивой мелодии входящего, играющей по десятому кругу — в квартире тихо настолько, что пустота кажется почти осязаемой и давит на обездвиженное апатией тело с силой в тысячу атмосфер. сначала он открывает глаза, сквозь мутную пелену различая перед собой высокий потолок приятного пудрового оттенка и не сразу осознавая, где находится, потому что заочно ожидал увидеть растрескавшуюся охру — слишком привык к своей прежней съемной берлоге, и подсознание на уровне подспудных ощущений по-прежнему уносит туда. ещё вчера вечером чудилось, будто совсем не пьян, но расшатанная координация и ноющая боль где-то в затылке недвусмысленно напоминают — с виски явно перебрал, чон чонгук. хочется вновь закрыть глаза и провалиться в спасительный бесцветный сон, плавая в вязкой аморфности на изнанке собственного подсознания, чтобы не думать ни о чём, но вопреки этому эгоистичному желанию он всё же заставляет себя двигаться, сначала понемногу, перекатываясь на другой бок, затем усаживаясь и окончательно разлепляя заспанные глаза. после такого вынужденного пробуждения чонгук обнаруживает, что так и уснул одетым, в рубашке и брюках, но не помнит, как именно это случилось. пиджак валяется на полу, рядом с кроватью, здесь же, в форме опрокинутых лодок, нашли своё последнее пристанище и лакированные туфли, уже не новые и некрасиво поцарапанные. испорченная обувь и помятый костюм чонгука заботят в самую последнюю очередь, когда он сползает с кровати и, подняв пиджак, небрежно бросает его в сгрудившееся одеяло, правда, прежде вытащив из кармана мобильный. причина отягощающей тишины находится довольно быстро — телефон отключен давно, оттого и молчит, несчастный. где-то на краю очнувшегося после глубоко сна сознания заманчиво маячит мысль, чтобы запихнуть его под подушку, но чонгук пересиливает себя, включает смартфон, тут же понимая, что пробыл в отключке до одиннадцати часов утра и благополучно опоздал на запланированную встречу, не катастрофически важную, но пропущенную самым бессовестным образом. однако выражение его лица меняется в тот момент, когда на экране выскакивает непрочитанное сообщение от чимина, и палец тут же машинально смахивает по сенсорному экрану, в то время как что-то, обычно именуемое нехорошим предчувствием, неприятно холодит в ладонях и подговаривает не читать. но это ощущение не успевает вырасти до определённых масштабов, вылиться во что-то более существенное, и чонгук невольно пробегает взглядом по тексту несколько раз подряд, недоверчиво и с подозрением, всё ещё не в состоянии поверить, что ему не померещилось и что всё это — не сон во сне. чимин сам зовёт приехать к нему домой. к нему. домой. события прошлого вечера роятся в голове сбивчивыми мыслями, вгоняя в какой-то подавляющий невроз, вызванный полнейшей неопределённостью — чонгук раздваивается, рискуя сорваться с места прямо сейчас, но при этом отчаянно пытаясь заглушить в себе проснувшееся раздражение и вспомнить о вчерашнем обещании, данном самому себе. ведь твёрдо решил ждать, перестать быть таким навязчивым и утихомириться, оставив чимина в покое. правда, остаточная реакция на этот посыл совести и здравого смысла запаздывает с лихвой, потому что чонгук уже не задумывается, когда пишет ответ и сообщает, что скоро приедет. застряв в ду́ше гораздо дольше запланированного, он компенсирует потраченное время быстрыми сборами и с выбором одежды не изощряется — в чёрной безразмерной толстовке поверх футболки и драных джинсах привычнее всего. когда чонгук спустя час вылезает из такси, припаркованного напротив заведения с белыми японскими иероглифами на вывеске, то мысленно хвалит себя, что не забыл накинуть кожанку, потому что на улице дождь, но тут же забирает свои слова обратно, глядя на белые кроссовки — максимальный уровень глупости. тем не менее, от круглосуточного ресторанчика до дома чимина он решает дойти пешком, только натягивает капюшон толстовки и плотнее прижимает к себе большой бумажный пакет с купленной едой. перед дверями заветной квартиры чонгук стоит несколько долгих минут. совершенно некстати в голову влезают мысли о ким тэхёне, и рука непроизвольно зависает над кнопкой звонка — не искать подвоха не получается от слова «совсем», и остаётся лишь наивно надеяться, что чимин дома один, задвинув куда подальше все громоздкие противоречия. торопливо стряхнув с куртки крупные капли дождя, он всё же жмёт на звонок решительно и отступает на шаг назад. чонгук путается в собственных ощущениях, не в состоянии дать определение тому странному чувству, от которого неконтролируемо колотится сердце, захлёстнутое в мёртвую петлю, но в одном он уверен безошибочно — его личная зона турбулентности находится рядом с чимином, и каждый раз, врываясь в это смертельное пространство, риск потерпеть крушение и разлететься на ошмётки возрастает в геометрической прогрессии. впрочем, задуматься о своём поведении он не успевает, так как дверь, наконец, открывается, и в проёме появляется чимин, который тут же отступает в сторону на полшага и приглашает войти. чонгук никогда не считал себя заядлым реалистом, но сейчас, оказавшись на пороге заветной квартиры — ведь мог только мечтать о подобном, — он готов обручиться с такой реальностью и остаться в ней навсегда, поверив в собственную удачу и новую расстановку приоритетов. под ненавязчивое «здравствуй», брошенное в ответ вместе с доброжелательной улыбкой, он проходит в квартиру, глядя прямо на чимина в упор, открыто и без утайки, словно между ними нет и никогда не было никаких недомолвок. тут же замечает лёгкий макияж на гладком лице, небрежно откинутые назад пшеничные пряди волос, открывающие лоб, и в который раз думает о том, что чимин до одури красив — его яркий ультрамариновый свитер вспыхивает ослепительным пятном на фоне светлой, просторной прихожей, и на палитре чонгуковых чувств и эмоций случается очередная путаница. — я не заметил, что идёт дождь... сильно промок? если нужна сменная одежда, я поищу. пока хочешь чай, кофе? или что-нибудь крепкое? — блондин, кажется, разглядывает украдкой, прежде чем проводить вглубь просторной квартиры. — да, на улице дождь, извини за грязь. — чонгук усмехается чуть виновато, когда ставит подмокший пакет на пол, чтобы аккуратно разуться, стараясь не наследить, и снять кожанку, с которой на глянцевитый паркет уже скатилось несколько крупных капель воды. затем скидывает капюшон толстовки и встряхивает мокрой чёлкой, тут же убирая её с лица и приглаживая назад раскрытой ладонью, при этом несколько секунд обдумывая мысль о предложенной сменной одежде. натянуть на себя свитер или рубашку чимина — просто верх всех фетишистских фантазий, слишком заманчивая провокация, но чонгук отмахивается вежливо, хотя и с долей некоторого сожаления, добавляя, что всё в порядке. — но вот от кофе не отказался бы. спасибо. подхватывая пакет с пола, чон идёт следом в большую гостиную, наполненную светом и блеском, поглощаемым и отражаемым всеми поверхностями — такая просторная и уютная квартира чимину под стать, дышащая великолепием и излучающая роскошь, прямо как её обитатель. во всём этом лоснящемся порядком и аккуратностью пространстве чонгук предсказуемо чувствует себя лишним, каким-то мутным пятном на зеркале и полнейшим несоответствием, а в голове тут же всплывают слова чимина о том, что он не пускает к себе в дом кого попало, и сковывающее чувство неловкости обездвиживает на пару долгих мгновений, заставляя замереть где-то на середине пушистого ковра. — не знаю, любишь ли ты суши, но по дороге попался японский ресторанчик, и я подумал, что мы могли бы пообедать вместе. — с этими словами он вручает чимину большой бумажный пакет, изрядно подмоченный дождём, и уже собирается присесть на диван, но останавливается, пытаясь за добродушной усмешкой скрыть так предательски появившуюся нерешительность. подобного рода стеснительность чонгуку вовсе несвойственна, но сейчас в замешательство его вгоняет даже отсутствие складок на обивке дивана, и подспудный страх нарушить эту идеальность, что царит во всём окружающем пространстве, вынуждает смотреть только на чимина, разглядывать так, словно это их первая встреча. все слова, сказанные прошлым вечером, кажется, напрочь стираются из подсознательных резервуаров, ускользают из памяти, и их место занимает какое-то неопределённое чувство приятной тревоги. вновь находиться с чимином наедине, у него дома, оказывается, слишком волнительно. — да. я люблю суши, и уже давно их не ел. предвкушаю, что в японии мы суши объедимся. — помятый пакет в маленьких ладонях чимина, едва выглядывающих из рукавов его свитера, кажется просто огромным, но сам он такой домашний и уютный, когда озаряет момент своей радушной улыбкой и внимательностью. — кофе с молоком? сколько сахара? хорошее настроение блондина — искренняя непредвзятость, лишённая даже намёка на притворство, и чонгук подспудно надеялся на подобную реакцию, но никак не ожидал, что вся прежняя неловкость может испариться в один момент. слишком легко и просто, однако коварные подозрения не успевают прокрасться в голову и абсорбировать мысли под своим началом, потому что чонгук теряется окончательно, сражённый наповал, когда маленькая ладошка чимина вдруг ложится на плечо в императивном жесте, подталкивая к дивану и принуждая, наконец, усесться. — без молока, сахара поменьше, а кофе покрепче, если можно. но я выпью любой кофе, который ты приготовишь. — чон и не подозревал, что может быть таким слабым, и от осознания того, что сейчас выглядит как глупый влюблённый мальчишка, контур его губ неконтролируемо расползается в широкой улыбке, которую он тут же торопится скрыть, отводя взгляд в сторону. даже шутка чимина про японию и суши кажется ему чем-то сверхъестественным, и впервые за долгое время чонгук, пожалуй, доволен собой беспредельно. всё же, идея заглянуть в ресторан была просто отличной. прежде чем упорхнуть в кухню, чимин босыми ногами измеряет пространство от одного шкафа к другому, выискивая что-то, и когда возвращается к чонгуку, всё ещё таская с собой пакет с едой, кладёт на подлокотник дивана аккуратно свёрнутое полотенце, бросая взгляд многозначительный. когда же блондин, наконец, уходит, оставляя в одиночестве в большой гостиной, чонгук выдыхает с некоторым облегчением, впервые позволяя себе проявить вполне оправданное любопытство и оглядываясь по сторонам. его раскрытая ладонь медленно скользит по мягкой и гладкой обивке дивана, когда он наслаждается присутствием в этой квартире и прислушивается к шелестящему шуму, что доносится из кухни. хочется подорваться и пойти туда, к чимину, но чонгук одёргивает себя вовремя, едва усмиряя свой внутренний голос, постоянно подталкивающий совершать какие-то опрометчивые поступки. подумав немного, он берёт полотенце, так заботливо оставленное на широком подлокотнике, и накидывает на голову, вытирая мокрые волосы — запах шампуня, оживлённый дождевой влагой, тут же переплетается со свежестью кондиционера для белья, и чонгук не может удержаться, чтобы не представить, что именно так пахнут все вещи в шкафу чимина. ощущает себя каким-то фетишистом, чёртовым сталкером, но ничего не может поделать с одолевающими чувствами, вдыхает приятный запах с блаженством, так и продолжая сидеть с полотенцем на голове, даже когда в комнату возвращается чимин, который держит в руках разнос с едой. чонгук встречает его неизменной улыбкой, в очередной раз невольно думая, что тот непозволительно красивый даже в широком свитере с длинными рукавами. пожалуй, намного красивее, чем в брендовом пиджаке и с безукоризненной укладкой, только вышедший из какого-нибудь салона лишь для селебрити высшего сорта. у чимина особенная, естественная красота, которую не перекрыть никаким макияжем, никакими фирменными вещами, и чонгук глядит на него с нескрываемым обожанием, наблюдая, как тот ставит разнос на низенький столик для напитков. — в сообщении ты сказал, что хотел бы поговорить о работе, но обсуждать особо нечего. я только покажу тебе несколько фотографий, и тогда ты сразу поймёшь, зачем нам нужно именно на хоккайдо. и ещё… не будешь против, если я закажу билеты? надеюсь, ты не собираешься лететь в японию отдельным рейсом?.. — на губах чонгука всё та же мягко очерченная улыбка, но в голосе слышатся нотки сомнения, когда он смотрит с какой-то неприкрытой надеждой, одновременно боясь и желая поскорее услышать ответ и мысли чимина относительно предстоящей поездки. — заинтриговал. кофе скоро будет готов, а пока может покажешь фотографии? возможно, они действительно стоят того, чтобы ехать так далеко. — чимин возится с салфетками, оставляет несколько перед своим гостем, складывая их треугольничками, и проделывает то же самое ещё раз, пока чонгук своими словами не вызывает недоумение в его медовых глазах, и блондин усмехается как-то по-доброму, очевидно, воспринимая сказанное как невероятную глупость. — в первую очередь, это работа. ты думаешь, я стану тебя избегать, отходить за километр, лететь другим рейсом и отселяться не то что в отдельный номер, а в другой отель, лишь бы не находиться рядом с тобой? ну серьёзно. можешь заказать билеты, но свой я оплачу сам. — именно об этом я и думал, да. боялся, что ты станешь избегать, мало того, ещё решишь разорвать контракт, лишь бы только со мной не пересекаться. но, видимо, я слишком себя переоцениваю. — чонгук посмеивается тихо, поворачиваясь к блондину полубоком, когда тот усаживается рядом. — перелёт оплачивается компанией, самим придётся заплатить только за пребывание в отеле. кроме нас будут присутствовать ещё два человека, но я хотел бы обойтись без них, конечно. на все сборы, съёмки и обратный путь отведена неделя, вылетаем через четыре дня. такое расписание тебе подходит? а теперь, собственно, причина того, для чего нам нужно тащиться аж на хоккайдо. — опуская долгие объяснения, чонгук шарит по карманам, не сразу отыскивая свой телефон, но когда мобильный оказывается в руках, он скидывает влажное полотенце с головы, пододвигается к чимину ближе, одним движением сокращая расстояние и усаживаясь почти вплотную. кажется, не замечает совершенно (или только делает вид), что задевает чимина локтем и касается его ноги своим коленом, обнажённым рваными джинсами, и с абсолютно непринуждённым видом показывает несколько фотографий на телефоне — заснеженное плоскогорье и высокие сосны, ровные и прямые, верхушками достигающие неба цвета прозрачной лазури, что светится в ярких солнечных лучах и переливается радужным спектром, ослепляя. позволяет чимину отвлечься лишь на пару минут, потому что свисток на чайнике вопит слишком громко, а после рассказывает о том, что это волшебство именуют кристальным снегом, и такое явление можно наблюдать лишь в горах, где воздух чистый, морозный, где пушистая снежная пыль осыпается с деревьев, и кажется, что солнце поднимается выше, щедро обнимая своим светом и позволяя почувствовать себя словно в сказке. нечто подобное можно смело назвать мечтой, запредельной и случающейся лишь раз в жизни, потому что некоторые чувства не поддаются повторению и могут быть испытаны только однажды. чонгук рассказывает долго, возможно, дольше, чем требуется, даже показывает чимину коротенькое видео, снятое где-то на хоккайдо, а затем поворачивается к нему с задумчивой улыбкой и обнаруживает, что невольно подвинулся ещё ближе. внимательный взгляд замирает в молчании и соскальзывает ниже, отпечатываясь на пухлых губах, чуть приоткрытых и невероятно привлекательных, когда все слова про волшебный кристальный снег растворяются где-то на краю сознания, тают в ощущениях, спутанных силой притяжения, которой чонгук поддаётся слепо. смахивая фото и все вкладки на экране телефона, он открывает таймер и ставит интервал в пять минут, а затем вновь переводит взгляд на блондина и смотрит всё так же пристально, но с какой-то осторожностью — лишённый прежней настойчивости, он наклоняется ближе, медленно и неторопливо, словно спрашивая разрешения, и машинально нажимает на плей, запуская обратный отсчёт ровно за секунду до того, как почти невесомо накрывает губы чимина своими, высушенными жарким дыханием. у чонгука, похоже, напрочь отсутствует инстинкт самосохранения. его штормит на поворотах, носит по замкнувшемуся кругу, что стремительно сужается в одной точке, в эпицентре которой чимин и его блестящий обсидиановый взгляд, готовый свести с ума, если смотреть в ответ слишком долго. но свой рубикон чонгук пересёк давно, все гребни реальности свёл в одну заносчивую тучность мыслей, превысив лимит дозволенности желаний — добровольно обрёк себя на бутафорию бесчисленных попыток в отчаянном стремлении к невозможному. воспоминание о заключенном споре накрывает неожиданно, переплавляет весь кристальный снег, и талая масса заполняет пусто́ты, образовавшиеся в подсознании, лишая возможности дальнейших размышлений — чонгук вслепую идёт на поводу у собственного нетерпения, рискуя вновь нарваться на неизменную холодность и быть отвергнутым в очередной раз. однако место бесцеремонной настойчивости занимает медлительная осторожность, он не торопится с действиями, подспудно ожидая, что его сейчас оттолкнут и в лучшем случае не выставят за дверь за такую вольность. но когда ничего подобного не происходит, чон готов поклясться, что чимин едва приоткрывает губы, позволяя и отвечая на поцелуй, и даже если всё это чудится, он ловит настоящий катарсис, выдыхая горячо и прерывисто. не верит в происходящее и, будто желая убедиться в реальности своих ощущений, целует ещё и ещё, осторожно и ненавязчиво, откладывая телефон на журнальный столик — бомба замедленного действия, ведущая обратный отсчёт и дробящая секунды на мгновения. чимин домашний, воздушный в мягком свитере, обволакивающем ультрамариновой теплотой, и чонгуку до одури хочется запустить свои ладони в вязаную хлябь, чтобы ощутить это тепло на кончиках пальцев. мимолётное желание быстро воплощается в действие, когда его рука скользит по предплечью блондина, вниз по рукаву, и крадётся между складок широкого свитера, замирая на талии и сминая пушистую ангору — в своей чёрной безразмерной толстовке с мокрым капюшоном и влажными взъерошенными волосами чонгук вклинивается полнейшим несоответствием, но приобнимает чимина и притягивает к себе ещё ближе, насколько это вообще допустимо. прикрывает глаза, чувствуя, как в мутной темноте под дрожащими веками пульсируют яркие вспышки какого-то дикого восторга, от которого дыхание забивает в штопор — неконтролируемое падение по крутой спирали, — и мажет раскрытой ладонью по гладкой щеке, соскальзывая на шею и уже не позволяя отстраниться. почти невинное касание губами довольно предсказуемо теряет свою кротость, когда чонгук распаляется быстро и через пару минут углубляет поцелуй, обнимая крепче, настойчивее, но всё ещё с какой-то осторожной сдержанностью проникая языком в рот чимина и бесстыже опошляя момент. слишком провокационно, но до сумасшествия заманчиво, чтобы остановиться на этом. точка невозврата, кажется, проносится где-то мимо, и чонгук игнорирует её в упор, когда спиной впечатывается в мягкую обивку дивана и тянет чимина на себя, одной рукой крепко обхватывая вокруг талии и чуть приподнимая. другая же рука одним движением цепляет его ногу, чтобы уже в следующее мгновение усадить к себе на колени, не разрывая влажный и горячий поцелуй. от переизбытка эмоций чонгук готов задохнуться, впасть в восторженную летаргию, и у него в подсознании случается настоящий коллапс, ведь целовать чимина вот так, жадно красть каждый его выдох и запечатывать своими губами просто немыслимо и слишком фантастично. о чём-то подобном чонгук мог только мечтать, и теперь, удерживая его в своих крепких объятиях, может прижимать к себе лишь сильнее, отчаянно желая похитить время или обернуть минуты вспять прежде, чем таймер остановится и обрушит эту реальность, в которую он, словно умалишённый, так стремился попасть. спровоцированный чонгуком поцелуй, мокрый и развязный, приобретает масштабы какого-то утопического безумия — он таки задыхается от переизбытка ощущений, впивается в пухлые губы снова и снова, подменяя спасительный кислород жарким дыханием чимина и наслаждаясь этим садизмом сполна. где-то на задворках сознания, затуманенного целым спектром ошеломляющих эмоций, на опережение всё ещё продолжает маячить мысль о том, что вот сейчас его наконец-то оттолкнут, отрезвят горячей пощёчиной и вернут в предыдущую реальность, но этого не происходит ни в следующее мгновение, ни после. чимин не сопротивляется, напротив, с какой-то лёгкостью залезает на колени и даже подаётся навстречу — его тёплые ладони ложатся на плечи, задевают подмоченный дождём капюшон, и чонгук застревает где-то в межпространственном состоянии, всё ещё силясь поверить, что это происходит на самом деле. пяти минут слишком мало и одновременно катастрофически много, чтобы потерять и без того шаткий контроль, окончательно слететь с катушек и вычудить что-то ещё более безумное, хотя сейчас, прижимая чимина к себе, чонгуку кажется, что ничего безумнее быть уже не может. ему до одури хочется забраться ладонями под мешающий свитер, и от этого одолевающего желания становится очень жарко, но он мысленно бьёт себя наотмашь и крепко сжимает в пальцах мягкую ангоровую шерсть, отчаянно пытаясь обуздать своё безумное нетерпение. оно поджигает каждую мышцу в скованном теле, словно фитиль зажигалки, занесённой над взрывоопасным веществом, отдаётся тянущим напряжением в животе и мигает под закрытыми веками аварийной сиреной, прямо в лицо бросая последний шанс и призывая опомниться. чонгук же упёртый до невозможности, продолжает испытывать навыки самоконтроля, когда сцепляет пальцы на бёдрах чимина и открывает глаза, чтобы расфокусированным взглядом запечатлеть каждую эмоцию на его лице. поцелуй прерывается лишь на какую-то долю секунды, чтобы сделать вынужденный вдох и вновь с жадностью впиться в алеющие губы — влажные и мягкие, — и чонгук совсем не хочет задумываться о том, что между ними происходит. он чувствует это всеми обострёнными рецепторами, осязает в прерывистом выдохе, ощущает, когда чимин отвечает, проскальзывая в рот горячим языком и сжимая ладошки на плечах — то ли в собственной квартире набрался смелости, то ли чонгук оказался настойчивым до невозможности и таки добился своего, пошатнув напускную холодность белокурого принца. короткий сигнал, похожий на писк будильника, раздаётся где-то совсем рядом, и понимание того, что это прозвенел таймер, достигает чонгука с заметным опозданием. он игнорирует время, продолжая целовать чимина ещё целую минуту и прижимая к себе сильнее, скользит раскрытой ладонью по его спине, но в конце концов едва находит в себе последние остатки самообладания, чтобы оборвать поцелуй первым. возможно, вскоре он пожалеет об этом очень сильно, но сейчас, выдыхая шумно и безуспешно пытаясь унять бешено стучащий пульс, колотящий по вискам отмеренной дробью, чонгук крепко обнимает блондина обеими руками и утыкается носом в изгиб его шеи, очерчивая губами ключичную впадину, обнажённую широкой горловиной сползшего свитера, и замирает, прикрывая глаза. распалившееся тело безбашенно требует продолжения, покрывается мелкой дрожью и жаркой испариной, но разум отговаривает, кричит обратное, и он сдаётся, жадно втягивая носом слабый шлейф парфюма, осевшего на бархатной шее чимина — от него чонгуку нужен не только секс, и даже если они могли бы продолжить прямо на этом диване, странное ощущение незавершённости вклинивается предательски, подбивая остановиться. в каждом действии чонгука откровенная провокация, каждый его поступок выходил за рамки нормальности, он забывал о том, что личное пространство должно оставаться личным, однако, несмотря на всё это, что-то по-прежнему мешает пустить на самотёк свои необузданные чувства. возможно, истинные причины найдутся позже, но чонгук меньше всего хотел бы причинить чимину боль, и осознание этого вынуждает осипшим голосом бормотать «ещё немного, всего пару минут», и обнимать с какой-то особой нежностью, прижимаясь щекой к плечу и всё ещё пытаясь успокоить взбесившееся сердце. — ты невозможно упёртый и наглый, чонгук... продолжаешь бездумно стоять на своём. — чимин шепчет в ответ совсем тихо, таким же осевшим и хриплым голосом, в самое ухо, щекой касаясь виска чонгука и пальцами мягко перебирая волосы на его затылке, будто успокаивая, как маленького ребёнка. то, что происходит сейчас, такое хрупкое, готовое вот-вот разрушиться, и неожиданно даже для самого себя он тоже хочет дать этому мгновению больше времени. — невыносимый. лавина космического беззвучия остаточно накрывает испещрённое дырами подсознание одним сокрушительным, взвихренным потоком. чонгук ощущает себя каким-то межгалактическим спутником, которого столкнули с прежней орбиты и обрекли на бесконечное падение, но это приятно настолько, что в приступе неконтролируемой нежности хочется рассыпаться частичками мелкой дрожи. он прячет лицо на чиминовой шее, ведёт носом по бархатистой коже ещё и ещё, втягивая сладковатый аромат парфюма — так пахнет его личная точка невозврата — и едва ли может утихомирить ту громкую барабанную дробь, что гулом отбивает где-то на темечке. там, где маленькие пальцы блондина с успокоительной мягкостью перебирают влажные пряди волос, поглаживают, подчиняя вместе с тихим шёпотом — голос чимина над самым ухом совсем не давит на тишину, а синхронно держит на плаву и убаюкивает, отзываясь благоговейной теплотой где-то на уровне солнечного сплетения. в этот момент чонгуку хорошо до умопомрачения, настолько, что даже становится страшно, и он обнимает чимина обеими руками ещё крепче, прижимает к себе и отпускать не собирается, млея от лёгкого касания его тёплой щеки, окрашенной персиковым румянцем. требуется несколько долгих минут, чтобы немного очнуться и вернуть расшатанную способность говорить, не заикаясь, потому что от переизбытка эмоций голос задрожит бесконтрольно. задумываться о том, что будет дальше, не хочется совершенно, чонгук с наивным отчаянием хватается за мгновение, путается пальцами в вязаном свитере, сминая пушистую мягкость, и кладёт ладони на талию чимина, наконец, едва отстраняясь, чтобы взглянуть в его лицо. от долгого и жаркого поцелуя на губах полыхает пожар, собственное дыхание — неровное и через раз — ощущается порывами пустынного ветра, иссушает пыльным суховеем, и чонгук машинально проводит кончиком языка по верхней губе, глядя прямо в кофейную гущу чиминовых глаз. пытается считать каждую эмоцию, каждый дрожащий под алебастровой кожей нерв, разгадать, о чём сейчас думает сам чимин и думает ли вообще, но надобность в этом отпадает резко, когда чонгук заново ощущает трепетное прикосновение его пальцев, что по-прежнему лежат на плечах. не требуется лживая видимость гармонии, чтобы поймать то мимолётное и непрочное, задевающее душевные струны — что-то внутри звёздного мальчика дрогнуло, изменилось, пошатнулось. и чонгук готов поклясться в своей правоте в этот самый момент, который нещадно ускользает и истончает временные границы. контур губ расплывается в многозначительной улыбке, и он тут же пытается её скрыть, чтобы точно не схлопотать пощёчину. мягко и осторожно отнимая от себя одну руку чимина, он прижимается щекой к его ладони, словно бездомный пёс, просящий ласки, и прикрывает глаза, выдыхая шумно и медленно. — и что же ты будешь делать со мной, чимин-щи? с таким упёртым, наглым и невыносимым? надеюсь, не выставишь за дверь? на улице всё ещё идёт дождь… и я не успел попробовать приготовленный тобой кофе. можешь подать чашку, пожалуйста? — чонгук в самом деле наглый и бессовестный, и в лукавом прищуре его глаз пляшут бесы, когда он смотрит снизу вверх и без всякого стеснения возвращает свои руки на талию чимина, удерживая крепко и будто вовсе не собираясь отпускать со своих коленей. слишком долго и трепетно он желал этого, и после всего случившегося теперь останавливаться уж точно не собирается, потому что чимин наконец-то в его руках — пусть не по собственной воле, а из-за случайного спора, но чонгук преисполнен уверенности, что кроме этой причины есть что-то ещё. что-то, чего он не может разглядеть в его взгляде, в осторожных, сдержанных жестах, но о чём хочет догадываться, искать между строк и наивно надеяться. — но ты заслуживаешь как раз того, чтобы отправиться на улицу прямо сейчас. — блондин улыбается слабо и неприкрыто флиртует, когда взгляд не отводит намеренно и мягким тембром своего голоса разглаживает прежние углы несостоявшихся обстоятельств, когда между ним и чонгуком разверзалась бездонная пропасть. — может, попробуешь взять чашку сам? — лукавит, ведь знает, что удерживать его на коленях и наклоняться за чашкой совершенно неудобно, а это подразумевает выбор, однако скрытые догадки навязчиво роятся, предсказывая, что чонгук наверняка изловчится и в любом случае останется в выигрыше. — но я снова промокну под дождём… и у нас ещё есть кофе и суши. позволь побыть с тобой. ты ведь тоже хочешь, чтобы я остался ещё ненадолго. — чонгук раздумывает всего несколько секунд, глядя на блондина испытующе, с закравшейся в уголках губ хитрецой, прежде чем перехватить его запястья и притянуть ещё ближе. а чимин не вырывается, хоть и хитрит откровенно, безжалостно бросая перед чонгуком выбор, и тот даже подвисает на пару мгновений, но короткое замыкание и замешательство быстро сменяются уже привычной усмешкой, ибо ответ настолько очевиден, что он не утруждается озвучивать свои соображения, продолжая смотреть всё так же пристально. в лукавом прищуре оттенка пережжённого какао — неприкрытая уверенность, очередная дерзкая выходка распоясавшегося свободомыслия, и ладони по-прежнему покоятся на талии блондина, который, к некоторому удивлению чонгука, с коленей слезать не торопится. то ли испытывает расшатанное терпение и надломившееся чувство самоконтроля, то ли растерян до предела, забылся, позволив себе быть таким противоречивым. чимин путает все мысли, подчиняя каждую из них и обращая против себя — в подкорки сознания въелся невыводимо — и чонгук не может от него оторваться, потому что уже покорён и порабощён безвозвратно. — ты ведь понимаешь, что это ничего не значит? — и всё же, контур улыбки понемногу исчезает с лица чимина, который смотрит серьёзно несколько секунд и молчит, но в итоге не может обойтись без своей напускной холодности и уколоть, сделав больно и себе тоже. — всего лишь глупый спор. и у тебя был шанс воспользоваться моим телом, вот же я, перед тобой, не сопротивляюсь даже. но ты не стал. решил отложить на потом? чимин уже собирается слезть с коленей, да только чонгук совсем рехнулся, наверное, ведь сохранять деланное спокойствие сейчас не может — его ломает от желания вновь смять в поцелуе пухлые губы, всё ещё влажные и до одури соблазнительные, когда он прихватывает чимина одной рукой за талию, чтобы опрокинуть на спину и завалить на диван, подминая под себя. лицезреть его лицо в такой непозволительной близости, кончиками пальцев касаясь гладкой щеки и соскальзывая ниже, по контуру точёного подбородка — настоящее сумасшествие, и чонгук задерживает дыхание, только бы вытерпеть, прикусывает собственные губы, чувствуя, как каждый импульс в напряжённом теле воспламеняется пожаром. игнорируя упирающиеся в грудь ладошки, он нависает сверху, вжимаясь локтем в мягкую обивку дивана и с трудом сохраняя шаткий контроль, чтобы не придавить чимина всем своим весом и не навалится с сумасшедшими поцелуями, спуская все рычаги и падая в режим автопилота. у чонгука в голове сплошное месиво из желаний, фантазий и вариаций, но без возможных последствий и предвиденных исходов — так далеко забегать ещё не научился. слова чимина о том, что всё это ничего не значит, разъедают дыру в подсознании, будто расползающаяся капля токсичного реагента, попавшая на чистый лист, и требуется целая минута, чтобы подобрать нужную комбинацию и деактивировать необратимый процесс разложения. пусть ненадолго, но достаточно и этого, лишь бы только вернуть способность сохранять целостность мысли. — да, верно, я отложил на потом. между нами всё равно что-то случится, рано или поздно, лишь вопрос времени. просто признай это, чимин. признайся самому себе, что тебя тоже ко мне тянет, или со всей силы врежь прямо сейчас и скажи, что сделал так, потому что я заслужил. — шёпот чонгука над самым ухом блондина сродни откровенному подстрекательству, и шестым чувством он слишком явно осязает, как в это мгновение чимин тает, обмякает от беспомощности и не может оттолкнуть, цепко сжимая в пальцах ткань его толстовки. он пугается собственных слов, которые пробегают по спине колючей дрожью, окатывают горячей волной и срываются жарким выдохом, опаляющим бархатную шею. мелодия дежавю ударяет по голове, когда перед затуманенными глазами секундной вспышкой всплывает первая встреча, теснота переполненного лифта и завороженный взгляд, упавший в глубину ключичной впадины. тогда чон смотрел на чимина точно так же, был загипнотизирован пульсирующей под шёлковой кожей веной, но сейчас желание поймать губами бешено стучащий пульс настолько бесконтрольное, что сопротивляться нет сил. и он целует мягко, с какой-то романтической нежностью, почти невесомо, словно касание крыльев бабочки, и замирает на пару мгновений, прежде чем убрать свои руки и отстранится. — знаю, что ты продолжишь сбегать от меня, как от прокажённого, станешь и дальше всячески убеждать, что между нами ничего быть не может. но я не хочу использовать тебя, чимин, разве до сих пор не понимаешь? чонгук уже не смотрит, боится, что в третий раз сдержаться не сможет. лишь улыбается как-то обречённо, когда выпрямляется и усаживается рядом, как ни в чём ни бывало, одёргивая толстовку и небрежно закатывая рукава до локтей. уже давно остывший кофе горчит на губах, но чон залпом выпивает половину — во рту сушит нещадно, и испепеляющая жаром буря быстро сменяется холодным ознобом, что въедается под кожу резким контрастом. ощущение вкуса настигает несколькими минутами позже, когда нерастворившийся сахар оседает на кончике языка пряным контрастом, создавая какое-то до странности необычное переплетение жжёных кофейных зёрен и приторной сладости. чонгук ловит себя на мысли, что этот кофе — лучший в его жизни. — однажды научу тебя готовить настоящий эспрессо, а ты поделишься со мной секретом своего божественного кофе, идёт? — поворачивается к чимину с самым непринуждённым видом, и эта резкая перемена даётся чонгуку с невероятным трудом. а после он вновь остаётся в гостиной один, но в этот раз отсутствие чимина не угнетает вовсе — чон пользуется моментом, шумно выдыхая с каким-то неподдельным облегчением и слишком отчётливо ощущая, как тяжесть собственных желаний значительно преобладает над мерой личной выдержки. размытое и неопределённое чувство, будто совершил какое-то ужасное преступление, накрывает с завидной цикличностью, всё прочнее вклиниваясь в подсознательные глубины и принуждая ждать расплаты за содеянное, которая последует неумолимо. что будет дальше, чонгук не знает, может лишь догадываться и предполагать, но все возможные исходы неизменно сводятся к одному — после всего случившегося чимин станет избегать ещё очевиднее. в этом он уверен так же явственно, как и в том, что между ними что-то изменилось, перешло на другую стадию, и даже если в построении логических цепочек чонгук не очень хорош, доказывать свою правоту он готов всячески, пусть даже для этого придётся стать эмпатом или развить в себе телепатические способности. держаться в стороне и наблюдать издалека больше нет сил, и ощутимо свежее воспоминание о горячих, пламенных губах чимина вживляется подкожно, электризуется высоковольтными разрядами; то, как смотрели влажные мутно-карие глаза, как дрожали на плечах маленькие пальцы, было слишком по-настоящему, и чонгук согласен хоть на святыни поклясться, что в тот самый момент чимин был с ним и для него. и дело не в самоуверенности даже, ведь такое хрупкое и нежное не спутать ни с чем и не скрыть за кружевной маской. он прислушивается осторожно к шорохам в кухне, борется с желанием пойти туда, а после изо всех оставшихся сил отчаянно старается на блондина не смотреть, когда тот наконец-то возвращается в гостиную с чашкой ароматного чая. они едят почти не разговаривая, и загадочная неловкость заливает пространство продолжительной тишиной. чонгук едва заметно улыбается, думая о том, что сейчас всё иначе, чем в тот раз, когда он спонтанно поцеловал чимина в коридоре. вместо обуревающего раздражения нескладные взгляды, вместо острых слов — однотонные реплики, и всё это вместе наталкивает на мысли лишь о том, что чимин гораздо мягче и изящнее, чем хочет казаться на самом деле, пряча свои истинные чувства и намерения за глянцевой оболочкой. чонгук всё ещё не может разгадать, что движет этим мальчиком, почему он такой пугливый и колючий, но одно знает наверняка — в чём бы ни была причина, это не имеет значения, потому что его упрямых усилий хватит на двоих, даже если острые колючки и шипы искромсают все руки в попытках обнять покрепче. прощание выходит коротким и неслаженным. после обеда чонгук сам говорит, что ему пора — остался бы ещё ненадолго, но слишком очевидна вся та неловкость, которая закралась в каждый жест, в каждый мимолётный взгляд шоколадных глаз чимина. решает оставить его одного, дать время подумать и собраться, благодарит за то, что пригласил в гости и под конец очень многозначительно обещает, что однажды зайдёт ещё. а затем без остатка растворяется в городской сырости, заполняет запахом дождя трепещущие в грудной клетке альвеолы, где на шёлковых крыльях бабочек порхает чувство какой-то блеющей радости, искреннего ребяческого восторга. домой чонгук возвращается запыхавшийся, в грязных кроссовках (потому что не пропустил ни одной лужи), но до невозможности счастливый и вдохновлённый — просто он влюблён в совершенство, и наивная надежда на общее будущее окончательно превратилась в пагубную привычку.