бионическая балерина

до отъезда в японию увидеться с чимином удаётся лишь однажды, в офисе ювелирной компании, во время обсуждения предстоящей поездки и уточнения всех возможных нюансов. тот сидит напротив, за широким круглым столом, но поймать на себе его взгляд чонгук успевает только два раза. впрочем, после недолгого совещания он довольно предсказуемо увязывается следом, чтобы выйти на улицу вместе, под первый, долгожданный снег — крупные снежинки заплетают узоры в блондинистых волосах, укрывают ресницы серебристой пылью, и чонгук не может оторваться от этого завораживающего зрелища, потому что улыбка чимина — в самое сердце. и он улыбается в ответ мечтательно и убеждает себя, что не верит в приметы. во все, кроме той, которая связана с влюблённостью и первым снегом*, а после не может сдержаться, чтобы не напомнить об этом вслух в своей привычной развязной манере, хотя отчего-то и так уверен, что чимин подумал о том же. в назначенный день чонгук приезжает в аэропорт первым, потому что сидеть дома терпения не хватило, но такую спешку конечно же оправдывает тем, что боялся, мол, в пробках застрянет. в неизменно широкой толстовке с какой-то кричащей надписью, с капюшоном на голове и в несоразмерно большой парке нараспашку он держит при себе только сумку с вещами — в ней же одна единственная, личная фотокамера. багаж со всем необходимым оборудованием помощник сдаёт прежде, чем появляется чимин, и сам отправляется, чтобы подтвердить регистрацию. это играет чонгуку на руку, и шальная мысль о том, что при надобности избавиться от третьего лишнего будет не так уж сложно, расцветает на его лице широкой улыбкой, когда он идёт блондину навстречу, усаживаясь с ним в зале ожидания. в самолёте он конечно же занимает место рядом с таким непринуждённым и естественным видом, будто они с чимином давние друзья, но случая смутить и вогнать в неловкость лишний раз не упускает — моментами смотрит уж очень пристально и многозначительно, словно невзначай облизывая собственные губы или нарочно задевая локтем. — интересно, как много снега сейчас на хоккайдо. ты был раньше в японии, чимин-щи? я вот ни разу. жаль, что в токио у нас только короткая пересадка, хотелось бы задержаться там подольше. кстати… а снег в японии будет считаться первым? — не тонкий намёк на предыдущую встречу вырывается машинально. — да, был пару раз по работе. и ты тоже ещё успеешь. в токио здорово. — чимин тщетно пытается найти спасение в собственном телефоне, без особого интереса пролистывая ленты в социальных сетях и чистым рандомом читая комментарии. — нет, не будет. в японии снега предостаточно. — голос сквозит нотками уже привычной холодности, но чон с каким-то особенным удовольствием замечает, что в этот момент у блондина предательски горят уши. он оборачивается, чтобы проследить, как помощник сел где-то далеко позади, и не может сдержать улыбку, бесконечно довольный тем, как удачно складываются обстоятельства — когда заказывал билеты, места выбирал не нарочно, но такое совпадение определённо радует. потому что за высокими спинками сидений в бизнес-классе не будет ничего видно, даже если чонгук вздумает снова вытворить что-нибудь из ряда вон выходящее. например, поцелует чимина, чтобы освежить встречу у него дома не только в памяти, но и на уровне тактильных ощущений — знает, что блондин тоже помнит, поэтому и не смотрит в глаза, слишком явно стараясь скрыть неловкость, но этим делая её ещё более очевидной. чон чонгук — бессовестный провокатор, однако ничего поделать с собой не может, когда полностью игнорирует личное пространство и задевает чимина коленом, разваливаясь в кресле. готовится к перелёту, который обещает быть неимоверно комфортабельным. он считал часы до этого дня, предвкушал общее путешествие до приступов неконтролируемой дрожи на кончиках пальцев, задыхался, отчаянно пытаясь воспроизводить в памяти прикосновение к мягким, горячим губам, и делал это снова и снова, раз за разом стремительно падая в самую бездну своих пагубных желаний. теперь, сидя рядом с чимином, который пристёгнут ремнём безопасности и никуда не сбежит, даже если пожелает, у чонгука немеют ладони, покрываясь холодной испариной — так сильно хочется взять его за руку и сказать что-то до одури романтичное. но вместо этого он только выдыхает в очередной раз и комкает широкую толстовку, не зная, куда деть свои хрустящие пальцы. — я хотел бы отправиться в токио вместе с тобой. не по работе, а чтобы поесть рамён с крабами или суши, а затем пойти гулять по тем местам, где обычно гуляют парочки. — чонгук полностью отдаёт отчёт своим словам, улыбаясь лишь одними уголками губ и искоса замечая, как вслед за ушами у чимина алеют и его щёки, покрываясь пудровым румянцем. тот всё ещё упрямится, сопит над своим телефоном, находя неимоверно важными посты в интернете и скрупулёзно вычитывая чуть ли не каждый комментарий. чон констатирует для себя, что в притворстве этот мальчик явно не преуспел, и от этого удушающий приступ нежности по отношению к нему одолевает спонтанно, призывая зажмурить глаза сильно-сильно и накрыть горящее лицо ладонями на пару мгновений. — кажется, я не выспался совсем. надеюсь, у нас будут хорошие номера с удобными кроватями. — отшучивается, едва сдерживаясь, чтобы не сказать «номер», но всё же решает чимина немного пожалеть, ведь впереди ещё столько времени, чтобы свести его с ума. а ещё от чонгука не ускользает какая-то неопределённая скованность, зажатость, и он рискует предположить, что причиной этого является самолёт. вспоминает, что в каком-то интервью вскользь читал, как чимин не любит перелёты, и это, возможно, один из предлогов, почему вся его деятельность сосредоточена в корее. а ведь запросто мог бы стать известным где-нибудь заграницей. пересадка в желанном токио оказывается ещё более короткой, чем можно было предположить. они сходят по одному трапу, чтобы тут же зайти по другому, но в этот раз самолёт гораздо меньше, и в ограниченном количестве мест счастливый рандом не выпадает — ничего не подозревающий помощник усаживается совсем близко, в параллельном ряду, и даже пытается переговариваться с чимином, но чонгук его опережает. подталкивает блондина к окошку, сам же занимает место рядом, со стороны прохода. правда, чон оказывается полностью проигнорированным в пользу наушников и телефона, и не остаётся ничего другого, кроме как заткнуться и придержать при себе все колкие и смущающие шуточки. впрочем, оно и к лучшему, потому что так открыто терроризировать чимина, когда тот не в духе, в его планы явно не входит. сначала он подсматривает, что чимин фотографирует, исподтишка поглядывает на экран его смартфона, и когда чонгука осеняет, что тот выставляет все снимки в личном аккаунте, он тоже торопится достать из кармана джинсов свой мобильный. долго ёрзает на сидении, выкручиваясь, потому что неудобно выудить телефон, а затем так же долго копается, создавая закрытый аккаунт в инстаграме, чтобы после найти приватный профиль чимина и самым бессовестным образом кинуть ему заявку на подписку. бесконечно довольный собой, чонгук выжидает момент, и когда чимин откидывается на спинку, прикрывая глаза, он тихонько облокачивается рядом и вытаскивает один наушник из его уха, чтобы уже в следующее мгновение засунуть в своё и слушать музыку на двоих. в царстве снега и горных вершин самолёт садится ранним вечером, с первыми зажжёнными фонарями, и хоккайдо встречает морозным ветром и клубами пара, застывающего на губах. чонгук забыл сказать, что здесь их уже дожидаются, но когда вспоминает об этом упущенном моменте, то тут же торопится к машине, припаркованной на выезде из аэропорта, чтобы поскорее усадить туда чимина и, не отставая от него ни на шаг, предсказуемо усесться рядом. — начнём снимать завтра утром. пока есть время, предлагаю заказать ужин прямо в номер отеля. — ты хочешь поужинать вместе?.. — чимин зачем-то переспрашивает, уточняет, то ли вновь поддаваясь прежнему недоверию, то ли всерьёз недооценивая свои умения предугадывать чонгука наперёд, ведь тот за ним буквально по пятам, с собственной тенью на опережение. — ну ладно. приедем, разместимся, потом я закажу еду в мой номер и позову тебя. думаю, остальных тоже нужно пригласить, мы ведь вместе прилетели. — отличная идея, давай так и поступим. ужасно хочу чего-нибудь горячего... съесть, в смысле. — чонгук добродушно усмехается в ответ, согласно кивая, но думает о том, что ужинать они, скорее всего, будут вдвоём. наверное, он позволяет себе слишком многое, когда смотрит вот так вызывающе, пряча в уголках губ скрытые смыслы, намёки и провокации, но ничего с собой поделать не в состоянии, потому что вдохновлён этой поездкой просто невероятно. помощник быстро справляется сам, складывая все вещи в багажник, и усаживается на переднее сидение рядом с водителем — они о чём-то болтают оживлённо, на непонятном для чонгука японском, но это и неважно, потому что у него в голове один чимин, к которому он незамедлительно подвигается поближе, объясняя тем, что в сумке камера, которая может легко разбиться, поэтому её нельзя ставить под ноги, а непременно нужно впихнуть рядом с собой. он предсказуемый и всё такой же дурашливый, больше похожий на влюблённого подростка в школьной поездке, чем на профессионального фотографа, готового добиваться своих целей и карабкаться на вершину возможностей, отчаянно хватаясь за каждую из них. укрытый ранним снегом хоккайдо врезается в кратковременную память чем-то светлым, ослепляющим и сказочным, создавая ощутимый контраст с серым и дождливым сеулом — разительная перемена, против которой остаться равнодушным просто невозможно. белоснежное покрывало, порвавшееся там, где асфальтными лентами чернеют расчищенные дороги и тротуары, блестит в ярком свете уличных огней и светящихся витрин, и чонгук невольно залипает в окно, искренне удивлённый всей этой незнакомой пестротой. они направляются в противоположную от центра ноборибецу сторону, в излюбленные туристами места, поближе к горам и курортам с термальными гейзерами и горячими онсэнами**, которыми так славится страна восходящего солнца. в отель под названием «такимото» они приезжают вечером, когда на улице уже становится темно — зажатый с одной стороны пологим массивом, тот выглядит совсем крошечным на белоснежном фоне горнолыжного склона. в пятнадцати минутах езды от этого отеля находится железнодорожный вокзал, откуда можно с лёгкостью добраться до саппоро, также поблизости есть популярный медвежий парк и историческая деревня — информацию обо всём этом чонгук вычитывал долго, хотя заранее знал, что для подобных развлечений времени у них не будет. тем не менее, на территории самого отеля в распоряжение туристов входит традиционная японская баня с оздоровительной термальной водой, но мысль о том, чтобы позвать туда чимина, кажется почти неосуществимой — наверняка не захочет, испугается. порой чонгук сам себя боится, потому что рядом с этим мальчишкой чувство контроля и здравого смысла надламывается беспощадно, и его неуправляемо затягивает в колею совершенно бездумных поступков. впрочем, жалеть не о чем, потому что он в чимина — по уши. — тогда встретимся за ужином? я совсем не понимаю японский, поэтому действительно будет здорово, если закажешь ты. на свой вкус. — и абсолютно неважно, что в подобных отелях персонал говорит на нескольких языках, чонгук сочиняет поводы с завидной виртуозностью, когда останавливается в коридоре рядом с блондином. его дверь соседняя, а так хотелось бы, чтобы номер был один на двоих, но так подфортило только двум помощникам, совершенно не подозревающим, что происходит вокруг. один из них ассистент, представленный ювелирной компанией, второй — японец, роль которого, по всей видимости, заключается в помощи с расселением и ориентировкой на местности. однако чонгук беспечно уверен, что сможет обойтись без последнего, потому что просчитал всё наперёд со свойственными ему скрупулёзностью и упрямством. он прощается с чимином ненадолго, решая дать тому немного времени, чтобы отдохнуть после долгого и утомительного перелёта, а ещё чтобы не надоедать своим обществом безмерно — появившаяся неловкость тому причина. совершенно обычный с первого взгляда номер, без особых изысков и глянцевой роскоши, оказывается довольно комфортабельным — небольшая, но просторная комната в пастельных и тёплых коричневых тонах встречает аккуратно застеленной односпальной кроватью, к которой чонгук направляется в первую очередь, чтобы положить сумку на белоснежное покрывало и приземлиться следом. сразу вытаскивает камеру, проверяя цела ли, потому что мог ударить где-нибудь и сам того не заметить, а после ставит аккумулятор на подзарядку, чтобы не забыть сделать это перед сном, иначе запланированная на утро съёмка может оказаться под угрозой срыва. чонгук беспечный, совершающий бездумные поступки со всё больше учащающейся цикличностью, но к работе привыкший относиться серьёзно и с профессиональным подходом, поэтому заранее пытается предусмотреть даже малейшие детали. он бредил этой поездкой не одну неделю, тщательно просчитывал все вероятности и собственные возможности, безбожно грезил о чимине на протяжении последних нескольких мучительных дней, одновременно желая вновь оказаться с ним наедине и боясь этого момента, зная, как легко начать терять рассудок лишь от одного мимолётного прикосновения. у него из головы не идёт их поцелуй, объятия на диване у чимина дома, и когда мысли об этом беспощадно прорывают тонкую грань самоконтроля, врезаясь в подкорки сознания слишком ощутимо, в животе сводит так, что дыхание забивает в ступоре и ладони покрываются липкой влагой от какого-то волнительного предвкушения. он выдыхает шумно и прерывисто, прикрывая глаза и безвольно падая на спину, чтобы пролежать так несколько долгих минут — жалкая попытка успокоиться и на время усмирить свои мысли, которые чимин, кажется, подчинил безвозвратно, захватил в бессрочную аренду. невольно пытаясь представить завтрашний день, чонгук быстро возвращается в сегодняшний, раздумывая о предстоящем ужине. после почти получаса бесполезного бездействия он таки решает переодеться и привести себя в порядок — на душ времени не остаётся, но сделать лёгкую укладку он успевает, убрав со лба отросшую чёлку, чтобы не казаться таким растрёпанным и несуразным. бесформенная толстовка сменяется чёрной хлопковой рубашкой, простой и без блестящих запонок, и чонгук сразу закатывает рукава до локтей — так удобнее — но застегнуть пуговицы до конца не удосуживается. знает, что чимин обо всём позаботится, только явиться к нему с пустыми руками отчего-то всё равно не может, поэтому прежде чем позвать остальных, звонит в обслуживание номеров и на неумелом английском просит принести бутылку хорошего вина — уже успел позабыть, как выживал в далёком нью-йорке. однако набрать номер своего ассистента чонгук не успевает, потому что тот звонит первым, опережая с приглашением, говорит, что в компании японского друга уже ждёт его и чимина в ресторане, который расположен на первом этаже отеля, и чон сам не осознаёт, как начинает улыбаться в ответ, когда извиняется и объясняет, почему они с блондином не придут. так удачно складывающиеся обстоятельства можно списать только на проделки судьбы или на катастрофическое везение, и это приводит в какой-то необъяснимый, волнительный восторг — чонгук расхаживает по комнате почти десять минут, но когда экран телефона, что лежит на кровати, вновь загорается входящим сообщением от чимина, ко всей примеси и без того спутанных ощущений добавляется беспокойное предчувствие. как влюблённый мальчишка, который собирается на первое свидание, он торопливо ищет в сумке флакон с одеколоном, чтобы распылить пряный шлейф между расстёгнутых пуговиц рубашки — фужерный аромат сливается с кожей ненавязчиво, но ощутимо, дразня верхними цитрусовыми нотками. дожидаться долго не приходится, и когда наконец-то приносят бутылку японского сливового вина, чонгук запирает свой номер на ключ и идёт в соседний. — чимин-щи?.. прости, я пришёл один, но, ты ведь меня не прогонишь, правда? — как и было обещано в сообщении, дверь оказывается незапертой, но когда он, окликая уже с порога, проникает внутрь, то закрывает её на щеколду, разуваясь и проходя в комнату. находит чимина сидящим на кровати, с перекрещенными ногами, и отчего-то усмехается красноречиво, едва сдерживаясь, чтобы не пошутить что-то про свою порцию ужина, но быстро одёргивает себя, ограничиваясь дежурным приветствием и протягивая вперёд бутылку с вином. — выпьем? — и только после переводит взгляд на накрытый перед софой столик, заставленный едой, выдыхая с деланным восхищением. — вааа, сколько здесь всего… мне уже не терпится всё это попробовать!.. чимин, кажется, нисколько не удивляется тому, что чонгук явился один, но не выказывает никаких эмоций по этому поводу — снова упрямо играет в мистера неприкосновенность, не подозревая даже, что этим лишь ещё больше раззадоривает и без того распоясавшиеся фантазии. пожимая плечами, мол, куда деваться, блондин встаёт с кровати и просит достать бокалы, а после приглашает к столу и говорит брать всё, что захочется. чонгук машинально кивает и, поставив бутылку на край низкого столика, послушно идёт за бокалами — из чистого хрусталя, идеально округлой формы и на тонких длинных ножках, те дополняют общую картинку как нельзя лучше, создавая атмосферу настоящего романтического ужина. от мысли об этом губы вздрагивают в мечтательной улыбке, но он вежливо молчит, когда усаживается рядом с чимином на небольшой софе, где третий человек уже не вместится — такое себе замкнутое пространство только для двоих. эта теснота, подразумевающая касание локтями, случайное столкновение коленями, чонгуку нравится до невозможности, и он едва сдерживается, чтобы не подсесть поближе, беспощадно лишив чимина тех жалких нескольких сантиметров, что отделяют их друг от друга. тот тоже молчит, не расспрашивает, почему чон облился духами и явился один, и эта неловкость, что сквозит в каждом мимолётном взгляде и жесте, самому чонгуку кажется невероятно милой, но в это же время он искренне благодарен за то, что блондин его не избегает открыто. аккуратно откупорив бутылку и наполнив бокалы до половины, он смотрит на чимина с лёгкой, ненавязчивой улыбкой, когда выдерживает небольшую паузу молчания перед тем как озвучить тост. — за работу. надеюсь, завтрашний день будет продуктивным. — сливовое вино крепко-терпкое, вязкое, и насыщенный вкус мгновенно обжигает пересушенные губы, но чонгук делает ещё пару глотков, желая распробовать в полной мере. — я точно могу брать всё, что захочу? его прищуренный взгляд поблёскивает лукаво, и прежняя воздушная улыбка слишком заметно меркнет на фоне нарочно расставленных акцентов, но зайти дальше чонгук себе не позволяет. прежде, чем чимин поймёт завуалированный подтекст, он спешит усмехнуться размашисто и прихлопнуть того по коленке, будто невзначай. — ладно, расслабься. приятного аппетита, наедайся хорошо. ещё в самолёте ты выглядел очень уставшим и подавленным. надеюсь, после ужина почувствуешь себя гораздо лучше. — с этими словами, как ни в чём ни бывало, чонгук залпом допивает вино и, повторно наполнив бокалы, приступает к трапезе. только сейчас понимает, что тоже был голоден всё это время, и мысль о том, что еды слишком много для двоих, отпадает в тот самый момент, когда он пробует роллы, настоящие, японские, которые буквально тают во рту, оправдывая тех безумных людей, готовых лететь в другую страну только за тем, чтобы поесть там рамён или вот эти самые ни с чем несравнимые тёплые роллы. чонгук уплетает их с неподдельным аппетитом и на чимина почти не смотрит, наконец-то оставив его в покое и дав возможность насладиться едой. вкусный ужин в приятной компании после долгого и утомительного перелёта расслабляет как нельзя лучше — чон с искренним удовольствием пробует каждое из блюд, которыми заставлен весь столик, и тарелки пустеют неожиданно быстро, хотя до недавнего времени он сильно сомневался в своём аппетите и способности умять двойную порцию. тишина в комнате, нарушаемая лишь звуками долгого пережёвывания, совсем не отягощает, и довольно скоро он даже млеет от такого спокойствия, когда с умиротворением откидывается на мягкую спинку дивана с бокалом в руке и наблюдает за тем, как ест чимин. не исподтишка, а открыто, лаская мягким взглядом и утаивая какую-то хрупкую нежность в уголках губ, едва приподнятых в плавно очерченной улыбке. сливовое вино уже не кажется крепким и отягощающим, сластит на языке терпкой вязкостью и каждый жест разбавляет разнеженной неторопливостью, размывая прежнее беспокойство и чувство необъяснимой тревоги. в этот момент чонгуку спокойно и хорошо до невозможности, настолько, что хочется прильнуть к чимину ближе, опустить отяжелевшую голову на его колени и остаться на этом диване насовсем, чтобы долго-долго пересчитывать его вдохи-выдохи и сцеловывать пульс на бархатных запястьях. у чонгука какая-то нездоровая жажда объятий и дефицит тактильных ощущений — хронический и имеющий свойство обостряться только рядом с чимином, — но он продолжает плавать в своих мыслях, как в вязком формалине, не предпринимая ничего и лишь наблюдая за каждым движением маленьких рук. однако когда телефон блондина всё чаще тревожит назойливыми уведомлениями, чон наконец-то отвлекается от своих размышлений, разворачиваясь к нему боком и, усаживаясь удобнее, закидывает ногу на ногу. то, что чимин говорит дальше, он воспринимает совершенно спокойно, будто был готов к этому заранее, только странное чувство какого-то смятения отпечатывается на лице угловатой улыбкой. — твоих рук дело? — словно опережая направление мыслей, чимин поворачивает к чонгуку экран своего смартфона, на котором открыт пустой профиль, беспощадно оставленный в качестве просмотренной, но не принятой заявки. — даже не пытайся. подглядываешь ты, конечно, хорошо, но некоторые вещи должны оставаться личными. пойми это, чонгук. — в голосе блондина нет злости, только обезоруживающая усталость с примесью слабого недовольства, когда он откладывает мобильный в сторону с шумным вздохом и награждает пристальным взглядом. — это мой личный профиль, без подписчиков, только с моими мыслями, заметками и фотографиями. и мне не хочется делиться всем этим. — моя настойчивость тебя разозлила? извини, я не хотел. — в этом разговоре чонгук как провинившийся ребёнок, склоняет голову под напором внимательного взгляда, в котором сквозит нарочитая строгость, и молчит долгие две минуты, с несвойственной ему задумчивостью поглаживая пальцами длинную ножку бокала. — можешь с уверенностью сказать, чимин, что сейчас кроме раздражения по отношению ко мне больше нет никаких других чувств? помню, да, ты говорил, что между нами ничего быть не может. почему? возможно, я очень глупый, но до сих пор не понимаю причины. не блокируй мой аккаунт в инстаграме сразу. можешь подумать ещё раз? или я прошу слишком многого? мне просто хочется узнать тебя поближе, я с ума схожу, чимин. — вся прежняя настойчивость и дерзкая непоколебимость куда-то улетучиваются бесследно. чонгук немножко пьян и растерян, и на последних словах его голос неконтролируемо надламывается, стекая безвольной слабостью с кончиков пальцев, когда лежащая на диване ладонь осторожно тянется к руке блондина, чтобы соприкоснуться и замереть. он кривит губы, чувствуя, как сам начинает растекаться, обнажая перед чимином свою новую сторону — немощное бессилие безответно влюблённого — и за это стыдно даже, только встать и просто уйти уже может. навязчивые мысли одолевали давно, мучили в самых разных интерпретациях, но сейчас чонгука, кажется, осеняет будто впервые, и он закусывает губы, пытаясь сдержать усмешку с примесью какого-то разрастающегося сожаления. — а может, причина слишком очевидна и я сам просто не хочу её замечать? может, ты любишь тэхёна настолько сильно, что даже не можешь представить меня на его месте? ответь сейчас, чимин. если причина заключается в этом, я… я больше не стану мешать и влезать в ваши отношения. столкновение ладоней не отдаётся каким-то апокалиптическим ударом, не расходится, как неизбежный тектонический разлом, потому что чимин смягчается при виде такого отчаяния, и руку свою не одёргивает. находит в себе силы отплатить за откровенность такой же откровенностью, не обезличенную выпитым алкоголем и лёгким хмелем. — нет, дело даже не в этом... не во всём этом. ты неправильно оцениваешь свои чувства, разве не понимаешь, чонгук? это больше похоже на какую-то нездоровую одержимость. — во взгляде чимина на целое мгновение поселяется такая же безысходность, которая мучает чонгука и заставляет срываться в чистосердечных признаниях, и на раскрасневшихся от вина пухлых губах горчит покорёженная полуулыбка. — я просто хочу понять, почему ты так одержим. когда я начну терять ту красоту, что сводит всех с ума, когда ты будешь видеть моё лицо без слоя косметики, уставшее и с синяками от вечного недосыпа, видеть меня измученного работой, без модных шмоток и дорогих украшений... как ты будешь смотреть на меня тогда? — чимин пригвождает своим взглядом, обрекая на мучительное распятие. — увидишь ли во мне обычного человека, и примешь ли меня такого неидеального? потому что я хочу быть именно таким. не мальчиком с обложки, приковывающим восторженные взгляды и собирая их как трофеи, а совершенно обычным, как все нормальные люди. — бесконтрольно дрожащий голос наконец заставляет чимина замолчать, с отвращением проглотить удушающий ком в горле, чтобы из глаз предательски не пролилось солёное море. в поисках спасительного пустого пространства, он встаёт с дивана первым и отходит к окну. своими словами блондин остужает так же быстро, как если бы выплеснул в лицо стакан холодной воды, и чонгук чувствует, что обмякает бессильно, когда маленькие пальцы выскальзывают из-под его широкой ладони. ещё не дослушав до конца, он знает наперёд, что снова потерпел неудачу. видимо, откровенные разговоры не самое лучшее из его умений, но вся настойчивость и навязчивая дерзость опостылели настолько, что чонгук теряет себя в бездумных поступках, наотмашь стирая все пределы и невидимые границы дозволенности. он к чимину тянется каждым сантиметром своего тела, каждым неосторожным чувством, не боясь безрассудно исколоть все руки об острые шипы, вонзает колючки прицельно в самое сердце, которое обескровлено и заражено невыносимой астенией, но всё ещё не желающее расставаться с надеждами и иллюзиями. чимин вскользь говорит, что дело не в тэхёне вовсе, и допытываться дальше не хочется совершенно — эти слова просачиваются внутрь, как глоток свежего воздуха, не воодушевляя, но напоминая о прошлой уверенности и заставляя чонгука выпрямиться, сесть ровнее. он глядит на блондина неотрывно, следит за каждым движением его губ и через себя пропускает каждое слово, чувствуя, как тот отталкивает в очередной раз, не подпускает, будто не было никаких объятий и жарких поцелуев, будто не он сам прижимался в ответ и вздрагивал от горячих прикосновений, сидя на коленях. возможно, чимин успел пожалеть об этом уже десятки раз, давно обесценил короткие мгновения этой близости, но у чонгука в голове всё как на зажёванной плёнке повторяется снова и снова, напрочь срывая все рычаги, отвечающие за работу здравого смысла. — я ведь об этом и прошу, разве до сих пор не понял? хочу видеть тебя именно таким. не только мальчика с глянцевых обложек, а настоящего чимина, без кричащей косметики и с руками, не отягощёнными брендовыми браслетами и кольцами, потому что знаю, твоё чистое лицо прекрасно, и пальцы мягкие и тёплые без холодного серебра. уверен, домашний чимин в растянутом свитере в сотни раз привлекательнее, пусть у него волосы беспорядочно растрёпаны после сна и щёки опухли, потому что не удержался и съел на ночь двойную порцию острого рамёна. я хочу видеть тебя с разных сторон, узнавать и изучать, но ты не позволяешь, и я искренне не могу понять, почему. должно быть, я не тот человек, который внушает доверие, но… да, я не идеален для тебя, чимин, но попробуй дать мне хотя бы один шанс, или я настолько тебе неприятен, что такого варианта ты даже не рассматриваешь?.. я не устал пытаться, и буду добиваться тебя до тех пор, пока ты не поймёшь, что мои намерения самые честные, даже если после всего этого ты снова оттолкнёшь и скажешь, что между нами ничего быть не может. я поверю в это только тогда, когда ты назовёшь убедительную причину, перестанешь чувствовать рядом со мной неловкость, потому что мы целовались у тебя дома, или скажешь, что уже любишь кого-то другого. тогда я остановлюсь и перестану тебе докучать. — чонгук допивает вино одним глотком и быстро ставит пустой бокал на край столика, не глядя на блондина, который стоит возле окна. сидит неподвижно ещё несколько мгновений, пытаясь справиться с неровным дыханием, после чего тоже встаёт и поспешно направляется к двери, как-то нерешительно останавливаясь уже в шаге от того, чтобы повернуть ручку. — я пойду уже, ладно? спасибо за вкусный ужин, было приятно посидеть вместе с тобой. я оплачу завтрак. и… — чонгук выдыхает усталость и медлит, будто хочет сказать что-то ещё, но нужные слова застревают где-то глубоко внутри. — спокойной ночи, чимин. не забудь запереть дверь. должно быть, подспудно он слишком жаждет, чтобы его остановили, поэтому безвозвратно упускает момент, когда тянется к дверной ручке заторможено, мешкает из-за странного чувства незавершённости, которое просачивается под кожу какой-то вирулентной измождённостью, вынуждая каждый мускул в теле обмякать и плавиться. однако когда за спиной слышатся торопливые шаги и маленькие пальцы осторожно прихватывают за предплечье, чонгук теряется совершенно, замирая от такой неожиданности и не зная, как реагировать. — признаю, я невыносим. со мной бывает ужасно трудно, ко мне достучаться просто невозможно, но... у меня на то есть свои причины, вряд ли ты сможешь их понять, но я не хочу говорить об этом сейчас. — в порыве настигающего откровения чимин тихонько разворачивает чонгука к себе лицом и глядит неотрывно, а после решается на большее, обнимая так мягко, словно боится навредить или ненароком обнажить свои шипы и колючки. кладёт подбородок на плечо. — мне хочется, чтобы ты хорошо устроился в жизни, сделал успешную карьеру, нашёл друзей и настоящую любовь, а я... я принесу тебе лишь разочарования и боль. ты заслуживаешь всего лучшего, и я не могу дать тебе этого, пойми. я боюсь слишком многого, во мне одна неуверенность и сплошные комплексы. голос чимина рассыпается мелкой дрожью, забирается под каждую складку одежды, заставляя сжиматься в одолевающем напряжении, но это замешательство, что затягивается лишь на несколько дробных секунд, быстро тонет в глубоком, внимательном взгляде, и чонгук готов захлебнуться, растаять в глазах напротив. он отпускает ручку двери и поворачивается сам, поверженный мягкостью тёплых ладоней, смотрит так же пронзительно, но продолжает молчать даже тогда, когда чимин вдруг обнимает и тянется ближе, упираясь подбородком куда-то в плечо. сражённому такой внезапной откровенностью чонгуку требуется ещё пара мгновений, чтобы осторожно приобнять в ответ одной рукой и коснуться щекой блондинистых волос, замирая и невольно забывая, как дышать, потому что чимин слишком близко и слишком ощутимо. тот говорит и говорит, заставляет плавиться жидкой патокой, стекать прямо под ноги немыми обещаниями о вечном, и у чонгука неконтролируемо обмякают плечи, когда он прикусывает собственные губы, тем самым пытаясь вернуть себе расшатанное чувство реальности. вскользь думает, что перебрал с вином — голова сильно кружится по инерции спутанных чувств — и прикрывает глаза, устремляя все мысли туда, где горячее дыхание чимина опаляет и иссушает кожу, отчаянно жаждущую его мягких губ, чтобы на шее не осталось ни одного пустого сантиметра. чимин невесомо ведёт носом вверх, по линии скулы, и чонгук уже обнимает обеими руками крепче, открывая глаза вновь, чтобы увидеть перед собой его лицо и без остатка нырнуть в кофейную хлябь, обрамляющую черноту блестящих зрачков. — сейчас мне так сильно хочется не думать о трудностях, которые я сам себе навязал. просто забыться хотя бы на пару минут, даже если всё это неправильно. я сам себе противоречу, но ты невозможный, чонгук. и я не знаю, что ты со мной делаешь. — близость, от которой чимин так отчаянно бежал, оказывается спровоцированной им же, и он касается губ чонгука в мягком поцелуе, совсем ненавязчивом, но удерживающем прочнее стальных цепей. глубоко в грудине, в капкане из рёбер, что-то мнётся и кается, до сумбурного непостоянства, до обнажённого трепета на кончиках пальцев, и сбегать куда-то уже не остаётся сил, да чонгук и не хочет. и когда он целует в ответ, на его губах нет пылкой страсти и дерзновенной настойчивости — только хрупкая нежность и болезненная жажда. — а мне просто хочется, чтобы в моей жизни был ты, который целовал бы меня вот так каждое утро. чтобы мы вместе преодолевали страхи, справлялись с разочарованиями и боролись со всеми переживаниями. я хочу быть для тебя поддержкой, тем, к кому ты захочешь прийти, когда станет трудно. хочу быть рядом с тобой, чимин. чтобы хоть что-то у нас было на двоих. — вкрадчивый шёпот на выдохе, и чонгук вновь накрывает губы блондина своими, ласково и не настойчиво, через поцелуй передавая что-то сокровенное и слишком личное. ладонями неторопливо скользит по спине, и опускает руки на талию, притягивая к себе ещё ближе, чтобы поцеловать снова, коротко и почти целомудренно, сохраняя момент откровенности и запечатывая его под бешено стучащим пульсом. — всё будет хорошо, ладно? просто поверь в это. я не стану торопить с ответами или принуждать к чему-либо, буду покорно ждать, пока ты не решишь открыться и впустить меня в свой мир. чонгук отстраняется немного, чтобы заглянуть чимину в лицо в попытке прочесть его мысли, и губы вздрагивают в мягко очерченной улыбке, но надолго его не хватает, и после непродолжительного молчания он вновь тянется ближе, сгребая в объятия и смазано целуя куда-то в щёку, скулу, висок, потому что спонтанная нежность одолевает до невозможности, и сдерживаться больше нет сил. желание остаться щиплет под кожей, но чонгук знает — с ума сойдёт, если позволит себе что-то большее, поэтому снова отстраняется первым. — завтра предстоит долгий и насыщенный день, тебе нужно отдохнуть и хорошо выспаться. постарайся ни о чём не думать. — он гладит чимина по волосам, рассматривая каждый изгиб лица так, будто отчаянно пытается запечатлеть в памяти образ, который и без того уже давно занимает каждую мысль, а затем напоследок целует ещё раз, улыбаясь уже естественнее и привычнее. — спокойной ночи, чимин-щи. и не забудь запереть дверь, иначе я за себя не ручаюсь. приползу посреди ночи обниматься. себе чон не изменяет, однако такое прощание нравится ему гораздо больше, потому что в каждой шутке есть доля правды, и это лучше, чем глупая незавершённость. теперь он хотя бы сможет уснуть. пару секунду держит чимина за руку, потому что нельзя отпустить вот так сразу, но потом пересиливает себя и быстро уходит, просачиваясь в дверной проём и не оглядываясь, иначе вернулся бы точно и запер дверь изнутри до самого утра. он торопится поскорее вернуться в свой номер, чтобы спрятаться в четырёх стенах, от себя самого и от чимина, к которому тянет с невероятной силой. между ними творится что-то странное, запутанное и неопределённое настолько, что с каждым днём становится всё сложнее справляться с одолевающими чувствами, но несмотря на всю эту невозможность в одном чонгук уверен совершенно точно — ему к чимину хочется ближе, ещё и ещё, иначе задохнётся от переполняющей нежности. он валится на кровать, всё ещё поражённый случившейся переменой, и сам не понимает, что продолжает улыбаться, пряча лицо в подушке, просто потому, что неимоверный дурачок. лежит так долго, пытаясь успокоиться и выровнять ход мыслей, чтобы, наконец, вспомнить о завтрашнем дне и о предстоящих съёмках. решив, что утром времени будет мало и в ду́ше понежиться не удастся, чонгук таки заставляет себя подняться и пойти в ванную. горячая вода расслабляет неожиданно здорово, даже сонливость нагоняет, напоминая о переутомлении после долгого перелёта, и обратно в кровать он залезает прямо в банном халате, с мокрыми волосами, распаренный и размякший, но ещё долго рассматривает фотографии в публичном профиле чимина и борется с желанием позвонить ему или написать сообщение, в который раз пожелав спокойной ночи. правда, вскоре усталость всё же берёт своё, и чонгук отключается с телефоном в руках, со скомканным в ногах одеялом, проваливаясь в крепкий сон до самого утра, и между этим моментом и тем, когда звенит будильник, ему кажется, что он всего лишь прилёг вздремнуть на пару минут. в дверь кто-то стучится громко и настойчиво, вынуждая в состоянии автопилота вылезти из постели, и едва разлепив глаза, чонгук видит на пороге улыбающегося ассистента, который не упускает возможности, чтобы не посмеяться с того, какой их фотограф растрёпанный и сонный. в потоке обрушившейся информации чон не без труда улавливает общий смысл — что-то о ещё одном помощнике, девушке визажисте, которая уже приехала, чтобы поработать с чимином и одеть его для фотосессии. в руках ассистента болтается несколько тремпелей со спонсорской одеждой — как раз идёт в соседний номер, чтобы вручить всё это самому чимину, и когда при виде тонкой атласной рубашки, переливающейся жидким серебром, чонгук уже открывает рот, собираясь возмутиться, ассистент уходит так же быстро, как и появился. не в состоянии не думать о том, как же холодно может быть в этой дурацкой рубашке, он возвращается в комнату в каком-то странном замешательстве, кажется, впервые в полной мере осознавая, насколько трудная у чимина работа. апатичность мыслей грозит обрушиться на голову вместо утреннего душа, и чонгуку приходится приложить немало усилий, чтобы одёрнуть себя, собраться и позвонить в обслуживание номеров — в первую очередь заказывает сытный завтрак в соседний номер, сам же ограничивается только кофе с какими-то снеками и свежими фруктами. затем приводит себя в порядок и собирается довольно быстро, бо́льшую часть времени уделяя тщательной проверке камеры. кажется, в чёрное худи и джинсы чон влезает на автомате, и довольно не предусмотрительно заменяет шапку капюшоном поверх неизменно чёрной кепки, рискуя быстро замёрзнуть. впрочем, куда больше его волнует, вручили ли чимину точно такой же тёплый пуховик до колен, какой лежит в его кресле — тоже спонсорская вещица, — и когда он убеждается, что такие куртки есть у всей съёмочной группы, надевает её вместо своей парки, но так же точно расхлябанно и нараспашку. раннее утро встречает морозной свежестью и хрустящим под ногами снегом — чонгук жмурится на солнце и прячет лицо от такой ослепляющей яркости, когда идёт к машине, переваливаясь с ноги на ногу как-то неуклюже, потому что подошвы ботинок скользят слишком непривычно. садится на водительское сиденье, обнаруживая ещё одну необычную странность — руль с правой стороны, как и во всех японских машинах, и это забавляет даже, привлекая его внимание на несколько долгих минут. сумка с личной камерой лежит сзади, всё остальное оборудование в другой машине, которая поедет вперёд, и тот факт, что он снова останется с чимином наедине хотя бы на какое-то время, доставляет чонгуку невероятное удовольствие. он сразу заботливо включает подогрев сидений, чтобы до того времени, когда придёт чимин, в салоне было тепло. герой предстоящих съёмок появляется довольно скоро — в длинном пуховике, закутанный по самые щёки, словно в одеяло, блондин выглядит несуразно, но очень забавно, когда дёргает за ручку задней дверцы автомобиля. наивно пытается избежать смущающего общества. — доброе утро. прости, если я задержался слишком. — лишённый права выбора, чимин наконец усаживается на переднее пассажирское сидение и трёт ладошки, не сразу решаясь посмотреть на чонгука. — спасибо за тёплый салон. и за завтрак тоже. но я мог бы заказать сам. — всё в порядке, ты не задержался. доброе утро. — чонгук встречает с улыбкой, искренней и непринуждённой, умело скрывая в её тени волнительное предвкушение, вызванное недолгим ожиданием встречи и целого дня, который предстоит провести вместе. — я просто хотел угостить тебя завтраком, поэтому и заказал сам. правда, здорово было бы и позавтракать вдвоём, но я подумал, что буду мешать тебе собираться, так что вот, покорно ждал здесь и не надоедал с самого утра. — как ребёнок, который сделал что-то хорошее и теперь выпрашивает поощрение, чон смотрит на блондина с довольным видом, будто хвалится таким небольшим достижением и видимым прогрессом в пользу расшатанного чувства самоконтроля, но беспечная улыбка слишком быстро сменяется лёгким замешательством. — тебе всё ещё холодно? вроде бы, я включил обогреватель на максимум… — проверив режим обогрева, он тянется назад, чтобы взять свою сумку и достать оттуда две маленькие карманные грелки, а затем впихнуть их чимину в руки. — постараемся закончить съёмки как можно быстрее, потерпи немного, хорошо? мысль о том, что, возможно, было бы лучше провести фотосессию в какой-нибудь студии, тревожит неопределённым чувством сомнения, и чонгук знает, что оно разрастётся непременно, даже заставит пожалеть о своём выборе, потому что ради красивых фотографий чимину придётся не только терпеть сильный холод, но ещё и позировать на камеру, будучи промёрзшим до костей. прогноз на сегодняшний день, который чонгук смотрел ночью, обещает ясную морозную погоду и снегопад, и если в конце концов чимин подхватит простуду, он обязательно станет винить в этом себя. команда из двух ассистентов и визажиста усаживается в машину, что ждёт впереди. чонгук наблюдает за ними недолго и, выдержав необходимую дистанцию, тихонько трогается следом, предварительно уж очень услужливо пристегнув чимина к сиденью ремнём безопасности. множество отелей и оздоровительных пансионов в округе делают местность похожей на сельскую, и когда они выезжают на узкую дорогу с односторонним движением, ведущую в сторону горного массива, по правую сторону открывается целая снежная равнина — такая ослепляющая идеальной белизной, будто кто-то нарочно набросил на это уснувшее поле отзеркаливающее покрывало. у чонгука невольно вырывается вздох неподдельного восхищения, и он машинально оборачивается к чимину, словно желая убедиться, что тот тоже видит всю эту красоту, кажущуюся слишком нереальной, вымышленной. хочется остановиться и сделать несколько фотографий, но такую вольность чонгук себе не позволяет, только провожает задумчивым взглядом волшебный пейзаж, и вновь смотрит на чимина, улыбаясь едва уловимо. — нам нужно будет немного подняться вверх по склону, к сосновому лесу, но машиной туда не доехать, поэтому придётся пройтись пешком минут десять или пятнадцать. что скажешь? всё нормально? — мысли неконтролируемо возвращаются в прошлый вечер, и он задерживает взгляд чуть дольше дозволенного, но когда осознаёт это, быстро отворачивается, пытаясь переключить всё внимание на поворачивающую впереди машину. — да, всё нормально. не беспокойся. — чимин чувствует на себе пристальный взгляд, оттого и не смотрит в ответ, мнёт в ладонях грелки, но от чонгука не ускользает хорошо скрываемое волнение, и он разжигает в себе слепую надежду, что сейчас чимин тоже думает о вчерашнем вечере. они едут столько, сколько позволяет дорога, что сужается всё больше по мере того, как по обе стороны разрастается роща высоких деревьев — излюбленное место для пеших прогулок, но в зимнее время встретить людей здесь можно редко, потому что все перебираются на горнолыжные склоны и туристические базы. когда же дорога, расчищенная, но снова присыпанная рыхлым снегом, вовсе превращается в извилистые тропы, очертания которых едва заметны по неглубоким бороздам, приходится остановится в сторонке, иначе риск, что машина может загрузнуть в снегу и не выехать обратно, увеличивается в разы. чимин выскальзывает из тёплого салона первым, рвётся на холод, а чонгук надеется, что это не побег от его общества, и выходит следом, шмыгая носом. сразу же направляется прицельно к чимину, будто тот является единственной возможной целью в памяти его личного навигатора — не заботят даже посторонние люди из команды ассистентов, которые остановились всего в нескольких метрах впереди. для него, кажется, понятия личного пространства не существует вовсе, но в этот раз блондин подходит сам, рассеивая навязчивые мысли, когда взглядом цепляет болтающуюся молнию на пуховике чонгука и неодобрительно морщится. — обо мне волнуешься, а сам ходишь нараспашку, чонгук-щи. замёрзнешь ведь быстро, глупый. — чимин высовывает из карманов свои маленькие ладошки и обжигается холодом, чтобы застегнуть замок на куртке чонгука до самого его подбородка, а после заботливо накинуть на него капюшон. — кажется, что блондин забывается на несколько секунд, даёт волю эмоциям, но пресекает это слишком быстро, когда отходит на шаг назад, как ни в чём ни бывало. — нужно помочь что-нибудь донести? чонгук не может сдержать довольной улыбки, потому что бесконечно рад такому неожиданному проявлению заботы. возможно, чимин просто вежливый, а может его раздражает то, как небрежно чон одевается, но задумываться об истинной причине не хочется совсем. — о, ты волнуешься, что я могу заболеть? спасибо. — и руки сами тянутся к капюшону чимина, поправляя и привлекая его обратно, ближе. всего на пару мгновений, но и этого оказывается достаточно, чтобы уличить себя на желании вместо морозного воздуха накрыть губами маленькое лицо, такое гладкое и бархатное, будто сотворённое из самого хрупкого порцеляна. чонгук вновь думает о прошлом вечере, о недолгих минутах откровения, и уже приоткрывает рот, чтобы с сентиментальностью отутюженных фраз, так свойственной влюблённым, сказать, какой чимин сейчас красивый, но тот отстраняется вновь, с собой забирая эту недосказанную нежность и вызывая в ответ лишь смиренную улыбку. — нет, нести ничего не нужно, помощь тоже не нужна. но вместо этого я могу понести тебя, так что говори, если устанешь. он посмеивается тихо и отходит, чтобы взять свою сумку и, поставив машину на сигнализацию, бросить брелок в карман. передвигаться по рыхлому снегу неудобно, но приятно, и это странное противоречие быстро вгоняет чонгука в какое-то не менее странное замешательство, отчего он ловит себя на мысли, что начинает воспринимать происходящее как умиротворённую прогулку по зимнему лесу. после недолгих обсуждений и согласования ближайшего маршрута, вся команда выдвигается к месту назначения, и чонгук, предварительно вызвавшийся помогать нести оборудование, намеренно отстаёт от группы, чтобы пропустить чимина вперёд и тем самым постоянно держать его в поле видимости. с сумкой через плечо и двумя металлическими штативами в руках, он пыхтит и улыбается время от времени, витая в своих мыслях и не чувствуя совершенно, как без перчаток мёрзнут пальцы, но лицо горит от собственного дыхания, что застывает на губах горячим туманом. неровные ряды деревьев сходятся в ахроматичном танце, сужаются позади в высокую арку, обнимающую заснеженную тропинку, истоптанную свежими следами, и яркое солнце, похожее на большой и сочный лимон, слепит так, что приходится жмуриться и щурить глаза, которые быстро устают от сияющей белизны. как и предполагалось, подъём занимает около пятнадцати минут, но за дорогой чонгук почти не следит, потому что не перестаёт таращиться на чимина, за всё время так и не заговорив с ним ни разу. но когда японец впереди кричит что-то громко, он ускоряет шаг и, остановившись перед занесённым ровным слоем снега плато, едва сдерживает завороженный вздох — перед ним вдруг оживают все те фотографии, которые он долго рассматривал на своём телефоне и показывал чимину с неподдельным восхищением. с одной стороны, насколько хватает способности охватить взглядом, кристально-белое полотно простирается к горизонту, туда, где резким контрастом врезается в лазоревую синь чистого неба, с другой же стороны равнину окружают высокие сосны, размашистые и величественные, держащие на своих густых ветвях пушистый алмазный снег. эта волшебная красота ослепляет так, что больно смотреть, и под закрытыми веками расплываются радужные пятна, но чонгук глядит продолжительно, испытывая неописуемый восторг и готовый упасть в нетронутый следами снег, как ребёнок, а затем переводит взгляд на чимина, который на фоне волшебной природы выглядит таким же сияющим. выбирать место долго не приходится, и после нескольких пробных кадров, чтобы поймать правильное пересечение дневного света, чонгук решает фотографировать против солнца, и импровизированная съёмочная площадка преображается довольно быстро. в сторонке для чимина организовывают раскладное кресло — такое же, как у именитых актёров в перерывах между съёмками, — возле него же суетится улыбчивая нуна визажист, занимаясь не только его внешним видом, но и заботясь о тёплом пледе и горячих термосах с фруктовым чаем. вынужденный торопиться, чтобы закончить как можно быстрее, чонгук погружается в работу полностью, старательно возится со штативами наравне с двумя ассистентами, помогает устанавливать отражатели, чтобы вспышка не искажала тени, и когда всё становится готово, он сразу же идёт к чимину. — думаю, мы можем начать. ты как? сильно замёрз? — и вместо того, чтобы вспомнить о своих покрасневших от холода пальцах, чонгук внимательно окидывает взглядом блондина, желая убедиться, что тому максимально комфортно, насколько вообще позволяют подобные условия. — справимся за час. сильно затягивать не будем. — я в порядке, мне уже доводилось работать в таких условиях, на улице, поэтому расслабься, хорошо? не надо торопиться, просто делай свою работу. лучше бы о себе побеспокоился... — чимин встаёт со своего раскладного кресла и силой усаживает туда чонгука, трогая и разглядывая его замёрзшие красные пальцы с каким-то паническим выражением на лице. — ненормальный. безумный просто, чтоб тебя... — наверное, чимин не осознаёт собственных действий, когда начинает с неподдельной аккуратностью растирать пальцы чонгука в своих руках, выдыхает на раздражённую морозом кожу, не подозревая даже, что его маленькие ладошки согревают лучше, чем самый тёплый свитер, а частое дыхание окутывает пальцы мягче сизой дымки над чашкой с горячим кофе. а ещё чимин не терпит возражений в этот момент, и чонгук лишь усмехается в ответ и смотрит с пристальной внимательностью. видеть чимина таким слишком непривычно, ново и волнительно, и чон не знает даже, как реагировать на всю эту неожиданную заботу, но смело сжимает маленькие ладони в своих, промёрзших, безуспешно пытаясь смять улыбку, что дрожит на губах совсем некстати. ему до одури приятно вдруг оказаться в центре внимания этого белокурого принца, и завершать идиллию совершенно не хочется, но чимин, кажется, настроен на работу гораздо больше, потому что отходит довольно быстро, оставив чонгука в лёгком замешательстве. — не буду сниматься, пока ты не согреешь свои руки. — заключает блондин, насупившись, похоже, совсем не в шутку, но уже торопится раздеваться. — только не нужно работать через силу, хорошо? не терпи и говори сразу же, если почувствуешь себя плохо или станет совсем холодно. понял? — чонгук поднимается с кресла тут же, помогая чимину скинуть с плеч пуховик, а после запихивает грелки поглубже в рукава, и сворачивает аккуратно, пряча его курточку под пледом, чтобы нагрелась. атласная рубашка, что струится и обтекает фигуру подобно плавленому серебру, такая же блестящая и ослепляющая, как снег вокруг, и в центре всего этого сияния — один единственный чимин. несколько мгновений чонгук смотрит на него заворожено, а затем быстро отводит взгляд вниз, на камеру, которую держит в руках, будто его уличили в чём-то незаконном. в какую-то секунду чонгука одолевает нелепый парадокс, и он мечется между безумным желанием запечатлеть на фотоснимках этого светловолосого херувима и показать всем его ангельскую красоту, и желанием украсть его от всего мира, спрятать и любоваться самому. и эти до невозможности странные противоречия разделяет целая бездна, глубина которой — сердце самого чонгука, пропускающее удар снова и снова, когда он поднимает камеру и через объектив видит настоящее чудо. под порывами студёного ветра, что гуляет в верхушках деревьев, пушистый снег слетает с ветвей алмазной пылью, и это волшебное мерцание парит в воздухе, сияет над белокурой головой настоящим ореолом. чонгук просит не смотреть в камеру — пусть задумчивый взгляд чимина уносится вдаль, вслед за ветром, — снимает крупным ракурсом, а затем отправляет его погреться и выпить горячего чая. сам же в это время отходит подальше, чтобы сделать фотографии для рекламного буклета, запечатлев пейзаж и осыпающийся с деревьев снег, крупицами которого пронизан морозный воздух. отснятые фотографии чонгук просматривает бегло, поочерёдно грея в карманах онемевшие от холода руки, и после, пренебрегая даже минутной передышкой, зовёт чимина, чтобы щёлкнуть ещё несколько фото, издалека и под другими углами. концепт для рекламы он придумал сам, и вместо ювелирных украшений, однотипно размещённых на глянцевых страницах макро планом — волшебное сияние, блеск и торжество юной красоты. чимин прекрасен на фоне заснеженной природы, словно сошедший с небес ангел или какое-то пленительное наваждение, и чонгук тонет без возможности выбраться обратно, захлёбывается его искрящейся идеальностью, поверженный и влюблённый бесповоротно. даже не замечает, как небо над головой, прежде чистое и ясное, медленно тускнеет, и с горизонта плывут сероватые тучи, больше похожие на тени, случайно забредшие в это снежное царство. как и обещал, спустя полтора часа чон говорит, что закончил и отснятых кадров вполне достаточно, настойчиво отправляет чимина к ожидающей его нуне, которая стоит наготове с курткой в руках, а сам помогает ассистентам разбирать отражатели и складывать всё оборудование. мысленно он даёт себе обещание, что сегодня вечером непременно заставит чимина пойти в баню, а затем накормит вкусным ужином в знак благодарности за пережитые неудобства.