5.
9 декабря 2020 г., 22:16
спуск даётся сравнительно легче, чем подъём, и в какой-то момент чонгук даже расслабляется и шагает свободнее, вспоминая, что ещё вначале думал обо всём как об исцеляющей прогулке. правда, насладиться этой самой прогулкой в полной мере мешает одолевающий холод, закравшийся в каждую складку одежды и сковывающий движения. когда пепельно-сизые тучи, размывающие линию горизонта тусклыми тенями, наконец, настигают и проглатывают лимонное солнце, становится ощутимо морознее, а может так чонгуку лишь кажется, потому что он совсем околел и хочет поскорее оказаться в отеле. с чимином. чтобы уговаривать того пойти испробовать настоящую японскую баню. предвкушая это, он забывает о немеющих пальцах и крепче сжимает в руках собранный штатив, который так же несёт и на обратном пути. а ещё чонгуку очень сильно хочется посмотреть отснятый материал, и с этим нетерпением бороться труднее всего, но чимин, который вдруг догоняет и пристраивается рядом, благополучно обрывает цепочку навязчивых мыслей. чон улыбается ему и шмыгает носом, чуть замедляя шаг.
— думаешь, фотографии получились хорошими? мне кажется, съёмка прошла очень быстро... — ноги чимина заплетаются и тонут в пушистом снегу, и голос немного охрипший, но он всё ещё продолжает беспокоиться о том, достаточно ли хорошо выложился на съёмке.
— уверен, фотографии получились просто потрясающими. когда вернёмся в отель, покажу тебе. если хочешь. — и это звучит почти как «давай снова поужинаем вместе», «давай проведём вечер вместе» или «позволь побыть рядом», потому что чонгук предсказуем слишком, особенно теперь, когда чимин дал надежду, подпустив ближе всего на один маленький шаг.
может быть, чонгук сам себе всё надумал, преувеличил до масштабов обманчивых иллюзий, но он готов бороться и доказывать каждую из них, даже если в самом конце он будет единственным, кто потерпит крушение. машинально оглянувшись и увидев, что остальные идут позади на довольно приличном расстоянии, он резко подходит к чимину и, не дожидаясь возражений, отбирает сумку, которую тот услужливо взял у ассистента, тут же перекидывая её через другое плечо, потому что на одном уже болтается своя собственная ноша.
— вот и зачем ты её тащишь, м? прячь руки в карманы и не высовывай их оттуда. что я буду делать, если ты заболеешь? — чонгук хмурит брови совсем не наигранно и ускоряет шаг, поторапливая своего спутника.
до оставленных машин они добираются первыми. не долго думая, чон сам складывает оборудование в багажник и, втиснувшись в объёмной куртке на водительское сиденье, сразу же включает обогрев на максимум и поворачивается к чимину.
— ты в порядке? нужно было взять чай, айщ… и как я не додумался. потерпи ещё немного. — сухие от мороза губы чонгука выгибаются в неловкой улыбке, вызванной вовсе не осознанием того, что они совершенно одни посреди заснеженного леса.
странное чувство вины никуда не девается, моментами лишь затихает на короткое время а затем снова возвращается вместе с сумасшедшим желанием схватить чимина за руки и греть его маленькие ладошки своим дыханием, стащить с себя куртку, укутать его и никуда не отпускать. проходит всего несколько минут, но ждать чонгук больше не может. он достаёт из кармана телефон и, набрав номер ассистента, вдруг говорит, что чимин сильно замёрз, поэтому они поедут вперёд. и неважно совершенно, что сам чимин ни разу не пожаловался, просто чонгук тоже не терпит возражений.
должно быть, подобная вольность с его стороны слишком опрометчива, но он торопится, разворачивая машину с решительной уверенностью и действительно уезжая. вместе с первыми снежинками, упавшими на лобовое стекло, пейзаж вокруг быстро тускнеет, и мимолётная мысль о том, что сегодня стемнеет рано, закрадывается на краю сознания и воплощается каким-то странным тревожным предчувствием. впрочем, эту мысль чонгук благополучно игнорирует, предпочитая думать лишь о горячей ванне, тёплой постели, и конечно же о чимине, только вот выстраивать всё это в одну логическую цепочку — самое настоящее тотальное безумство. он отвлекается сам и отвлекает своего спутника посторонними разговорами, шморгает носом слишком часто и улыбается каждый раз, когда поворачивается к блондину. просто очень рад и взволнован, потому что эта поездка — первый раз, когда они проводят вместе столько времени.
увлечённый рассказами и сидящим на соседнем сидении чимином, в какой-то момент чонгук теряет бдительность и совершенно случайно пропускает нужный поворот — не замечая, что присыпанные свежим снегом борозды от колёс уходят в сторону, он продолжает ехать прямо. обнаруживает этот косяк лишь тогда, когда не тронутая следами дорога начинает сужаться впереди, превращаясь в очередную тропу.
— мне кажется, мы свернули не туда… — констатация факта звучит не сразу, но размашистая улыбка следом быстро стирает с лица признаки волнения, которое чонгук тут же пытается скрыть. он притормаживает, оглядываясь вокруг, и тихонько сдаёт назад, выруливая обратно на широкую дорогу. — ничего страшного, сейчас выедем.
потеряться при таких обстоятельствах глупо до невозможности, но когда очередной поворот вновь уводит куда-то в лес, чонгук всерьёз начинает думать, что всё это слишком похоже на сюжет какого-то второсортного фильма. он возвращается назад снова и снова, петляет по укатанным следам, однако когда стрелка на счётчике бензина западает к опасному минимуму, чон останавливается, уже не пытаясь прятать за беспечной улыбкой нарастающее беспокойство. у него брови хмурятся к переносице, и истрескавшиеся губы краснеют быстро, потому что кусает их слишком часто. по неудачному стечению обстоятельств даже телефон отказывается работать и теряет и без того слабый сигнал связи.
— бензина осталось мало, но если выключить обогреватель, совсем замёрзнем. — раздумывать долго не приходится, и после паузы минутного молчания чонгук запихивает мобильный обратно в карман, решительно расстёгивает ремень безопасности и поворачивается к чимину, легко касаясь его колена. — я пройдусь немного вперёд, может быть встречу кого-нибудь или поймаю связь, чтобы дозвониться до ребят. не выходи из машины и жди меня здесь, ладно? грейся и не переживай ни о чём, всё будет нормально.
в глазах чимина читается неприкрытое беспокойство, но всё же он кивает в ответ, выражая слабое согласие или просто считая, что спорить в данной ситуации просто бесполезно для обоих.
чонгук ощущает себя виноватым во всей этой путанице, это видно по его глазам, когда он смотрит куда-то мимо, только бы не на чимина, а затем вылезает из машины, натягивая капюшон и инстинктивно съёживаясь — кажется, что из-за полнейшего упадка настроения становится ещё холоднее. думая лишь о том, как исправить всё поскорее, и совершенно упуская вероятность, что может заблудиться сам, он просто уходит вместо всяких извинений и пропадает на долгих пятнадцать или двадцать минут. но когда же чонгук, наконец, возвращается, направляясь прямиком не к водительскому сидению, а к пассажирскому, на его раскрасневшемся от мороза лице играет неопределённая улыбка.
— пойдём, я хочу кое-что тебе показать. ну же, давай. — запыхавшийся от быстрой ходьбы, он открывает дверцу и протягивает чимину руку, в ответ на секундное замешательство улыбаясь лишь ещё шире. — идём, не бойся!..
— чонгук... сейчас не время что-то показывать, нам нужно выбраться отсюда. — обрадоваться возвращению фотографа чимин не успевает, и вылезает из машины неохотно, не понимая такой резкой смены настроения. новая затея ему явно не нравится. — куда мы?
чонгук отрицательно качает головой и, усмехаясь едва, говорит, что сейчас как раз самое время, чтобы кое-что увидеть, а затем, когда чимин покидает машину, сам наклоняется и пролезает в салон, выключая обогреватель. недоверчивое опасение вполне оправдано, и не требуется долго всматриваться в шоколадные глаза напротив, чтобы понять — чимин взволнован, насторожен, и наверняка за всё то время, пока ждал один, успел напридумывать всякого. впрочем, рассеивать его волнение чонгук явно не торопится, когда просто берёт за руку уже через несколько шагов, уверенно увлекая за собой. ладошка чимина тёплая и мягкая, и он крепче сжимает её в своей, холодной, тут же пряча в карман собственной куртки и пристраиваясь ещё ближе, почти вплотную.
в это время года в горах темнеет быстрее, и сбывшийся прогноз погоды в виде тяжёлых снеговых туч уже набросил на лес тусклую вуаль приближающихся сумерек. толстый слой снега, что ещё несколько часов назад блестел и сиял в ярких солнечных лучах, заметно померк на фоне тёмных деревьев. чонгук долго молчит, не вдаваясь в объяснения, и на чимина почти не смотрит, вновь впадая в какое-то задумчивое состояние и отчаянно пытаясь унять поток собственных мыслей. ему самому тревожно, и чувство вины, кажется, с каждой убегающей минутой разрастается лишь сильнее, ведь они оказались в таких дурацких обстоятельствах из-за его глупой самоуверенности. только в этот раз чонгук действительно хотел помочь, хотел быть полезным, а не навязчивым и надоедливым, но вопреки всем представлениям о тёплом и уютном номере отеля теперь он тащит чимина вглубь леса и подбивает на совершенно сумасшедшую затею. ещё виднеющаяся на снегу дорожка следов вихляет в сторону от борозды узкой тропинки, и чонгук сворачивает смело, заметно ускоряя шаг — торопится к своей цели. однако, томиться ожиданием долго не приходится, и вскоре он останавливается напротив пологого обрыва шириной в несколько метров, над которым стоит сизый туман — целое облако густого пара накрывает горячий источник, что посреди снежного царства кажется самым настоящим оазисом. небольшое озерцо с термальной водой — одно из многих в этой местности, но чонгук и сейчас не рассказывает, каким образом набрёл на это чудо природы. он поворачивается к чимину, довольно улыбаясь, и ждёт хоть какой-то реакции, но в взволнованных карих глазах видит всё то же замешательство и лёгкое недоумение, от которого улыбка на губах заметно бледнеет.
— извини, мы заблудились по моей вине, но если думаешь, что я сделал это специально, то ты ошибаешься, чимин-щи. это вышло абсолютно случайно. — оправдание, что чонгук оттягивал до последнего, вырывается непроизвольно, вызывая в нём ответную растерянность, которая, впрочем, в следующую минуту сменяется уже почти привычной усмешкой. отчего-то чонгуку кажется, что любые попытки реабилитироваться сейчас будут обнулены с завидной быстротой. — мы долго ездили по округе, поэтому бензина осталось мало, максимум хватило бы на час работы обогревателя, а дожидаться помощи придётся гораздо дольше. ты ведь не хочешь замёрзнуть в машине? — с этими словами, чонгук обходит озерцо, обнаруживая с противоположной стороны несколько деревянных ступенек, очевидно, сооружённых как раз с той целью, с которой он и привёл чимина сюда.
не долго думая, чон расстёгивает куртку и снимает её, бросая на снег, расшнуровывает ботинки, как ни в чём ни бывало, однако когда замечает, что чимин явно не торопится, смотрит на него удивлённо.
— почему не раздеваешься? если решил, что я так легко дам тебе замёрзнуть и заболеть, то ты снова прогадал. обещаю, если сейчас же не снимешь с себя одежду, я окуну тебя прямо в куртке. — угроза в сочетании с многообещающей усмешкой самому чонгуку кажется вполне обоснованной, но мимолётная мысль о том, что чимин запросто может разозлиться и уйти, заставляет его притормозить. — ладно-ладно, я даже отвернусь, не буду смотреть. можешь зайти в воду первым, я ничего не увижу. — в подтверждение своих слов он тут же разворачивается к чимину спиной, стаскивая свою безразмерную чёрную толстовку и принимаясь расстёгивать ремень на джинсах. — советую штаны тоже снять, а то возвращаться назад к машине в мокрых будет не очень приятно.
— это просто безумие... — чимин неуверенно мнётся и оглядывается по сторонам, совсем не разделяя того восторга, который подбивает чонгука на такие вот сумасшедшие выходки.
блондину вовсе не хочется раздеваться, но всё же он пересиливает себя, снимает куртку, затем рубашку и штаны, а чонгук морщится от колючего холода и в который раз шмыгает носом, желая как можно скорее оказаться в горячей природной ванне, но одежду снимает нарочно медленно, покорно выжидая, пока разденется чимин. тот в одних боксёрах наконец-то залезает в воду — спасительное тепло оказывается гораздо лучше обогревателя в машине, и уже спустя пару минут эта идея кажется чимину не такой уж безумной.
как и обещал шутливо, чон не подглядывает, лишь улыбается задумчиво, прислушиваясь к шорохам позади, вертит в руках свою толстовку, но, так и не вывернув нормально, неряшливо бросает её поверх куртки, что лежит прямо под ногами, на снегу. затем стаскивает джинсы и, когда рядом слышится звук шагов по хрустящему снегу и лёгкий всплеск воды, наконец, позволяет себе чуть повернуть голову в сторону чимина, бросив на него осторожный взгляд.
— я же говорил! здесь будет гораздо теплее и уютнее. — увидев, что блондин уже зашёл в воду, чонгук с торопливым нетерпением снимает футболку и швыряет её к остальным вещам.
дрожащий от одолевающего холода, он всё ещё храбрится и широко расправляет плечи, стараясь держаться как можно более расслабленно и шагая осторожно, чтобы не поскользнуться на деревянных ступеньках, покрытых подтаявшим снегом. в одном нижнем белье, чонгук не стесняется совершенно и едва сдерживает усмешку, прикусывая синюшные губы и отчаянно пытаясь не думать о том, что сейчас чимин тоже раздет, и им придётся провести вдвоём как минимум часа полтора или два. ему бы держаться от чимина подальше, на безопасном расстоянии, но думать логически чон явно не в состоянии, потому что направляется прямиком к нему. горячий пар окутывает ноги сразу же, как только он спускается на несколько ступенек и, выдыхая с каким-то облегчением, ступает в воду, окунаясь в до одури приятную теплоту. мутноватая вода зеленоватого оттенка, будто в неё набросали ароматических бомбочек для ванны, кажется какой-то густой и вязкой, но такой ласковой, обволакивающей, и у чонгука в голове мелькает мысль, что вылезать из неё он вряд ли захочет. не долго раздумывая, он погружается по грудь и усаживается рядом с чимином, пододвигаясь к нему поближе и оправдываясь тем, что на другом месте камень неровный и сидеть там неудобно. и неважно совершенно, что звучит это совсем неубедительно.
— ну что, так ведь лучше, правда? сейчас согреешься.
у чимина на белокурых прядях словно нанизаны крохотные бусинки — горячий пар, быстро превращающийся в кристально прозрачную влагу, оседает на волосах и ресницах, мягко укрывает раскрасневшиеся от мороза щёки, и чонгук невольно цепляется за мысль о том, какой сейчас чимин до невозможности красивый. абсолютно не являющаяся открытием или новой удивительной находкой, эта мысль вгоняет в какое-то заторможенное состояние на несколько затянувшихся секунд, и чонгук смотрит чуть дольше дозволенного, а после смаргивает быстро и отворачивается.
— о чём поговорим? или, может, ты хочешь просто помолчать? — только сам чон не уверен вовсе, что сможет просто сидеть и молчать, когда взгляд неконтролируемо так и тянется к чимину, мажет искоса по контуру его обнажённых плеч и ключиц, слишком соблазнительная глубина которых потоплена под мутной водой.
одёргивая себя, он машинально встряхивает головой и мокрой ладонью небрежно убирает чёлку со лба, облокачиваясь на тёплый и гладкий камень. промёрзшее до костей тело в горячей воде согревается быстро, и чонгук ловит неподдельное наслаждение, когда протягивает ноги и откидывает голову назад, прикрывая глаза и пытаясь расслабиться. правда, над последним придётся хорошо постараться, потому что быть расслабленным рядом с раздетым чимином — задача не из лёгких.
— ты смог найти место, где связь ловит? нам удастся дозвониться до ребят? или всё-таки придётся ночевать здесь? — прежнее беспокойство возвращается обратно, когда чимин задумчиво поджимает губы, наверное, в этот момент пытаясь сопоставить все вероятности исхода. — в любом случае, они поднимут тревогу, если к ночи мы не вернёмся. здорово, что ты нашёл это место, иначе мы бы в ледышек превратились.
хоть и не сразу, но чонгук замечает, что чимин тоже смотрит на него. осторожно, с каким-то противоречивым сомнением в неровном взгляде, но смотрит, изучая и нерешительно проявляя интерес. а может, таким образом, блондин безуспешно пытается предугадать, поймать ход его мыслей, опасается каких-то неожиданных действий и наперёд продумывает пути к отступлению. сейчас бы прицепиться с настойчивыми расспросами, допытываться до последнего, ведь сбегать чимину некуда, но чонгук нарочно не акцентирует внимание на вороватых взглядах, лишь приподнимает уголки губ в едва заметной полуулыбке. окутанный приятной теплотой, он молчит долго, прислушиваясь к собственным ощущениям и абсорбируя каждую мысль так тщательно, словно играет в рулетку с собственным подсознанием — просчитывает все возможные стратегии и варианты. несколько запоздалое понимание того, что сейчас ситуация вновь полностью в его руках, заставляет чонгука поймать себя на дерзком желании подразнить чимина немного, помучить и подержать в неведении, но отчего-то он отказывается от этой затеи быстро, медленно выдыхая и как-то обессилено сползая в воду, погружаясь по самую шею. поднимающийся пар оседает на губах горячей влагой, и кажется, что собственное дыхание становится таким же горячим и жарким, будто и вовсе не было никакого холода и снега, и это озеро-джакузи и чимин рядом — единственное правильное отражение реальности.
— я дозвонился к ребятам и всё им объяснил. — после долгой паузы молчания чонгук всё же выдаёт некоторые подробности, только с какой-то неохотой, разнежено прикрывая глаза и обмякая. — уже подъезжают к отелю. хотели вернуться, но это не совсем разумная затея, так как все тоже замёрзли и устали, не хватало, чтобы и они застряли где-нибудь. к тому же, на ночь обещают сильные снегопады. так что, чимин-щи, за нами приедет целый отряд спасателей и эвакуатор. — последние слова в сочетании с лукавой усмешкой обращены в шутку, и чонгук даже один глаз приоткрывает, чтобы понаблюдать за реакцией. устроившись удобно, он лежит на спине, откинув голову назад, на гладкий камень, и поглядывает на чимина снизу вверх, даже не думая отодвигаться.
о границах личного пространства чон забыл давно, но такая рискованная близость — настоящая зона турбулентности, и сердце неконтролируемо пропускает удары каждый раз, когда взгляд напарывается на опасно острую линию чиминовых скул, скользит ниже, по бархатистой шее, покрытой блестящей влагой, и отчаянно пытается пробраться дальше, под толщу мутной воды. из-за горячего пара макияж на его лице тоже влажный, и это смотрится до одури соблазнительно, особенно в вязкой тишине и тусклых сумерках заснеженного леса. чонгуку резко становится жарко, он вдыхает глубоко, до отказа заполняя лёгкие теплотой, и сгибает ноги так, что обнажённые колени выныривают из воды.
— вчера вечером… почему ты остановил меня, когда я уже собирался уходить, м? — у него голос приглушённо хрипловатый, но такой же мечтательно спокойный, как тишина вокруг. — я думал об этом почти всю ночь. а ты? ты думал обо мне, чимин? — чонгук смотрит пристально, всё так же снизу вверх, и едва уловимая улыбка очерчивает контур его губ. — скажи, тебе неловко сейчас находиться наедине со мной? хочешь как можно быстрее вернуться в отель? — безапелляционные вопросы словно артобстрел, но не затем, чтобы распотрошить снарядами и развеять своё знамя, чонгуку лишь безумно хочется к чимину поближе, настолько, чтобы дышать его именем и впитывать его взгляды без остатка. — что если я снова поцелую тебя прямо сейчас?..
— я хочу вернуться в отель, потому что замёрз, устал и проголодался, как и вся наша команда, а вовсе не по той причине, что находиться рядом с тобой неловко. — чимин взгляд свой прячет, отчаянно взывает к здравому смыслу, пытаясь расставлять акценты правильно, так, как должно быть, но какая-то его часть неконтролируемо срывается, отзываясь неизбежным осознанием, что сейчас он просто загнан в угол. — скажи, ты не боишься, что просто потеряешь контроль однажды? что пожалеешь о каждом поцелуе? если нет, тогда... — борьба с самим собой становится слишком очевидной, когда он недоговаривает и мотает головой отрицательно, зажмуривая глаза в поисках спасения от своих же слов.
чимин умело аннигилирует все шансы подобраться ближе, почти с ювелирной точностью уходит от ответов и перекраивает фразы, не отталкивая прямолинейно, но вбрасывая в очередной круговорот противоречий. улыбка чонгука истончается под тяжестью собственного пристального взгляда, расползается по лицу тенью какого-то утопического недоверия. поддавшись своим иллюзиям однажды, он не оставляет попыток отыскать им подтверждение, всматривается внимательно, желая нырнуть в карюю глубину, добраться до самого дна и разгадать все тайные желания, однако чимин прячет свои глаза, не пускает, оставляя мучиться в неведении и додумывать всё самостоятельно. у чонгука интуиция застопорилась на уровне наивной влюблённости, но уверенность в том, что между ними что-то изменилось, словно движущий катализатор, вносит непоправимые сбои в работу разума.
— боюсь ли я, что могу сорваться и потерять чувство контроля? конечно. ты представить себе не можешь, как сильно меня это пугает, и насколько трудно сдерживаться каждый раз, когда ты рядом. вот как сейчас. но неужели ты ещё не понял, чимин, что я никогда не сделаю ничего против твоей воли? я контролирую себя и отдаю отчёт своим действиям только потому, что твои чувства для меня гораздо важнее, чем свои собственные. и я никогда об этом не пожалею. — чонгук знает, что чимин понимает. всё сказанное не о внезапных поцелуях и осторожных касаниях, а о чём-то гораздо бо́льшем, одновременно пугающем и невероятно желанном. от одних лишь мыслей обо всём этом у чонгука сводит челюсть и он непроизвольно прикусывает нижнюю губу, сминая неровную улыбку, а после зачерпывает в ладонь воду и проводит по лицу, прикрывая глаза на пару мгновений.
— мои чувства не должны быть важнее твоих, потому что... — чимин опять замолкает, ныряя в бездну своего подсознания, где призрачные химеры подтасовывают страхи, пугают неопределённостью и не дают высказать всё то, что наболело. — неважно. просто не должны.
чонгуку жарко и душно, и в какой-то момент становится даже трудно дышать, но раскрасневшиеся щёки горят вовсе не из-за высокой температуры вокруг — чимин близко настолько, что можно пересчитать все его ресницы, прошептать на ухо что-нибудь откровенное, вдохнуть запах его волос. у чонгука в голове, словно заезженная пластинка, по кругу играет одна единственная мысль, и он не может отвести свой взгляд от лица, которое под влажной пеленой горячего пара кажется совсем фарфоровым. чимин красив до потери пульса, до закупоренного дыхания, и чон не выдерживает долго. он приподнимается и садится ровнее, так, что вода едва достигает обнажённой груди, и поворачивается к блондину полубоком.
— я действительно не хочу тебя принуждать делать что-то, чего ты сам не хочешь. но сейчас, когда я смотрю на тебя уже несколько долгих минут, мне кажется, что ты не против. или я просто ужасно сильно желаю в это верить. — с этими словами он наклоняется ближе и протягивает руку, с какой-то неторопливой осторожностью касаясь подбородка чимина и тихонько поворачивая к себе его лицо, чтобы уже в следующее мгновение накрыть его губы робким поцелуем. мягко и почти целомудренно, так, словно крадёт поцелуй в первый раз, позабыв как дышать, и это трепещущее ощущение, застрявшее где-то под рёбрами, между пролётами, как предсмертное желание, настоящая эйфория, с которой в самый раз броситься в огонь своих чувств, не гадая, что ждёт впереди: мучительная погибель или такое необходимое сейчас дуновение взаимной теплоты.
голос чимина по-прежнему отчётливо звучит в ушах, но чонгук больше не задаётся вопросом о том, чьи же чувства важнее — для себя давно уже всё решил. без внутренних дефолтов, без переоценки взглядов. пока неровное дыхание превращает морозный воздух в облака, и перед замыленными влажным туманом глазами тает хрупкий образ, губы замирают в осторожном поцелуе, впитывают тепло без остатка, до предельной нежности, от которой не страшно задохнуться. по-другому рядом с чимином невозможно, но чонгук спасения и не ищет, идёт по пути медленного, изощрённого сумасшествия, с наивной уверенностью неумело лавируя на заострённом лезвии собственных чувств. и когда чимин не отталкивает, приоткрывает губы в ответ и, кажется, даже льнёт навстречу, внутри всё неконтролируемо сжимается в каком-то эйфорическом экстазе, и этот момент такой долгожданной и болезненно желанной близости чудится самым правильным из всех. единственный аккорд в обволакивающей тишине — горячее дыхание, от которого становится ещё жарче, и вместо отрезвляющего контраста холодного воздуха на мокром обнажённом плече — робкое прикосновение, что обжигает кожу и вмиг доводит до помутившегося рассудка.
чонгук зажмуривает глаза и всерьёз думает, что вот-вот сойдёт с ума или грохнется в обморок от переизбытка одолевающих чувств, когда тянется и подвигается ещё ближе, сидя в воде по пояс. тихонько отпускает подбородок и прихватывает чимина за шею, не позволяя отстраниться и напрочь стирая все условности, которые сейчас кажутся лишь неясным расплывчатым пятном на фоне их общего безумия, в котором нет места ни времени, ни обстоятельствам, ни ким тэхёну. о последнем чонгук позабыл вовсе, вычеркнул его из своей памяти на ближайшую вечность, что будет длиться до тех пор, пока чимин в его руках, на уровне осязательных ощущений и электризующихся под кожей импульсов. он целует смелее, настойчивее, но аккуратно и неторопливо, то сминая мягкие губы своими, то кончиком горячего языка смахивая остатки бальзама — вроде бы, клубника и сладкая ваниль, — а затем вновь зацеловывая алеющий пожар. и хочется ещё больше, ещё дальше, когда ладонь непроизвольно соскальзывает с алебастровой шеи и ложится на точёное плечо, поглаживая — кажется, только в это мгновение чонгук окончательно осознаёт, что чимин перед ним совершенно раздетый, и ощущение его бархатной кожи под собственными пальцами забивает дыхание, будто перед фатальным прыжком в пропасть, без парашюта. он давится вздохом, проскальзывая языком в приоткрытый рот и затягивая в более откровенный, развязный поцелуй. едва удерживая шаткое равновесие, поднимает руку, которой упирался в каменистое дно, и на ощупь, под водой, мажет ладонью по бедру чимина, прежде чем приобнять того за талию и притянуть к себе, задевая его ногу коленом. последней истончившейся гранью мелькает мысль о том, что всё это чересчур прекрасно, чтобы быть реальным. чонгуку слишком не терпится.
в какое-то из раскуроченных сбитым дыханием мгновений он видит себя со стороны, и всё кажется настолько идеальным, что от переизбытка щемящих чувств пульс неконтролируемо западает до жизненно опасной отметки, как стрелка спидометра, дрожащего от бешеной скорости. вязкая, тяжёлая тишина вокруг, влажный пар на разгорячённой коже и до одури приятная теплота источника — словно джакузи, для ещё бо́льшей атмосферности не хватает только накренившихся бокалов из хрупкого хрусталя, омытого алым сливовым вином. колкая потребность чувствовать сердечное тепло в собственной кровавой мышце, уют душевных объятий на озябшей груди, ищущий взгляд, цепляющийся за простые мелочи... обволакивающий жаждущее нутро жар магнетизирует распалённое тело чонгука болезненным желанием прижаться ещё ближе. он задыхается от мокрого поцелуя, раскрытыми ладонями оглаживает бархатные плечи и скользит по талии, судорожно изучая каждый сантиметр обнажённой кожи, в то время как маленькие пальцы чимина прихватывают за шею, обнимают, сминая волосы на затылке — натянутые струны и мелодия высоких нот. чонгуку нестерпимо хочется ещё больше, но он заковал себя в обещаниях не торопиться и не торопить, только мысль, что мимолётно вспыхивает на самых задворках сознания, предательски бьёт под дых — боится, что если они вернутся в сеул в таком же неопределённом статусе, рискуют потеряться в повседневной рутине, застопориться где-то «между», не стать друг для друга никем.
губы чимина на вкус как солнце тосканы — пряные и горящие, и выпустить его из своих объятий сейчас для чонгука невозможно, неправильно. всем своим существом он чувствует, что чимин тоже этого не хочет, потому что льнёт и плавится в руках, несмело прижимаясь и не уступая ни на секунду — всё ещё пытается отвоевать первенство в поцелуях, и чонгук неуловимо усмехается в ответ на это, прихватывая зубами его нижнюю губу и тут же зацеловывая с ещё бо́льшей отдачей. пульсирующая дробь в висках аритмичным набатом норовит разорвать последние нити самообладания, и сладковатый привкус клубнично-ванильного бальзама для губ затмевает все мысли страстным желанием перейти черту — полюбить, — и довериться телу, единственным ощущениям, обман которых не под силу ни разуму, ни сердцу. чонгук едва осознаёт, как возбуждение прокатывается по венам пьянящим жаром пылающей кожи, и причина вовсе не в том, что у него давно не было никаких отношений, просто чимин под подушечками пальцев растекается топлёным молоком, выдыхает в губы несдержанно, пытаясь подавить полустон. и словно желая убедиться в этом ещё раз, чонгук испытывает нарочно, когда вновь касается его бедра, сжимает ладонь, задевая выпирающую тазовую косточку, на ощупь отыскивая её соблазнительную выпуклость. он и сам едва сдерживается, чтобы не застонать в приоткрытые губы, хочется так сильно, что от этого безумия коротит, словно по мокрой коже вместо неосторожных касаний пустили разряды тока.
чонгук обрывает поцелуй первым, вдыхая судорожно, широким мазком прикусывает пульсирующую венку на открытой шее, и прижимается к трепещущей груди. замирает не сразу, а медленно, угасая, зацеловывая. чимином невозможно надышаться, и горячие объятия хочется превратить в замкнутую бесконечность, чтобы ладонями изучать его талию снова и снова, гладить по бедру и ниже, по ноге. у чонгука шёпот сиплый и расплавленный истомой, когда он выдыхает в самое ухо и прихватывает губами мягкую мочку, избегая свисающую серьгу, а после самым бессовестным образом обводит языком контур ушной раковины. горячо и размашисто.
— я хочу прийти к тебе в номер ночью… ты пустишь меня, хён? я ведь могу называть тебя так, правда?
упрямый, он своего добился, и теперь, когда чимин податливо плавится от горячих прикосновений и выдыхает судорожно, чон ухмыляется и облизывает свои губы, упиваясь этим с какой-то вирулентной жадностью. маленькие пальцы, хаотично путающие и перебирающие пряди его волос на затылке, выбивают из груди ещё один рваный выдох, и это говорит лучше любых витиеватых фраз — чонгуку не терпится до дрожи в коленях, до изнывающего желания, от которого невыносимо покалывает в ладонях, что наконец-то добрались до своей цели. он беспорядочно мажет руками под толщей горячей воды, на ощупь изучает плавность чиминовых бёдер, и когда пальцы в неосторожной несдержанности цепляют тугую резинку боксеров, чонгук одёргивает руку, как от огня, и непроизвольно крепко сжимает её на талии.
— а разве мы не остаёмся ночевать в лесу? нас ведь никто не будет искать до утра. — у чимина уголки губ дрожат от того, что чонгук сейчас так опасно близко, сметает напрочь все прежние противоречия. — ты уже давно можешь звать меня так, не понимаю, к чему неуместные формальности.
— боюсь, если мы останемся тут до самого утра, я попросту не выдержу и с ума сойду. — хриплый шёпот в ответ коробит контур неровной усмешки, и чонгук выдыхает шумно и прикрывает глаза, когда чимин тычется носом куда-то в висок. нескольких мгновений оказывается слишком мало, чтобы отдышаться, но едва чонгук приоткрывает губы, чтобы снова впиться в изгиб шеи, его вдруг обрывают и отстраняют назад, не разрешая.
— ты такой красивый, чонгук-а. тебе бы самому быть моделью и светиться на обложках лучших изданий. — чимин опускает тёплую ладонь на щеку, большим пальцем скользит нежно, медленно, мягко касается бровей и едва заметного шрамика на скуле, трогает верхнюю губу и соблазнительную родинку под нижней, изучая. — красивый, но такой глупый. потому что можешь быть счастлив с кем-то, кто легко и непринуждённо полюбит тебя в ответ, а ты выбрал не того человека. и теперь мучаешься, бьёшься об стену. со мной так сложно... ужасно сложно.
расфокусированный взгляд замирает на пару секунд в каком-то заторможенном непонимании, сталкиваясь с блестящими глазами чимина, в которых отражается нечто новое для чонгука — трепетное, нерешительное, и когда это что-то плавно перетекает в осторожные прикосновения, замирающие на лице, он обмякает и не может не смотреть в ответ. это длится дольше, чем тогда, у чимина дома, и немой диалог, заключающийся в переплетении взглядов, кажется красноречивее, чем все слова, которые только можно придумать. чонгук позволяет себя рассматривать и почти не дышит, затихая — под подушечками тёплых пальцев на его щеке тлеет нежность, стекает по губам сладкой патокой и прокрадывается в сознание голосом самого чимина, который вдруг нашёптывает комплименты, а затем целует первым. и в этом моменте чонгук готов раствориться без остатка, крепко и властно сжимая в объятиях разгорячённое тело и притягивая к себе ещё ближе, чтобы сердцем к сердцу на вздымающейся от сбитого дыхания груди. несдержанно впиваясь в пухлые губы и задыхаясь в мокром и тягучем поцелуе, признаваться в своих желаниях уже не стыдно — на языке жестов он вновь и вновь повторяет, как сильно хочет чимина, и когда тот опять отстраняется, по инерции льнёт к нему, чтобы снова прижаться к его губам.
— нет. мне никто другой не нужен. только ты. — чонгук качает головой часто-часто, срывается на шёпот и упрямо доказывает обратное, коротко целуя много раз подряд и прикрывая глаза от отчаяния, будто это последний шанс, последняя возможность, чтобы удержать чимина в своих объятиях. — хорошо, пусть я буду самым глупым, но цепляться за тебя не перестану. потому что влюблён неизлечимо. — нервически покусывая собственные губы, он смотрит бездомным щенком, безбожно вымаливая ласку, и прижимается лбом к его лбу. — не думай обо мне так, ладно? не говори, что ты не то, что нужно. если не ты, тогда никто. — и в это мгновение какая-то часть чонгука пугливо желает, чтобы зазвонил телефон, или чтобы чимин вновь оттолкнул, сказав что-то грубое, но другая часть, та, которая гораздо сильнее, размазывает по взволнованному лицу несмелую, косую усмешку и заставляет прошептать на ухо: — я хочу тебя… а ты? чего хочешь ты? — и бессовестно тянет чимина к себе на колени, выдыхая прямо в губы «иди сюда» и облокачиваясь спиной на большой камень.
чимин не останавливает, вновь поддаётся, позволяя давать волю рукам, и залезает на колени охотно — чонгук ощущает это каждой клеточкой своего раскалённого тела, чувствует на уровне до предела обострённых инстинктов, главный из которых — прижаться ещё ближе, чтобы одно дыхание на двоих, кожа к коже, до воспламеняющих искр и внутренних пожаров. у него крышу сносит от всего происходящего, и перед глазами только соблазнительные изгибы алебастровой шеи, которую до потери пульса хочется изучать губами, покрывать жаркими поцелуями каждый сантиметр, а затем осушить дурманящую глубину ключичных впадин и задохнуться от парфюма, что раздразнивает словно сильный феромон. чонгук ведёт носом по ярёмной ямке, жадно втягивает сладковатый аромат и обнимает чимина обеими руками, притягивая к себе близко-близко и уничтожая последние рубежи.
— ты невозможный, и действительно очень глупый... поцелуй меня. — чимин шепчет в самые губы и отдаёт себя на растерзание, едва сдерживаясь сейчас, чтобы не начать ёрзать на крепких бёдрах и не пустить раскрытые ладони в пляс по голосу торсу. вместо этого накрывает руками лицо чонгука, целует в родинку под нижней губой.
— почему это я невозможный? я что-то делаю не так? — голос чонгука вкрадчивый, с обнажившейся хитрецой, и томный взгляд прикован к груди чимина, пока тот обрамляет лицо своими маленькими ладошками и дышит шумно, рассыпаясь короткими поцелуями. уговаривать и повторять дважды не нужно, чонгук ловит пухлые губы своими незамедлительно, размашисто очерчивая языком контур приоткрытого рта, и бессознательно подаётся бёдрами навстречу, сгорая от желания прижаться к чимину.
у чонгука в взбалмошной голове с неуловимой быстротой искрится калейдоскоп фантазий, таких непристойных и пошлых, что в какой-то момент он сглатывает громко, и чтобы подавить несдержанный стон, целует настойчиво, не давая чимину отдышаться. ладони скользят по мокрой спине, оглаживают линии рёбер, и чон готов поклясться, что под подушечками собственных пальцев ощущает биение трепыхающегося сердца — закравшаяся мысль о том, что чимин сейчас тоже взволнован предельно, и что все желания взаимны, отдаётся томительным возбуждением, что обжигающей волной прокатывается по всему телу и скапливается где-то внизу напряжённого живота. он знает, что сам довёл до всего этого, был навязчивым и позволял себе слишком многое — позволяет и сейчас — но вожделенная близость кружит голову нещадно, до дрожи в ослабевающих коленях, которые сгибаются непроизвольно, выныривая из воды. где-то на самом краю сознания, превратившегося в сплошной вакуум, происходит борьба противоречий, мешающая спустить последние рычаги, сорваться, но чонгук не останавливается, крепко обхватывает руками упругие бёдра и доводит чимина мокрыми поцелуями, от которых губы горят и плавятся. позволяет себе больше, когда влажные ладони наконец-то добираются до ягодиц, облапывая бессовестно, но когда в голову вдруг ударяет ещё одна мысль, притормаживает и сбавляет обороты разрастающегося безумия, наконец, отлипая от зацелованных губ и глядя на чимина заторможено. тот красивый до умопомрачения, желанный так сильно, что терпеть больше нет сил, но утопая в затуманенных глазах цвета пережженного сахара, чонгук вдруг вспоминает, что у них нет презервативов, и что чимину может быть неприятно или он вовсе испугается, передумает. и это непредвиденное замешательство затягивается на несколько долгих секунд, раздражает до невозможности, заставляя в дурацкой нерешительности кусать собственные губы. чонгук готов застонать от безысходности, но сдаваться теперь, когда уже зашёл так далеко, не хочется вовсе.
он думает ещё пару мгновений, словно решаясь, прежде чем подхватить чимина на руки и поменяться местами, усадив его на плоский камень, возвышающийся над поверхностью воды. сам же на коленях устраивается между его ног и не медлит долго, наклоняется ближе, чтобы вновь увлечь в тягучий поцелуй, а после мажет губами по линии подбородка и несдержанно спускается ниже, впиваясь в шею и прихватывая чимина за волосы. не сильно, но достаточно, чтобы тот закинул голову назад. хочется быть совсем дерзким и оставить на бархатной коже яркий засос, и чонгуку приходится приложить немало усилий, чтобы сдержаться. он выцеловывает плечо и, сжимая ладони на бёдрах чимина, перемещается к его груди, каждый сантиметр покрывая влажными поцелуями — дразнит, испытывает. и всё же надолго чонгука не хватает, и когда жадные до тактильных ощущений губы очерчивают замкнутый круг, окольцовывая аккуратный пупок, рука несдержанно тянется к паху, сжимая сначала осторожно и неторопливо. задуматься о том, как завтра будет смотреть чимину в глаза, чонгук не успевает — слишком одержим желанием поскорее стащить с него трусы — и когда пальцы цепляют тугую резинку на бедрах, он смелеет окончательно. приспускает боксёры и на сорванном выдохе целует там, где тазобедренная косточка выпирает слишком соблазнительно — невозможно устоять, чтобы не повторить эту дерзость ещё раз. но то, что чонгук проделывает дальше, совершенно бесстыдно, и когда его губы смыкаются на члене, он приобнимает чимина за поясницу, удерживая крепко, словно боясь какой-то непредсказуемой реакции и не позволяя сбежать быстро.
— чонгук... что ты делаешь... — расплавленный от жарких поцелуев чимин смущённо краснеет и до обжигающей боли кусает собственные губы, отчаянно пытаясь сдержать стон, а для чонгука его сбитое дыхание как компрометирующий призыв продолжать своё непотребство, как самая сладостная мелодия, которую хочется слушать на бесконечном повторе.
— просто расслабься, хён. кроме нас здесь больше никого нет. — в подёрнутом мутной пеленой взгляде чонгука благоговейная преданность и желание дать как можно больше удовольствия, отбросив на задний фон навязчивые эгоистичные мысли и собственное нетерпение, от которого всё тело горит, словно в разрастающейся агонии. от этого уже невозможно спастись, и единственный выход — только поддаться, с головой нырнуть в манящую хлябь безудержного сумасшествия.
решив, что короткой паузы в несколько секунд достаточно, чонгук осмеливается пойти дальше, ослабляет хватку и нежно обнимает чимина за талию, поглаживая бедро, другой же рукой ещё немного приспускает так мешающие сейчас боксёры, обеспечивая себе больше свободы в бессовестных махинациях. он хотел бы и вовсе стащить с чимина мокрое бельё, но отчего-то не торопится, всё ещё осторожничая и действуя по затуманенному наитию. долго чонгук не медлит, осыпает горячими и влажными поцелуями самый низ живота, привлекающего до одури соблазнительной плоскостью, не оставляет без внимания выпирающую под молочной кожей косточку, которую дерзко прихватывает зубами и выдыхает несдержанно. в подобных ласках у него опыта ничтожно мало, но о последовательности действий он даже не задумывается, потому что единственная осознанная мысль, блуждающая где-то на краю сознания, полностью и целиком принадлежит чимину, стоны которого чонгук жаждет услышать до потери пульса. безумно хочет, чтобы этот хён стонал под ним и для него, хочет на собственной коже чувствовать жар стройного тела, млеющего от каждого прикосновения.
чимин тоже возбуждён до предела — чонгук это видит, ощущает, как тот неконтролируемо подрагивает от нетерпения, и решая больше не мучить, наконец, вновь обхватывает горячими губами головку его члена мягким и скользящим движением. нечто подобное он мог лишь представить в своих бесстыжих фантазиях, но теперь, когда ощущение происходящей реальности горит на щеках и покалывает под подушечками пальцев, что оглаживают шёлковое бедро, чонгук уже не боится, что совсем свихнётся. у чимина твердеет быстро, и даже если он безысходно пытается не застонать в голос, свою эрекцию скрыть всё равно не может — это выдаёт всю его подноготную, и уверенность чонгука в том, что хён тоже его хочет, разрастается до бесконечных масштабов. он уже не строит догадки, не ищет ответы в пугливых взглядах, а наглеет окончательно, когда пускает в ход язык и размашисто скользит им по всей длине твёрдого члена, обводит каждую венку, изнывающую от возбуждения, а затем вновь смыкает губы на головке, проделывая всё по кругу несколько раз. из влажной чёлки небрежно выбивается прядь и падает на глаза, но чонгук не обращает на это внимания — поднимает мутный взгляд на чимина, желая увидеть реакцию, насладиться живописной яркостью его пылающих от смущения щёк. позволив блондину немного привыкнуть к ощущениям, он крепче сцепляет пальцы на его бедре, отрезвляя, и берёт в рот глубже, старательно двигая головой. проходит всего несколько минут, но чонгуку кажется, что он застревает в какой-то временной петле — у него самого внутри всё горит, и когда терпеть больше не остаётся сил, он выпускает член изо рта с пошлым хлюпающим звуком, от которого подкашиваются колени, упирающиеся в каменистое дно источника. долго не мешкает, тут же пускает в ход ладонь, желая довести своего хёна до предела быстрее.
— тебе сейчас хорошо, м? — осипший шёпот стелется над самым ухом чимина. ответ чонгук знает и так, когда прикусывает хрящик выше серёжки, а затем зализывает языком, выдыхая шумно. находясь в воде почти по пояс, он мельком думает о том, что дрочить на чимина и перед чимином — для первого раза слишком, потому что бесстыдство полнейшее, пагубное, но сдерживаться больше не может, когда нетерпеливо запускает руку в свои трусы и настойчиво лезет целоваться, только бы тот не смотрел.
чонгук горит от каждого прикосновения, что обдаёт чувствительную кожу обжигающими волнами — налитый свинцом и кипящей кровью, уже не чувствует, как в узко сведённом радиусе под кривыми углами расслаивается время. в липкую оболочку из вязкого, непроницаемого воздуха просачивается только шумное дыхание, сбитые и несдержанные стоны чимина, который изнывает абстрактными узорами, отпечатывается на каждом осязательном импульсе и застревает в сознании самой непристойной, бесстыдной фантазией — вынес бы чонгуку безжалостный приговор, если бы остался нетронутым. чонгук на ласки не скупится, без остатка раздаёт всю ту трепещущую нежность, что томилась под грузом нерешительности и громоздкими недомолвками, словно обезумевший ищет своими губами горячие губы чимина, но когда тот вдруг в повелительном жесте прихватывает за запястье, среагировать вовремя не успевает.
— не трогай. — сиплый голос блондина пробивает вакуум подсознания, когда он сам приспускает резинку чонгуковых боксёров, обнажая его член, горячий и твёрдый, требующий сейчас не меньшего внимания, а после размашисто проходится языком по его губам, сжимая в ладони пульсирующее возбуждение.
заторможенная реакция чонгука вырывается из груди необузданным стоном, он вздрагивает от неожиданного прикосновения и спонтанно толкается в горячую ладонь, прижимаясь к чимину вплотную и свободной рукой обнимая его крепко. не решается признаться самому себе, как сильно хотел этого, потому что неукротимая жадность заставит желать больше, ещё и ещё, пока и без того шаткие грани надломившегося самоконтроля не сотрутся в прах. чонгуку хорошо до одури, настолько, что становится невозможно дышать, когда чимин нарочно замедляет темп, испытывает, зная, что тем самым доставляет какое-то садистское удовольствие. он больше не может терпеть и, выбивая из груди последние остатки воздуха, двигает своей рукой быстрее, доводя чимина, пока тот не утыкается носом куда-то в шею и не изливается с несдержанным стоном. но на этом чонгук не останавливается, продолжает ласкать, желая продлить его эйфорию, и в какой-то момент он сжимает в ладони два члена, стонет чимину прямо в губы, увлекая в тягучий поцелуй и кончая следом. от всепоглощающей грандиозности и великолепного диссонанса искрящихся ощущений у чонгука срывает крышу, и требуется ещё целая минута, чтобы, наконец, отлипнуть от зацелованных губ и потянуть чимина в воду, на свои колени, сжимая в крепких объятиях.
он задыхается и закрывает глаза, падая куда-то в аспидно-чёрную бездну, но уже наперёд совершенно точно знает, что в своей голове будет вновь и вновь прокручивать случившееся, изнывая от желания повторить с новыми интерпретациями, последствиями и дерзновенными выходками. раскрытой ладонью чонгук блуждает по взмокшей спине, гладит, привлекает чимина ещё ближе, мажет раскрытыми губами по его пульсирующей шее и не может остановиться, не в силах насытиться его горячим обнажённым телом, которое не хочется выпускать из своих рук. так хорошо чонгуку не было никогда и не с кем, и о содеянном он не жалеет ничуть, втайне надеясь, что чимин не пожалеет тоже, не опомнится, вернувшись в свой привычный круговорот. не торопясь возвращать утраченную способность мыслить, чонгук дрожит слабо, млеет от приятной теплоты и наслаждается такой желанной близостью, покрывая поцелуями влажные плечи своего хёна — немая нежность, потому что от переизбытка чувств и ощущений не в состоянии вымолвить ни слова.
— хватит, чонгук... перестань, иначе мы точно не сможем остановиться. — расплавленный голос чимина льётся вслед за липкими касаниями, когда тот находит в себе силы прекратить это первым, тихонько отстраняя младшего и натягивая обратно сначала его боксёры, а затем свои. — нам уже пора. здесь очень жарко.
чимин говорит остановиться, но всё, на что способен чонгук сейчас — горячими губами скользить по контуру его плеч, с неутихающей жадностью изучать изгибы зацелованной шеи и отчаянно желать продлить моменты близости как можно дольше. у него на кончиках пальцев неистовая нежность, говорить о которой хочется лишь на языке тела, затаив её в каждом жесте и в каждом прикосновении. чимин похож на летний шторм по имени «иди за мной», на шепчущую волну, что накрывает бережно, и ради него чонгук готов менять местами стороны света, переворачивать полюса и расплетать параллели, только бы обогнать восход ради одной счастливой минуты. он готов отодвигать границы облаков и возводить хрустальные замки, и каждый смазанный поцелуй — немая просьба позволить просто быть рядом и крепко держать за руку на пути по лестнице в небо. чонгук шепчет в ответ, что останавливаться не хочет, вовсе не думает о том, что будет дальше, но чимин выбора не оставляет, когда обрамляет лицо своими маленькими ладошками и смотрит так, что дыхание вновь заходит в штопор, и от переизбытка чувств можно запросто задохнуться, погибнуть в коньячной глубине его карих глаз. только чон уже потерянный, без памяти влюблённый камикадзе, и ближайшая вечность для него расписана по минутам, в каждой из которой чимин во всевозможных вариациях, выдумках, фантазиях, и слово «вместе» в этой вечности — не сон во сне, а настоящая, ощутимая реальность.
— хорошо. ладно. — чонгук кивает слабо и подтягивает свои мокрые боксёры, что неудобно прилипают к разгорячённому телу. то, что чимин сам натянул их на него обратно и теперь смущается, пряча своё лицо, вызывает на губах неподдельную улыбку, что тут же выливается в желание вновь сжать в объятиях крепко-крепко и держать на своих коленях, покачивая, словно ребёнка. — только давай побудем так ещё немного. нам некуда спешить. а ещё я больше не хочу тебя отпускать. — и в подтверждение своих слов чонгук переплетает руки за поясницей чимина и прижимает к себе близко, утыкаясь носом в шею и невольно прикрывая глаза. ему слишком хорошо, и мысль о том, что в итоге всё это окажется лишь сладкой дрёмой перед неизбежным наступлением утра, пугает и заставляет вздрагивать, обнимая ещё крепче и жадно вдыхая слабый аромат парфюма, что ещё не испарился с покрывшейся испариной кожи.
чимин снова сдаётся. истинное наслаждение такой желанной близостью затягивается на целых полчаса, и нарастающая мелодия, что раздаётся совсем неподалёку, не сразу выдёргивает чонгука из блаженной неги — звенящий телефон настойчиво сигналит из кармана куртки, что валяется на снегу. приходится наконец выпустить чимина из своих объятий, нехотя и запоздало, когда мелодия замолкает спустя минуту. чонгук раздумывает недолго, но требуется немало усилий, чтобы воззвать к расшатанному самоконтролю и заставить себя подняться.
— должно быть, нас уже ищут. сейчас узнаю, в чём дело, не выходи пока, иначе быстро замёрзнешь. — он наклоняется и целует чимина в висок, а после вылезает из воды и торопливо шлёпает босыми ногами по деревянным ступенькам. морозный воздух горит на распаренной коже, но холод настигает не сразу, и прежде чем задрожать от такой резкой перемены температуры, чонгук успевает добраться туда, где разбросал свою одежду, и перезвонить ассистенту.
— похоже, за нами вернулись даже быстрее, чем стоило ожидать. говорят, что уже подъезжают, нам нужно только выйти на дорогу. — голос чонгука не звучит вдохновлённо и радостно, но мягко очерченная улыбка, что играет на губах, выглядит вполне правдоподобной. он долго не мешкает, когда поворачивается к чимину спиной и тут же снимает мокрое бельё, натягивая джинсы и толстовку на голое тело. — вот, вытрись моей футболкой и быстрее одевайся. жарко уже не будет. — подрагивая, но всё ещё продолжая усмехаться, чон обувается и надевает куртку, а после начинает собирать вещи чимина.
чонгук до смешного неловкий, когда, не придумав ничего другого, просто комкает и запихивает свои мокрые боксёры в глубокий карман куртки — бессовестно разбрасывать бельё возле горячего источника, куда могут прийти люди, уж совсем не хочется. а ещё это место для него стало невероятно особенным в тот самый момент, когда чимин позволил приблизиться к себе ещё на шаг – ощутимый и решительный, – не только не оттолкнув, но и ответив на каждый смазанный жест и на каждое прикосновение разгорячённых губ. какая-то защитная реакция мгновенного действия срабатывает при малейшей попытке подсознания подкинуть мысли о том, что будет дальше, завтра и через неделю, и чонгук одёргивает себя сразу же, не желая выстраивать дальнейшие предположения и забегать наперёд. именно в этот момент, пряча подбородок и натягивая капюшон на самый лоб, ему хорошо до невозможности, настолько, что словами не описать, и глуповатая улыбка, что не сходит с губ, кажется, застывает на морозе, придавая лицу выражение какой-то инфантильной беззаботности. он машинально отворачивается и даже на пару шагов отходит в сторонку, позволяя чимину спокойно переодеться и делая вид, будто с неподдельным интересом рассматривает окружающий пейзаж, состоящий из однообразных рядов деревьев, тёмные стволы которых чернеют на фоне снежного покрывала. крупные хлопья снега, что до недавнего времени падали с серого неба медленно, неторопливо, а потом вовсе таяли, достигая облаков горячего пара и будучи совсем не ощутимыми, теперь стали спускаться быстрее и чаще, предвещая, что ближайший прогноз погоды всё же сбудется. чонгук ловит на ладонь несколько пушистых снежинок и задумчиво наблюдает, как они исчезают, превращаясь в маленькие капельки, от которых он тут же избавляется, вытирая руку об куртку и невольно вздрагивая от холода, что быстро остужает разогретое тело. подождав, пока чимин оденется, он берёт свою футболку и, проделывая то же самое, что и с промокшим бельём, пытается запихнуть её в карман и совершенно не заботится о том, как смешно топорщится куртка.
— идём. потерпи ещё немного, скоро снова будем в тепле. — и сейчас бы взболтнуть что-нибудь шутливое, бесстыжее, но прежняя дерзость улетучивается куда-то бесследно, сменяясь мягко очерченной улыбкой и затаившейся в уголках рта искренней нежностью. чонгук смотрит на чимина несколько секунд, будто хочет добавить к своим словам ещё что-то, но потом просто берёт его за руку и решительно ведёт назад. дорогу он запомнил хорошо, и притоптанные ямки следов, ещё не успевшие покрыться новым слоем пушистого снега, хорошо видны даже в сумерках.
кажется, что обратный путь занимает гораздо меньше времени, и чонгук даже жалеет немного, что уже через пару часов они снова окажутся в отеле, и вокруг будут посторонние люди, взгляды, голоса. ему хочется смотреть только на чимина и ни за что не отпускать его руку. а ещё больше – самым наглым образом ввалиться в его номер и обнимать долго-долго, отчаянно сопротивляясь сонливости и утыкаясь носом куда-то в затылок, чтобы до отказа лёгких вдыхать влажный аромат шампуня на спутанных блондинистых волосах. от мыслей обо всём этом он даже забывает про свои онемевшие от холода ноги, потому мокрый влез в джинсы и ботинки, и улыбается почти всю дорогу, втягивая шею и пряча лицо до самих щёк за высокой стойкой воротника и капюшона.
тем не менее, с озвучиванием собственных мыслей и рассуждениями вслух чонгук не навязывается, однако руку чимина не отпускает долго, давая тому немного времени, но напрочь отказываясь оставлять его наедине со своими размышлениями. за задумчивым взглядом блондина таится плохо скрываемая неуверенность и странное замешательство, причины которого чон знает прекрасно, только принимать не хочет ни под каким предлогом, особенно теперь, когда наконец-то смог приблизится, пусть даже всего на несколько шагов. для чонгука эти вымученные шаги если не победа, то выигранный бой, что-то бессовестно дерзкое, но до одури желанное и дарящее ни с чем несравнимое чувство удовлетворения после долгих терзаний и неудачных попыток. у него в груди щемит от искренней, настоящей мальчишеской радости и переполняющих чувств к чимину. щемит так сильно, что хочется упасть лицом в снег и задохнуться от морозной свежести, потому что щёки горят и алеют, и губы дрожат в неконтролируемой улыбке. он уже давно забыл о холоде и немеющих ногах — способность мыслить здраво притупилась окончательно, вместе с тревожным подспудным ощущением, от которого чонгук открещивается рьяно, словно капризный ребёнок, не желающий делать то, что должен. думать о дальнейшем он не собирается вовсе, по крайней мере, хотя бы сейчас, когда сжимает ладонь чимина ещё крепче и прячет её в свободный карман своей куртки.
— может, ты лучше побудешь в машине, с обогревателем? а я дождусь, пока за нами приедут, встречу на дороге. думаю, так будет быстрее.
— нет. — чимин реагирует почти моментально, но упрямо умалчивает о том, как не хочет снова оставаться один, в темноте и неизвестности. если замерзать, так вместе. — я хочу пойти с тобой.
— надеюсь, ты сейчас ни о чём не жалеешь? даже не вздумай. просто попробуй довериться мне… хорошо? я буду стараться и сделаю всё, чтобы оправдать твои ожидания и твоё доверие. — и, не дожидаясь ответа, чонгук лишь усмехается и тут же отводит взгляд в сторону, отчего-то побаиваясь столкнуться с омутом шоколадных глаз, в которых прячутся тревога и сомнения.
блондин не отвечает, только сжимает руку чонгука ощутимо сильнее, хватаясь за него как за спасительный ориентир в беспросветной вязкости собственных страхов.
телефон вновь напоминает о себе спустя какое-то время, вибрируя в глубине кармана, и случается это гораздо раньше, чем у чонгука окончательно отмерзают пальцы на ногах. ещё немного, и где-то впереди, в окутавших лес сумерках, слышится шум автомобиля и яркий свет фар приближается всё больше, пока команда спасения в лице ассистента и всё того же японца, играющего роль проводника, не останавливается рядом, на занесённой снегом обочине грунтовой дороги. первым делом, опуская дальнейшие объяснения и обмениваясь лишь парой фраз, чонгук усаживает в машину замёрзшего чимина, тут же принимая из рук ассистента термос с горячим чаем и вручая его своему хёну. кажется, что из-за слишком долгого пребывания на морозе затупились все рецепторы, и долгожданное тепло не сразу разливается по телу, но пока они подъезжают к брошенной машине, чонгук успевает согреться, возвращая утраченную способность чувствовать вновь — включенный на максимум обогрев сидений делает своё дело. не принимая никаких возражений, он оставляет чимина в салоне и уходит вместе с ассистентом, чтобы наполнить бензином пустой бак, и только после торопливо возвращается за ним.
— теперь точно всё готово. можем ехать. в этот раз я буду следить за дорогой внимательно. — и лёгкая усмешка, заключающаяся лишь в едва уловимом поднятии уголков губ, оседает тенью на уставшем, но довольном лице.
однако, напарываясь на всё ту же неизменную неуверенность во взгляде поникших шоколадно-карих глаз, чонгук уже успевает начать перемалывать во внутречерепной мясорубке все возможные уговоры и предлоги «за», когда чимин, наконец, после недолгого молчания с какой-то неохотой вылезает из одной машины и, протаптывая в свежем снегу узенькую дорожку следов, идёт к другой. не долго мешкая, чон торопится обогнать, чтобы поскорее открыть дверцу автомобиля, но уже в следующее мгновение подвисает в лёгкой растерянности, потому что чимин вдруг удивляет, совершенно непредсказуемо усаживаясь на заднее сиденье. хочется возразить, пристать с расспросами, и чонгуку приходится приложить немало усилий, чтобы тут же одёрнуть себя и, поджав губы, просто захлопнуть дверцу и усесться за руль. он не говорит целую минуту, безуспешно пытаясь до кучи собрать навязчивые мысли, что при первом же сбое в системе приподнятого настроения начинают одолевать с новым азартом, придушенным всего на пару часов, которых оказалось нестерпимо мало.
— поспи немного. должно быть, ты очень устал. — включив на максимум обогрев в салоне, чонгук оборачивается на мгновение, бросая короткий взгляд на чимина, который съёжился в углу сиденья, утопая в большом и объёмном пуховике. желание обнять покрепче, не отпуская, и согреть в своих ладонях выливается в полную неспособность подобрать нужные слова, и чонгуку не остаётся ничего другого, кроме как просто отвернуться и не досаждать своим повышенным вниманием.
странное ощущение, будто из промёрзшего до костей тела выжимают все силы с мощностью в несколько десятков джоулей, накатывает по мере того, как колёса автомобиля всё больше грузнут в рыхлом снегу, оставляя позади две неглубокие колеи. молчание чимина, пытающегося спрятаться, вновь отдалиться, режет словно затупленный нож, медленно и нещадно, прямо по оголённым нервам, и кажется, будто обратная дорога занимает целую вечность, пережёвывая время под резиновыми шинами. чонгук тоже молчит, хмурится и кусает губы, то и дело машинально поднимая уставший взгляд на зеркальце заднего вида, где вместо отражения любимого лица такие же потёмки, как за окном автомобиля. он вслушивается в тишину салона, мнимо надеется, что чимин просто уснул, но отчего-то пресекает даже мысль о том, чтобы остановиться и обернуться к нему. в одолевающей нерешительности он доезжает до самого отеля, перебирая в голове несчётное количество фраз, но когда чимин опять сбегает под неброское «спасибо», все эти фразы бессмысленно сливаются в одно единое ничто, оставаясь не озвученной, затоптанной в снегу очередной попыткой.
после душа, уже лёжа в кровати, чонгук долго перелистывает ленту в инстаграме, раз за разом, рассматривая публичный профиль чимина до слезящейся усталости в глазах и безуспешно пытаясь собраться со своими мыслями. вновь и вновь набирает и стирает сообщения, раздваиваясь между «я хочу прийти к тебе» и «можно я приду?», а после просто небрежно натягивает на себя первый попавшийся свитер и джинсы, уже через несколько минут оказываясь на пороге соседнего номера. у него по вискам громким набатом бьёт желание изучать не с объектива камеры, а раскрытыми ладонями, чтобы в объятиях крепких близко-близко, не думая о завтрашнем дне.
— чимин, — сначала несмелый и короткий, стук повторяется вновь, когда чонгук склоняется к двери, прислушиваясь. — ты спишь?..
