6.
18 декабря 2020 г., 14:10
проходит всего около двух минут, но чонгуку кажется, что он стоит возле чужого номера гораздо дольше — тишина в пустом коридоре перекликается с тишиной за дверью, нагнетая и без того нервическое состояние. странное ощущение, будто вот-вот застигнут врасплох за чем-то непозволительным, заставляет воровато отпрянуть от двери в тот самый момент, когда где-то поблизости вдруг слышатся чужие голоса. запоздалые постояльцы отеля отвлекают чонгука лишь на пару мгновений и, когда они проходят мимо, он вновь оказывается перед дверью, прислушиваясь с ещё бо́льшим нетерпением. задумываться о том, что сейчас опять совершает что-то отчаянное, чон не хочет вовсе, стучит ещё раз, замирая под едва различимый звук шагов, доносящийся с другой стороны двери. чимин, наконец, открывает, и тот факт, что его не прогоняют сразу, вселяет в чонгука немного уверенности, что успела пошатнуться за последние часы, которые он провёл в мучительных догадках, наедине с навязчивыми мыслями, пытаясь понять, где ошибся и что сделал не так. в голове вновь ощутимое место занимает ким тэхён, и чонгук злится, раздражается, винит во всём только себя одного и думает о том, что загнал чимина в тупик, но всё равно идёт к нему опять посреди ночи, с непреодолимым желанием сгрести в свои объятия и не отпускать, даже если станет вырываться.
— я тебя разбудил? извини. просто очень хотел с тобой увидеться. — чимин выглядит растрёпанным, с примятыми волосами, потому что наверняка улёгся в кровать сразу после душа, и расплывчатые тени, оседающие на лице, лишь обнажают усталость, закравшуюся в едва заметных морщинках в уголках глаз. чонгук рассматривает блондина несколько секунд, прежде чем выдыхает шумно и опускает голову, пытаясь подобрать нужные слова, чтобы продолжить и наконец-то высказать всё то, что застряло в горле и мешает дышать на полную. — я пройду, можно?
— всё в порядке, я не спал. не мог уснуть. — запирая входную дверь, чимин неторопливо возвращается в комнату, потирая и без того раскрасневшиеся глаза.
чон тут же разувается и с порога решительно направляется к софе, падая где-то посередине и мельком вспоминая о вчерашнем ужине, за этим самым низким журнальным столиком. десятки непримиримых противоречий растягивают напряжённое молчание ещё на целую минуту, заставляя в очередной раз перебрать в голове все прежние домыслы и быстро додумать новые. чонгук взвинченный, раздражённый из-за собственной растерянности, однако когда он заговаривает вновь, его голос звучит ровно и спокойно, но тихо, надсажено.
— хён. я сделал что-то не так? или чем-то тебя обидел? почему ты снова от меня бегаешь? — у чонгука взгляд пристальный, выжидающий, но прежняя твёрдость куда-то улетучивается бесследно, и на её место вклинивается необъяснимое замешательство. — только не говори, что совсем ничего ко мне не испытываешь. после всего случившегося я ни за что в это не поверю. что тебя пугает? дело во мне? я не стану тебя к чему-либо принуждать, как-то обязывать или что-то ещё… можешь просто не убегать, оставляя меня в полном неведении, м? или… ты уже пожалел обо всём? — хочется вместо ненужных слов, от которых лишь больнее, просто подойти и обнять крепко, но чонгук остаётся неподвижным, когда с глупой мальчишеской надеждой сталкивается взглядом, пытаясь отыскать в чиминовых глазах какой-то отклик.
шанс избежать разговора кажется мутным, эфемерным, и осознание этого настигает старшего какой-то уничтожающей лавиной, от которой невозможно укрыться, заставляет съёживаться под колючим пристальным взглядом и вытаскивать болючие ответы наружу, словно иголки из-под ногтей. он тяжело опускается на край кровати.
— ты ничем меня не обидел, но чего ты ждёшь от меня, чонгук? что ты хочешь услышать? надеешься, что после того, что произошло, между нами всё вдруг изменится? я тебя снова сильно разочарую, но прости, этого не будет. — чимин взращивает свою обиду, будто ядовитый цветок, подкармливая его собственными страхами, а после с неподдельной щедростью настоящего палача бросая отравленные лепестки прямо в лицо. — говоришь, что не будешь принуждать и чего-то требовать, однако твои действия подразумевают обратное. ты жалеешь, что там, на источниках, мы не довели начатое до логического завершения? что тебе нужно? хочешь, чтобы я тебе отсосал? или чтобы я с тобой переспал? а может всё сразу? ты же медленно ведёшь к этому, разве я не прав? так давай уже сделаем это, я дам то, что тебе надо. — подобие какого-то истошного смеха вырывается из груди чимина вместе с судорожным выдохом, и в это мгновение чонгук всерьёз боится, что у того случится истерика. — я запутался и очень устал. уже не знаю, что правильно, а что нет... не знаю, как должен себя вести и что делать, чтобы соответствовать, потому что всем всегда от меня что-то нужно. все только требуют, а затем просто берут желаемое, не спрашивая ни о чём. и тобой тоже движет одержимость, чонгук... ты не любишь. ты ломаешь меня. — вся горечь и обида оседают в глазах чимина солёной влагой, и он отчаянно пытается воззвать к утраченному чувству самоконтроля, до боли прикусывая собственные губы и мелко подрагивая от одолевающих пагубных эмоций. — прошу, перестань уже. оставь меня в покое.
у чонгука в голове назревает настоящий шторм, и необратимая реакция отпечатывается в каждом импульсе, что застывает на напряжённом от волнения лице. он нервно сминает пересохшие ладони, словно в ожидании решающего приговора, и чимин не мучает долго — бьёт наотмашь с первых же слов, безжалостно и фатально. в каждой его фразе, обозначенной знаком вопроса, припрятано по острому лезвию, чтобы вонзить поглубже, побольнее, а затем повернуть рукоять, подменив все смыслы и переиначив дающуюся с неподдельным трудом искренность. от таких заточенных слов у чонгука всё внутри обрывается и дыхание забивает так, что подобие ответа застывает на приоткрытых губах оборванным выдохом — злость и раздражение подпирают к горлу удушающим комом и ладони непроизвольно сжимаются в кулаки. чимин груб и беспощаден, когда выплёвывает слова прямо в лицо, и чонгук чувствует, как вся кровь, что есть в теле, в одно мгновение накатывает горячей волной, до помутнения рассудка, до пульсирующего головокружения. в какую-то секунду в голову ударяет дурная мысль и желание поступить назло, просто перестать барахтаться против течения и наконец сделать то, чего чимин ожидает, и чон едва сдерживается в самый последний момент, чтобы не подорваться с места и не повалить того на кровать. они одни в номере, за запертой дверью, и лучшей возможности может и не быть, только отчего-то чонгук остаётся неподвижным, глядит широко распахнутыми глазами, ошарашенный, и не может вымолвить ни слова, когда прежняя злость резко сменяется совершенно противоположными эмоциями и напряжённые плечи неконтролируемо обмякают. он не знает, но знать и не хочет, как определить это странное ощущение разрастающейся слабости, немого бессилия, что въедается в каждый нерв, каждую клеточку тела невыносимым, одолевающим чувством вины. видеть то, как чимин отчаянно пытается казаться сильным, отворачиваясь и едва сдерживая выступающие на уставших глазах слёзы, для чонгука просто невыносимо, и он молчит долгую минуту, не в состоянии совладать с собой и из целого вороха навязчивых мыслей выбрать такие нужные сейчас слова.
— чимин-а, я… прости меня, мне не стоило начинать этот разговор, я не должен был приходить. чимин-а, я был неправ. — словно провинившийся щенок, чонгук нерешительно поднимается с дивана и, почти бесшумно преодолев расстояние в пару шагов, тихонько присаживается на край кровати, позади блондина, чтобы тут же уткнуться лбом куда-то в шею. подобные мысли мучили и раньше, снова и снова, но сейчас к чонгуку впервые приходит осознание, полное и непоколебимое, через что пришлось пройти чимину когда-то, и насколько сломлено его хрупкое тело, в котором не вмещаются все переживания, нерешительность и страх. — я буду просто любить тебя таким, какой ты есть. никогда не потребую делать то, чего ты сам не захочешь, только… можешь просто больше не убегать от меня? позволь быть рядом. несмотря ни на что, я буду терпеливо ждать тебя, приму и пойму все твои страхи и опасения, и даже если после всего этого ты вновь оттолкнёшь, обещаю, что перестану тебе докучать. я по уши влюблён в тебя, хён. я совсем сумасшедший. и даже если ты зовёшь это одержимостью, для меня это значит гораздо больше. — у чонгука голос тихий и сбивчивый, сквозит виноватыми нотками, когда он осторожно приобнимает чимина вокруг талии и перекрещивает руки на его животе, щекой прижимаясь к плечу, как жаждущий ласки пёс жмётся к ладони своего хозяина.
он слишком отчётливо чувствует, как старший замирает в объятиях и почти не дышит — наверное, боится или ждёт какого-то подвоха, но не отталкивает от себя, стойко выдерживая порыв нахлынувших чувств. прильнув к напряжённой спине, чонгук и сам не шевелится, прикрывает глаза и тихонько выдыхает, ощущая некоторое облегчение, когда маленькая ладонь накрывает его руку мягко и почти невесомо.
— ты ведь в самом деле сумасшедший. глупый до невозможности. выбрал пустышку и отказываешься взглянуть на кого-то ещё. мы же просто сломаем друг друга, чонгук... оба будем несчастны. — на чимина давит непосильная тяжесть собственных противоречий, но от бессилия бороться с ними он успокаивается, затихает, осторожно приобнимая в ответ. — я очень устал, мне нужно поспать. не стану тебя прогонять, поэтому можешь... остаться. если хочешь.
безумно хочется обнять крепче, сильнее, прижать к себе и не отпускать всю ночь, без устали рассказывая о том, какой чимин замечательный и как он ошибается, но чонгук задвигает свои спонтанные желания и взывает к здравому смыслу, отчаянно пытаясь держаться за невидимой, условной чертой.
— нет, не так. ты не пустышка. пустышки все те люди, которые довели тебя до таких мыслей, заставили думать таким образом. в моих глазах ты самый лучший и самый добрый человек, хён. и неважно, сколько на тебе косметики, насколько идеальна твоя укладка или насколько дорогой на тебе костюм. я смотрю лишь в твои глаза и… пытаюсь заглянуть в твоё сердце. надеюсь, однажды ты впустишь меня туда. — половинчатые откровения, что срываются с губ, застывают на тихом вздохе, стоит чимину укутать своим бережным объятием, от которого у чонгука по коже разливается теплота, и это мгновение похоже на самое настоящее спокойствие, такое долгожданное, как затишье после разрушающего шторма. он льнёт ближе, утыкается носом в блондинистые волосы и втягивает сладковатый запах шампуня, застывший в спутанных прядях, закрывает глаза и наконец-то позволяет себе вдохнуть полной грудью.
чонгук хочет остаться вот так на ближайшую вечность, и когда чимин вдруг говорит, что прогонять не станет, внутри что-то громко щёлкает, ведь это «можешь остаться» слишком волнительно без «если хочешь», что быстро теряется в отзвуке и так очевидных желаний.
вдруг став кротким и тихим, чон молча принимает услужливо подготовленное старшим одеяло и залезает в кровать, не отводя взгляд от чиминовой макушки. тот отворачивается сразу же, и тихое «спокойной ночи» звучит в спину, оставляя наедине со своими размышлениями. лежать вот так рядом для чонгука странно и волнующе, и заставить себя не думать о том, что было там, на горячих источниках, кажется какой-то невыносимо трудной задачей. он даже дышит через раз, бесшумно, видя перед собой в темноте только блондинистые волосы на подушке, потому что под закрытыми веками — обнажённый чимин и клубы тёплого пара, обволакивающие размякшее тело. от таких мыслей быстро становится жарко, но чонгук тут же винит неудобную одежду и одеяло, которое отпихивает в сторону, отчаянно стараясь усмирить бешено стучащее сердце и успокоиться. ему это удаётся отчасти и с большим трудом, потому что лежать так близко друг к другу и не чувствовать под своими ладонями изгибы чужого тела просто невыносимо.
прислушиваясь к дыханию чимина и гадая, уснул тот или нет, чонгук тихонько приподнимается и усаживается, замирая на пару мгновений, а после просто стаскивает с себя неудобный свитер и ложится обратно, ощущая приятную прохладу простыни на разгорячённой коже. он теряет счёт времени, пытаясь задремать, но навязчивые мысли, что расползаются в голове целым роем, мешают сомкнуть глаза, и в итоге чонгук таки сдаётся, пододвигаясь ближе, а затем вовсе заползая под одеяло к чимину. осторожно и неторопливо, боясь разбудить или испугать, обнимает его поперёк живота и прячет лицо в взъерошенных волосах, вдыхая шумно и наконец-то ощущая какую-то завершённость — вот так, близко-близко, совсем идеально. о чём-то подобном чонгук мог лишь мечтать, и сейчас, засыпая вместе с чимином в одной кровати, прижимаясь грудью к его спине, он вдруг ловит себя на мысли, что боится вдруг проснуться и обнаружить себя в своей пустой квартире, очнувшегося после сна, в котором хотелось осталось навсегда.
чонгук подвигается ближе и настораживается, опасаясь, что чимин вот-вот обернётся с отталкивающим недоумением и выскользнет из объятий, однако когда ничего подобного не происходит даже спустя несколько мгновений, он смелеет, наконец, выдыхая шумно и пряча лицо в светлых волосах, разбросанных на подушке. рядом с мирно спящим чимином хорошо до невозможности, настолько, что от эйфории хочется задохнуться, рассыпаться мелкой дрожью, которая расползается по всему телу и замирает на кончиках пальцев нервическими покалываниями. в этот момент чонгук чувствует себя по-настоящему счастливым, потому что не задумывается ни о чём, когда просто прикрывает глаза и обмякает, расслабляясь от приятной теплоты на своей груди. весь сегодняшний день кажется какой-то надуманной иллюзией, проделкой больного воображения, истосковавшегося по любимому и такому желанному образу, но когда чонгук совсем легко сминает пальцами одежду чимина и мягко опускает ладонь на его живот, то вновь и вновь убеждается, что всё по-настоящему. вдыхает запах его волос, выдыхая с губ неконтролируемую нежность и невесомо целуя куда-то в шею. чонгуку спокойно и слишком уютно, и даже искрящийся в голове калейдоскоп из ярких картинок с горячих источников не нарушает эту умиротворённость. ни одной дурной мысли и только желание продлить эту близость хотя бы до утра.
он засыпает нескоро, отчего-то пытаясь сопротивляться одолевающей сонливости, слушая ровное дыхание блондина, который спит, словно ребёнок, помещаясь в объятиях полностью. но когда чонгук, наконец, сдаётся, блуждая где-то на грани реальности, образ чимина не покидает его, являясь неудержимой мечтой — светлой, бархатной и такой искрящейся, как первый снег. впервые за долгое время вместо бесцветного вакуума ему снится замечательный сон, и он засыпает крепко, совсем не чувствуя, как чимин переворачивается на другой бок, но обнимает и притягивает его ещё ближе. у чонгука до самого утра во снах оживают мечты, свершаются все заветные желания, и он пробуждается не сразу, не в силах разобрать, реален ли голос, что раздаётся совсем рядом, или это подсознание всё ещё не отпускает, забрасывая в очередную сказку.
— чонгук, просыпайся. нам скоро уезжать, у нас самолёт... чонгук? вставай, завтрак уже принесли. я отойду ненадолго.
чонгук открывает глаза медленно, не осознавая, где находится, смотрит на чимина из-под опущенных ресниц, и не может ничего предпринять, обезоруженный совершенно, потому что заспанный и сонный до невозможности. когда же сон развеивается окончательно и притупленная способность думать возвращается, чонгук усаживается резко, но за чимином уже хлопает дверь, и он остаётся в чужом номере совершенно один. хмурится и по-детски надувает щёки, решительно собираясь возмутиться, потому что чимин не разбудил вовремя и тем самым лишил возможности сцапать его в объятия сразу после пробуждения. чонгуку это кажется абсолютно нечестным, но когда он вспоминает, что бессовестно притащился в его номер посреди ночи и спал в его кровати полураздетый, решительность немного потухает, сменяясь лёгкой, но довольной усмешкой.
расправившись с завтраком, что так услужливо был оставлен чимином, он отправляет ему сообщение со словами благодарности, выраженной в своей привычной шутливой форме, а после, позаботившись о том, чтобы убрали всю посуду, возвращается в свой номер, собирать все вещи и готовиться к вылету. чонгук почти ежеминутно достаёт из кармана телефон, ожидая ответа и надеясь, что чимин не успел придумать ничего из ряда вон выходящего. мысль о том, что тот уже в аэропорту, вновь сбегает, предательски закрадывается в голову словно червь, пробравшийся в самую сердцевину яблока. приходится приложить немало усилий, чтобы не вытворить что-нибудь глупое, например, не сорваться с места и не помчаться в соседний номер, проверять, на месте ли чиминовы вещи.
в тот момент, когда наконец-то приходит сообщение от чимина с одним коротким «собирайся», чонгук уже почти заканчивает запихивать в сумку свои вещи, торопливо, неаккуратно, складывая одежду кое-как, но как только очередь доходит до самого драгоценного — камеры, на которой содержится весь отснятый материал, — он сбавляет скорость, а затем вовсе останавливается, усаживаясь на край кровати. чонгук не может удержаться, чтобы не начать перелистывать фотографии, невольно задерживая дыхание при взгляде на каждый новый снимок — у него чимин в голове, под сердцем и перед глазами. отвлекаясь лишь на минуту, чтобы сделать короткий звонок своему ассистенту и уточнить время вылета, а затем отправить чимину сообщение с текстом «ты где?», он заваливается на спину, держа камеру перед собой в вытянутых руках — если смотреть вот так долго и не моргать, начинает казаться, будто заснеженный пейзаж сливается с фоном светлого потолка, и белокурый херувим сходит с самих небес чтобы чонгук наконец-то смог к нему прикоснуться. в мыслях тут же вновь оживают картинки вчерашнего вечера, горячий источник и жаркие поцелуи, щедро рассыпанные по обнажённому телу, разомлевшему от нежных прикосновений. у чонгука пересыхают губы и дыхание заходит в ступор лишь от одного мимолётного желания перемотать время назад и повторить всё снова, но когда он невольно откладывает камеру в сторону и прикрывает глаза, пытаясь оживить чимина в своей голове, так предательски некстати появившаяся мысль — будто оглушительный удар в гонг, что заставляет вмиг очнуться и развеять все фантазии. чонгук вспоминает, что отношения между ними, которые по-прежнему так и не наделены никаким статусом, после вчерашнего стали ещё сложнее и запутаннее; думает о том, что попросту вынудил, подтолкнул чимина к опасной близости, а после заставил пожалеть обо всём и стал причиной его слёз, которые тот так отчаянно пытался скрыть этой ночью. чон чонгук — неисправимый эгоист, сгорающий от чувства вины и желания пожертвовать всем, и этот критический диссонанс просто разрывает изнутри на мелкие ошмётки, потому что, как бы он ни пытался рассчитать, противоречий и вопросов всегда оказывается больше, чем ответов.
неожиданный стук в дверь заставляет вздрогнуть и неторопливо сесть на краю кровати, прислушиваясь, но когда за дверью раздаётся знакомый голос, чонгук поднимается резко и спешит открыть. только вот чимин, который стоял на пороге несколько секунд назад, улетучивается слишком быстро, не позволяя даже окликнуть в ответ на своё «чонгук, жду тебя внизу». чонгук так и застывает с приоткрытым ртом и желанием догнать, но, пересилив себя, возвращается назад в комнату. быстро собравшись, он в спешке накидывает куртку нараспашку и выходит на улицу, где возле главного входа уже поджидает автомобиль. не долго думая, он предсказуемо залезает на заднее сиденье и падает рядом с чимином, изучая его пристальным взглядом долгих несколько мгновений. чон не знает, как вести себя теперь, постоянно вспоминает о своих обещаниях ничего не требовать взамен, поэтому ведёт себя, как обычно, подшучивая и поддерживая непринуждённую беседу с ассистентом, который сидит впереди и оглядывается слишком часто. однако, этот факт не мешает чонгуку в какой-то момент, будто невзначай, сжать в ладони руку чимина, при этом не глядя на него вовсе и озвучивая очередную реплику не в его адрес. в это мгновение он чувствует себя словно влюблённый мальчишка, впервые набравшийся смелости сделать что-то глупое и одновременно волнительное настолько, что сердце пропускает удары, но просит ещё и ещё. а чимин руку свою не вырывает, лишь теснее вжимается в спинку сиденья, пряча мысли за пустующим взглядом.
кажется, что на обратный путь к аэропорту уходит гораздо меньше времени, чем по прибытию на волшебный заснеженный хоккайдо — это маленькое путешествие длиною всего в пару дней не укладывается у чонгука в голове, потому что по ощущениям для него проносится если не целая вечность, то половина от неё, вырванная из контекста круговорота событий. после недолгой и оживлённой беседы с ассистентом в салоне машины наконец-то наступает относительное затишье, и он отворачивается к окошку, провожая серые ленты магистралей и ослепительно белые островки свежего утреннего снега, который прекращаться, по всей видимости, даже не собирается — стеклоочистители вращаются быстрее, то и дело смахивая с лобового стекла пушистые хлопья, из-за которых видимость на дорогах значительно ухудшается. для чонгука густой снег — детская шалость, волшебство в глазах влюблённого парнишки, и о возможных последствиях сильных снегопадов он не задумывается вовсе, потому что в своей ладони греет руку чимина, и это всё, что нужно для такого маленького, искрящегося счастья. а ещё чимин слишком очевидно пытается скрыть свою неловкость, и от этого у чонгука сердце трепещет, а на губах появляется мечтательная улыбка, отражающаяся в боковом стекле. он помалкивает до самого аэропорта, и вновь заговаривает со своим хёном лишь тогда, когда в самолёте усаживается рядом, но долгими беседами не утомляет и позволяет ему немного поспать. сам чонгук спать не может — полнейшее бездействие в пристёгнутом к креслу положении вновь нагоняет целый ворох ненужных мыслей, и осознание того, что совсем скоро они вернутся в сеул и с головой окунутся в привычную рутину, стремительно перебивает всё настроение. предпринимать что-либо решительное — значит навязываться вопреки всем обещаниям, но не делать ничего — потеряться и раствориться, так и не став друг для друга никем. от навязчивых и удручающих размышлений отвлекают оживлённые голоса, что раздаются совсем рядом, и стоит чонгуку повернуться на шум, он видит перед собой, в соседнем ряду, двух взволнованных девиц с телефонами. понимание ситуации приходит быстро, и он торопится закрыть спящего чимина собой, после чего просит незнакомок не фотографировать. те, кажется, понимают с первого раза и даже просят прощения, но чонгук остаётся бдительным всё оставшееся время полёта, преданно охраняя чуткий сон чимина. будит его уже во время посадки, осторожно вытаскивая один наушник и разбавляя играющий в телефоне трек своим вкрадчивым голосом.
чонгук оживляется вновь лишь в зале ожидания, не успевая быстро переключить в своём подсознании нужные рычаги — после задумчивой атмосферы в салоне самолёта слишком людный и шумный аэропорт вгоняет в какое-то замешательство. он перетаптывается с ноги на ногу, стоя рядом с ассистентом, вертит головой по сторонам и как-то нехотя отпускает чимина взглядом, когда тот вызывается пойти за билетами. наблюдая издалека, чон не может не заметить, как спустя несколько минут на лице блондина появляется тень тревоги и тот мешкает, над чем-то раздумывая. правда, подоспеть на помощь чонгук не успевает, потому что ассистент вдруг прихватывает за локоть и тут же высказывает свои неутешительные предположения, вызванные не слишком понятными для чонгука наблюдениями. совсем рядом кто-то громко спорит, говорит по телефону, но чонгук улавливает лишь несколько слов на японском, однако и этого оказывается вполне достаточно, чтобы всё сопоставить и поймать общую суть. впрочем, раздумывать долго не приходится — чимин, который возвращается уже в следующую минуту, подтверждает все опасения, сообщая, что последующие рейсы отменены и количество оставшихся билетов сводится к нулю. за исключением одного, уже купленного.
— мне некуда торопиться, а ваша девушка ждёт вас в сеуле, вы должны встретить рождество вместе, поэтому вот, возьмите. — с этими словами блондин без всяких раздумий протягивает билет ассистенту, усмехаясь так добродушно, как умеет только он. — конечно, если только у чонгука нет более важной причины, чтобы улететь вместо вас. тогда мы останется в токио с вами вдвоём. — и взгляд на чонгука переводит, заведомо зная и так очевидный ответ. прямо сейчас чимин отчаянно хочет верить, что впервые в своей жизни принял верное решение, принял его сам, прислушавшись к собственному сердцу, которое бешено колотило в грудь там, возле регистрационной стойки, ведь последних билетов было два, и другой он уступил незнакомцу, но это его большущий секрет.
поражённый ассистент благодарит без устали и, красноречиво распрощавшись, торопится умчаться, чтобы не пропустить единственный рейс, пока чонгук молчит минуты две, рассматривая своего хёна и невольно пытаясь понять, что тот только что сделал, но когда в голове щёлкает мысль, что они действительно и совершенно по-настоящему остаются в токио вдвоём…. у чонгука губы неконтролируемо вздрагивают в улыбке, которую он тут же пытается скрыть, откашливаясь и наконец подходя ближе.
— что же, кажется, другого выбора нет? поехали в отель, чимин-щи.
искренне удивляясь тому, насколько быстро возле них останавливается такси, учитывая то, что сейчас аэропорт переполнен взволнованными людьми, он усаживается рядом с чимином на заднем сидении, думая, что япония к нему явно благосклонна. последние произошедшие события, сменяющие друг друга слишком быстро и неожиданно, играют чонгуку на руку, но вместе с неподдельной радостью приходит и странная подозрительность, и какая-то часть него настораживается против воли, боясь скорого подвоха, ведь когда всё идёт гладко, обязательно должна случится какая-нибудь неприятность. так было всегда, и эта закономерность уже давно успела превратиться чуть ли не в жизненное кредо, словно напоминание о том, что нельзя расслабляться. впервые за долгое время чонгуку отчаянно хочется нарушить это самолично выдуманное правило и просто поддаться эмоциям, плыть по течению и наслаждаться каждым моментом, в котором чимин рядом, в пределах досягаемости мимолётных касаний. он разглядывает чимина открыто, пытаясь считать каждую эмоцию, пока тот напряжённо, как кажется чонгуку, всматривается в телефон, листая ленты в социальных сетях и перебирая накопившиеся сообщения. впрочем, эта задумчиво-мечтательная идиллия длится недолго, вплоть до того самого момента, пока блондин не отвечает на входящий вызов и на его лице тут же вырисовывается смешливая улыбка. чонгук машинально и вскользь думает о ким тэхёне, но вдруг слышит новое имя и совершенно иные нотки в голосе, явно указывающие на резкую перемену настроения в лучшую сторону. возможно, он предпочёл бы и вовсе не быть свидетелем этого приватного разговора, но сейчас, сидя плечом к плечу, чон улавливает даже обрывки чужого голоса и смех, доносящийся из телефона, и это откликается вполне очевидной раздражительностью с его стороны. у чонгука брови хмурятся, когда он то отворачивается к окошку, то смотрит на чимина в упор, безуспешно выталкивая из своей головы всевозможные догадки и предположения. думать о том, кто тот человек на другом конце линии, не хочется абсолютно, и чонгук испытывает почти щенячью благодарность по отношению к водителю такси, когда тот благополучно и относительно быстро довозит прямо до отеля и даже помогает выгрузить чемоданы.
едва удерживая все вопросы в статусе мыслей, которые отчаянно рвутся быть озвученными, он как-то вяло плетётся вслед за чимином, будто какое-то дополнение к багажу, а после становится рядом с ним, около ресепшн стойки, облокачиваясь на неё плечом. чимин на японском говорит бегло, ярко улыбается приветливой и оживлённой девушке администратору, но в их разговор чонгук даже не вслушивается и теряет внимательность до того момента, пока блондин не поворачивается с серьёзным и озадаченным видом.
— что же, все одноместные номера разобрали, остались только двухместные полулюксы, но там одна кровать, хоть и большая. я бы попытал удачу в другом отеле, только уверен, что там будет такая же ситуация, ведь из-за непогоды аэропорты переполнены, и рождество близится, всё бронируют заранее... — встречая явное замешательство во взгляде младшего, чимин шумно вздыхает, пытаясь провести в своей голове чёткие границы и подбирая дальнейшие слова так, чтобы сказанное достигло чонгука наверняка. — я устал, чтобы прямо сейчас ехать на поиски другого отеля, поэтому клоню к тому, что мы можем остаться. только предупреждаю заранее, одно непозволительное движение или действие с твоей стороны, и ты будешь спать на полу.
на эту неожиданную новость чон реагирует вполне спокойно, лишь слабо кивая в ответ, не в состоянии переключиться так быстро — в голове всё ещё мысли о телефонном разговоре в машине. но когда приходит осознание, что его сейчас практически отчитали, будто ребёнка, ещё и пригрозили строго, он оживляется и уже протягивает руку, чтобы нетерпеливо забрать ключи, но чимин опережает, и чонгук только отдаёт девушке за стойкой кредитную карту компании, выданную для расходов во время рабочей поездки.
окончательно всю ситуацию чонгук схватывает, лишь оказавшись в номере и глядя на растерянного и ошарашенного чимина, который при виде антуража буквально оседает на краю кровати — то ли намеренно, то ли посчитав уточнение неважным в сложившейся ситуации, девушка за стойкой не предупредила, что этот номер для парочек. наибольшее впечатление производит, конечно же, застеклённая ванная — издалека рассматривая открытую душевую, отделяющуюся от комнаты лишь одним прозрачным стеклом, он едва сдерживает усмешку и прикусывает губы, чувствуя, как пошатнувшееся настроение возвращается обратно. лукавый взгляд перебегает назад к блондину, и чон, как ни в чём ни бывало, пожимает плечами, всем своим видом показывая, что ему здесь очень даже нравится.
— ну хорошо, что хотя бы обошлось без лепестков роз на кровати, да, чимин-щи? — чонгук оставляет сумку на полу, расхаживая по комнате и осматриваясь, а после становится прямо напротив своего хёна и несколько долгих секунд смотрит на него неотрывно, взвешивая свой следующий вопрос. больше всего чонгуку хочется избежать всевозможных недомолвок, которые лишь усложняют и доставляют ещё больше проблем, поэтому он решает спросить прямо, желая прояснить всё до прогулки по торговым центрам. — наверное, ты совсем не рад застрять здесь вместе со мной, ведь завтра рождество. но могу ли я узнать, с кем ты разговаривал по телефону, когда мы ехали в такси?..
— очень смешно, чонгук-щи. — передразнивая беззлобно, чимин думает, что сейчас младший как никогда прав. для полнейшего абсурда не хватало только красных роз по всей постели. — ты устраиваешь допрос? хм. — он неторопливо поднимается, оказываясь очень близко к стоящему напротив чонгуку, однако сделать шаг в сторону не спешит. смотрит пристально.
— почему сразу допрос? — чонгук машинально усмехается в ответ, хотя ему не смешно и не весело ни разу. он предельно напряжён, ожидая ответа с какой-то подспудной тревогой, от которой губы пересыхают нещадно и он мнёт их снова и снова.
нарастающее нетерпение бьёт по натянутым нервам, и чонгук не знает, зачем реагирует так остро, ведь чимин с ним не связан ничем, и даже словесно между ними всё ещё нет никаких отношений, только куча недомолвок, скрытых взглядов и сумасшествие самого чонгука, порой доводящее до необдуманных поступков. он неприкрыто ревнует, когда смотрит неотрывно, почти не моргая и пронзительным взглядом цепляясь за каждый дрогнувший нерв на лице блондина, но это длится недолго, и выпрошенное объяснение, которое звучит уже в следующую минуту, всё проясняет.
— по телефону я говорил с близким другом. на самом деле, я собирался провести рождество в корее, в одиночестве, сидя в своей квартире, а друг хотел устроить сюрприз и приехать. — пауза молчания застывает в пересечении взглядов, и прежде чем отвести свой первым, чимин почти теряется в безуспешной попытке заглянуть куда-то в самую глубь чонгуковых мыслей. — о чём ты думаешь? почему так смотришь? и почему ты угадываешь меня всегда с лёгкостью, а я не могу понять, что творится в твоей голове?
отчего-то чонгук даже предположить не успевает, что его хён может лгать, и слова о друге и рождестве в полном одиночестве действуют подобно какой-то ускоренной панацее, словно где-то внутри наконец-то открывается нужный клапан, и напряжение, как горячий пар, медленно выпускается наружу, сбавляя давление и освобождая пространство для других мыслей. чонгук хочет верить, поэтому делает это с удивительной для себя лёгкостью, чувствуя, что теперь сможет продержаться хотя бы до конца их общей поездки, до возвращения в серый и дождливый сеул. он стоит неподвижно, взглядом машинально соскальзывает на пухлые губы чимина, которые нашёптывают слова, и инстинктивно сглатывает, выдыхая шумно. потому что последнюю минуту даже дышать забывал, отчаянно пытаясь не цепляться за мелькающую где-то на краю сознания мысль — в такой близости с чимином опасно.
— только не притворяйся сейчас, будто не знаешь, почему я так смотрю на тебя и о чём думаю в такие моменты. — и по вискам набатом отбивается мерной дробью «о тебе, только о тебе», но чонгук замолкает и щурит взгляд, усмехаясь лишь одними уголками губ. на его лице всё написано, словно чёрным по белому, и скрывать очевидное так же бессмысленно, как пытаться доказывать всемирно признанные теоремы. — идём, мы ведь собирались прогуляться.
переключаясь быстро, чонгук резко поворачивается и направляется к своей сумке, которую оставил на полу, чтобы достать оттуда камеру. тут же проверяет её, безмолвно ликуя, что ночью не забыл зарядить аккумулятор и теперь любимая вещь готова служить снова, запечатлевая всё, что только захочется. ни о чём не говоря, он просто берёт камеру с собой, вовсе не думая, что таскать её в руках как минимум неудобно, и когда выходит в коридор отеля вслед за чимином, притормаживает на мгновение и поворачивается к нему с самым непринуждённым видом.
— я прекрасно понимаю, что моей навязчивой компании ты предпочёл бы тихий и одинокий вечер в своей квартире, но раз уж твоим планам не суждено сбыться, давай просто отпразднуем рождество вместе. что скажешь? прогуляемся, купим что-нибудь выпить, закажем в номер самый лучший ужин?
когда чимин вдруг кивает в ответ, на его лице расцветает мягко очерченная улыбка, от которой в пустом и длинном коридоре сразу становится светлее, и чонгук не может не улыбнуться в ответ, невольно задерживая свой взгляд чуть дольше положенного. он пытается разгадать эмоции, отражение каждой мысли, однако причина неожиданной перемены настроения ускользает от него, и чонгук сдаётся быстро, испытывая какую-то слишком приятную радость. на несколько мгновений из кратковременной памяти стирается даже недавний телефонный разговор в такси, когда он говорит, что это обязательно будет замечательный вечер. чонгук не помнит, когда в последний раз праздновал рождество, но заметно оживляется он вовсе не от предвкушения праздничного ужина с бутылкой коллекционного вина — просто провести этот вечер рядом с чимином страшно было даже мечтать, и теперь, планируя всё, чон едва ли может утаить свою мальчишескую радость. он не замечает плохо скрываемого замешательства в чужих взглядах, изнывающих от интереса, когда работники отеля смотрят в их сторону, перешёптываясь, потому что от чимина не отлипает ни на секунду и глядит только на него, и не помыслив предположить, что два парня в номере для пар — для многих как минимум странное явление. но даже если бы сейчас кто-то сказал чонгуку об этом, он бы просто пожал плечами как ни в чём ни бывало и продолжал бы делать то, что делает обычно — вертеться вокруг чимина, будто примагниченный. именно это он проворачивает на улице, когда блондин заметно оживляется и даже начинает рассказывать какие-то смешные истории из своих прошлых поездок, и в эти минуты таких до странности неожиданных откровений чонгуку отчаянно хочется думать, что они стали ещё немного ближе, пусть всего на шаг, но ближе на пути друг к другу. он смеётся и шутит в ответ, попутно делая случайные снимки перекрёстков и людных улиц токио, а после пользуется моментом и фотографирует чимина, пока тот не видит, о чём-то увлечённо рассказывая и шагая чуть впереди. чонгук притормаживает специально, чтобы запечатлеть на снимках спину в чёрном кашемировом пальто — рядом со статным чимином в безразмерной куртке нараспашку он выглядит расхлябанно и неряшливо, но следует за ним неизменно, подобно спутнику, который не может существовать без своей планеты. перед огромным торговым комплексом, откуда доносится музыка и какие-то рекламные объявления на непонятном японском, он охотно соглашается зайти внутрь, даже не раздумывая, но встретившись взглядом с чимином, мешкает пару секунд, услышав его вопрос:
— ты что, снимаешь меня? — блондин осекается, словно его застали врасплох, но не злится, как кажется чонгуку.
— да. я снимал тебя. нельзя? — не придумывая неубедительных историй о том, какой красивый торговый центр и как жизненно важно было сфотографировать это сияющее здание прямо сейчас, чонгук признаётся честно, растягивая губы в широкой улыбке и надеясь обезоружить чимина ещё на несколько секунд, а после вновь поднимает камеру и быстро щёлкает пару раз. — идём, ты должен показать мне лучшие магазинчики.
— можно, только если потом эти снимки не попадут в интернет. — если бы прямо сейчас чимин хоть на мгновение задумался о своих словах, то непременно бы понял, как нелепо звучит его предупреждение, ведь эти фотографии из первой совместной поездки, похожей на рождественское чудо, чонгук не отдаст никому даже под дулом пистолета.
он невольно пропускает тихий смешок, улыбаясь всё так же размашисто, когда на самом деле это не забавно ни разу. чонгук это знает прекрасно, знает и то, что вся нынешняя жизнь чимина — сплошные объективы, вспышки фотокамер и отчаянные попытки избежать неудачных ракурсов и навязчивых чужих взглядов. знает эту корявую правду и всё же надеется, что его правду чимин знает тоже, ведь он запечатлевает моменты, увековечивая их в своей памяти, чтобы когда краски начнут тускнеть и расплываться, доставать фотографии из ящика стола и смотреть на них подолгу, или скучать день за днём, не имея возможности встретиться. о последнем думать не хочется вовсе, и чонгук цепляется за мысль, что, возможно, подарит несколько снимков чимину, или даже сделает для него настоящий фотоальбом, и эта неожиданная идея греет изнутри, разрастаясь какой-то волнительной теплотой.
оказавшись внутри торгового центра, в царстве плазменных поверхностей, рекламных табло и светящихся витрин, в первую очередь чон заинтересованно смотрит не по сторонам, а всё так же на чимина, смахивает снег с его плеч и волос, а затем прихватывает под локоть и увлекает к ближайшему магазину с одеждой, чтобы напялить на блондина широкополую кашемировую шляпу и тут же сфотографировать, аргументируя, что с пальто отлично сочетается. точно такие же аргументы звучат и в пользу очков, когда чонгук ведёт себя инфантильно и ребячится, разглядывая всё, что его окружает.
вокруг очень шумно и людно — подобные места чонгуку не нравятся совсем, и в любой другой ситуации он чувствовал бы себя неуютно и даже неуместно, но сейчас, дурачась с чимином, ему отчаянно хочется задержаться здесь подольше. он поднимает камеру лишь тогда, когда блондин отвлекается или рассматривает вещи, расхаживая по магазинам, фотографирует ненавязчиво, чтобы не вызывать неловкости. чимин выглядит совершенно искренним, и в какой-то момент чонгуку кажется, что это те самые редкие минуты, когда его хён не боится побыть собой, настоящим и без всяких притворств. для младшего это ценно и невероятно дорого, и он не упускает ни малейшей возможности, чтобы отвесить пару комплиментов или одарить чимина довольной улыбкой, ходит за ним по пятам, и едва сдерживается, чтобы не потащится следом в примерочную, но всё же вспоминает об уважении личного пространства и преданно остаётся ждать снаружи, уже представляя, как здорово будет выглядеть на чимине полосатый чёрно-белый свитер оверсайз, который тот выбрал.
в ювелирном магазине, очень благополучно оказавшемся на пути, в голову ударяет мысль о том, чтобы купить для чимина подарок на рождество, но эту идею чонгук быстро пресекает, предугадывая вероятную реакцию старшего и боясь показаться назойливым. он задумчивым и обеспокоенным взглядом провожает ярко подсвеченные стеклянные витрины, пестрящие блеском и сияющим лоском дорогих украшений, но всё же выходит ни с чем, держа в руках лишь бумажный пакет с ненужной толстовкой — почти такой же, как и все вещи в шкафу, но купленной, потому что вместе с чимином. вскоре, после полуторачасовой прогулки по торговому центру, который, как кажется чонгуку, просто не имеет конца, круглосуточный супермаркет выглядит каким-то маленьким продуктовым магазинчиком, но обилие новизны и ярких упаковок со всевозможными снеками вгоняет в замешательство — чонгук набирает всякой ерунды вроде чипсов с разными вкусами, крекеров и японского рамёна, потому что хочет попробовать всё. в отель он тащит большие пакеты, ещё и норовит отобрать пакет у чимина, но тот не сдаётся до самого конца, и в свой номер они возвращаются уже поздним вечером.
чонгук долго возится с камерой, пока его хён отрезает бирки с новой одежды и разбирается со стиральной машиной, но когда чимин заговаривает первым, камера сразу же оказывается брошенной и забытой.
— чонгук-щи... ты пойдёшь в душ сейчас? если нет, то не мог бы ты погулять какое-то время, пока я буду в ванной? жалюзи здесь почему-то закрывают только уборную.
— может, чтобы никто не подглядывал, будем просто принимать душ вместе? — от своих привычных шуток чон удержаться не может, но тут же отметает хитроватую усмешку и пожимает плечами, мол, как скажешь. — ладно-ладно, я побуду в другой комнате... то есть, в кухне. — с этими словами он как-то неохотно поднимается с кровати и, шмыгая носом, уходит.
выкладывать все продукты в одиночку не слишком интересно, но минут десять чонгук усердно и старательно занимается именно этим, даже открывает одну пачку с хрустящими пряными снеками, жуёт ещё долгих пять минут, а после просто идёт назад в комнату, как ни в чём ни бывало. из ванной доносится шум воды, и чонгуку стоит немалых усилий, чтобы не повернуться в ту сторону, а подойти к большому окну и посмотреть на светящийся яркими огнями токио. из окна вид просто потрясающий, но за спиной, чонгук уверен, гораздо более привлекательная картинка, и борьба противоречий, которая происходит в его голове, заставляет нервничать.
как бы сильно чонгук ни старался не думать о том, что произошло вчера, навязчивые мысли прокрадываются в сознание всё больше и больше, бессовестно самоутверждаются там и вырастают до масштабов целых фантазий, что под шум воды, доносящийся из ванной, кажутся слишком реальными. он знал, что так будет, ведь находится рядом с чимином наедине — самое настоящее и изощрённое искушение, сопротивляться которому становится всё труднее. у чонгука выдержка на исходе, когда он таки поворачивается и позволяет себе украдкой рассматривать силуэт в душевой и мысленно проклинать того, кто выдумал эту ванную комнату с прозрачными стенками. на запотевшем от горячей воды стекле видны лишь разводы и неясные контуры обнажённого тела, но чонгуку не составляет никакого труда, чтобы поддаться соблазну и просто стереть в своей голове всё лишнее, ведь он уже видел чимина без одежды, прикасался к нему и оставлял поцелуи на его алебастровой коже. от слишком пряных чипсов во рту жжёт нещадно, чонгука резко бросает в жар и хочется пить, но ещё больше хочется к чимину, и он встряхивает головой и сильно зажмуривает глаза до ярких вспышек под закрытыми веками, а после быстро идёт в кухню, чтобы залить в себя полный стакан холодной воды. этого оказывается недостаточно, чтобы потушить пожар внутри, но вскоре в комнате слышатся шорохи и, поняв, что чимин уже вышел из ванной, чонгук невольно вздрагивает и мельком пытается угадать, были ли замечены его бессовестные подглядывания.
— ванная свободна. спасибо, что пустил меня первым. — у чимина на голове влажное полотенце, а ещё его маленькие босые ноги ступают по мягкому ковру почти бесшумно, и прямо сейчас он врезается в память домашним и таким достижимым.
чон встречает старшего и умело делает вид, будто ничего не случилось, но не может не рассматривать в упор — после горячего душа чимин заметно посвежевший, с румянцем на щеках и влажных губах, от него пахнет до одури приятно, и огромный мешковатый свитер сидит на нём соблазнительно настолько, что это просто противозаконно. чонгук бормочет что-то неразборчивое в ответ, когда идёт обратно к окну и убирает с подоконника забытую упаковку с недоеденными снеками, но замирает между мгновениями, стоит чимину приблизится на опасно близкое расстояние и принести с собой аромат влажных волос и кондиционера для белья. всего несколько коротких секунд, но этого хватает, чтобы сердце чонгука совершило мёртвую петлю и с грохотом ударилось об рёберную клетку. он не успевает поймать чимина в свои объятия, потому что запаздывает от переизбытка захлестнувших эмоций, но тут же спешит реабилитироваться, размашисто усмехаясь и торопливо направляясь в ванную.
горячая вода нисколько не отрезвляет, но под душем чонгук упорно выдерживает пару минут, стоя неподвижно и отчаянно пытаясь вернуть себе способность мыслить трезво. он не понимает, почему так растерялся и почему сердце слетает с тормозов, будто несущийся на всей скорости поезд, грозясь и вовсе пробить грудину, но когда в темноте закрытых глаз вновь всплывает улыбающееся лицо чимина, всё становится ясным, как дважды два. чонгук просто в очередной раз понимает, что влип окончательно. влюбился, как мальчишка. по-настоящему и в первый раз.
он прикручивает воду и убавляет температуру, пытаясь усмирить собственные мысли, однако когда из комнаты доносится голос старшего, чон невольно открывает глаза и прислушивается. над своими последующими действиями он не задумывается вовсе, открывает стеклянную дверь и натягивает банный халат на мокрое тело, оставляя на паркете следы босых ног. стоит за спиной чимина около минуты, слушая телефонный разговор, и когда в конце звучит имя ким тэхёна, чонгук не выдерживает. быстро вернувшись назад, он закрывает воду в ванной и идёт обратно в комнату, подходя к блондину и глядя на него с каким-то нетерпением.
— что-то не так? — вопрос, нарушивший тишину, вырывается машинально. чонгук знает, что именно не так, думает, что знает и о том, почему звонит тэхён, и выражение его лица меняется быстро, когда он пытается унять накатывающее раздражение. — извини, я… я случайно услышал твой разговор. — и из контекста его слов теряется тот факт, что чон не уловил общую суть. одного лишь чужого имени стало достаточно, чтобы чувство самоконтроля вновь пошатнулось.
чимин стоит напротив окна, навязчиво пытаясь отмахнуться от дурацкого сожаления из-за того, что ответил на звонок, когда запросто мог притвориться и проигнорировать, как делал уже не раз. прямо в это мгновение ему хочется оказаться в своей квартире, спрятаться ото всех и наконец-то перестать так судорожно и выискивать хрупкую грань между реальностью и притворством, но вместо этого чимин поворачивается и натягивает улыбку, за плавным изгибом которой скрывается настоящий разлом.
— всё в порядке. а вот подслушивать нехорошо, чонгук-щи, тебе никогда этого не говорили?
чонгуку ничуть не стыдно быть отчитанным словно ребёнок за какой-то непозволительный проступок, не стыдно и за то, что подслушивал намеренно, но подспудно он боится неопределённой реакции чимина, оттого и стоит молча, всматриваясь лишь в отражение на оконном стекле, пока старший, наконец, не оборачивается. размашистая улыбка вгоняет в секундное смятение, и чонгук тщетно пытается прочесть, какие эмоции скрываются за этим отвлекающим манёвром, однако вся суть проскальзывает мимо него, отзываясь лишь каким-то смутным и неприятным предчувствием. ещё минуту назад чимин нервно повышал голос и о чём-то спорил по телефону, а теперь улыбается, как ни в чём ни бывало, прячась за одной из своих многочисленных масок — их в арсенале бессчётное множество, чонгук уверен, но каким бы сильным ни было его желания сорвать все эти маски, навязываться с расспросами он не торопится. реагирует как-то заторможено, лишь пожимая плечами в ответ и глядя на блондина с плохо скрываемым замешательством, когда тот проговаривает что-то и направляется в ванную. глядя на мокрые следы на полу, чонгук, кажется, только сейчас осознаёт, что буквально вылетел из душа, напялив халат и даже не удосужившись вытереться. те противоречивые чувства, которые он отчаянно пытался усмирять всё время, вновь ударяют в голову очередным приступом ревности, и чонгук едва сдерживается, чтобы спокойно остаться стоять на месте. он услышал не всё, поэтому общая суть телефонного разговора осталась им не понята, однако одного лишь упоминания имени тэхёна хватило, чтобы в голове сорвало все рычаги, отвечающие за работу здравого смысла. чонгук не настолько глуп и инфантилен, чтобы не осознавать, что он здесь третий лишний. безнадёжно стараясь убедить себя в том, что ему всё равно и что он готов мириться со своей участью и дальше, чонгук выдыхает медленно, натягивая улыбку на лицо, когда чимин возвращается в комнату и совершенно неожиданно накидывает полотенце на голову, принимаясь заботливо вытирать его мокрые волосы. этот жест успокаивает, словно напоминая, что чимин сейчас здесь, с ним, с чонгуком, а не в далёком сеуле, и впереди у них настоящий рождественский вечер на двоих.
— это очень мило с твоей стороны, знаешь ли. — лёгкая усмешка, что до этого была лишь вынужденным проявлением ложных эмоций, отпечатывается на губах неподдельной благодарностью, когда чон машинально склоняет голову вперёд, прикрывая глаза и позволяя взлохмачивать свои волосы.
он послушно стоит так несколько долгих мгновений, но потом таки не выдерживает, всецело поддаваясь спонтанному желанию и наконец-то позволяя себе то, о чём навязчиво думал ещё с момента возвращения в этот номер. сгребая блондина в объятия, чонгук притягивает его близко-близко и впечатывается подбородком куда-то в изгиб шеи, довольно втягивая носом свежий запах шампуня и кондиционера для белья. в несоразмерно большом полосатом свитере чимин мягкий и маленький, и чонгук думает о том, что такие вещи были созданы специально для этого хёна.
— нужно заказать еду в номер... чего бы ты хотел? — чимин не вырывается, но замирает, обезоруженный таким совсем не неожиданным проявлением чувств. в очередной раз боится признаться себе, как сильно нуждается в чонгуке.
— я хотел бы тебя, хён. — и этот не многозначительный ответ на вопрос звучит без всякого подвоха, обнажая нечто гораздо большее, чем скрытый смысл слов, собранных в устоявшуюся фразу. — хочу вот так держать тебя в своих объятиях сейчас, ночью, завтра, всё время. хочу, чтобы ты никуда не сбегал. — с этими словами чонгук обнимает крепче и сминает пальцами мягкий свитер, смазано целуя в шею. — ужин ведь может немного подождать, правда?
чимин отводит голову назад, неосторожно сталкиваясь своим носом с носом чонгука, и это происходит почти как в фильмах, когда для осознания чего-то большого должно случиться что-нибудь маленькое. так естественно и предсказуемо.
— может. но только если ты правда хочешь. — нерешительность сковывает на несколько мгновений, но после блондин целует чонгука осторожно, словно впервые, поддаваясь какому-то феерическому предчувствию, что наконец-то совершает что-то правильное. с особенной нежностью на кончиках пальцев касается щеки младшего, мягко скользит языком по его губам, ощущая привкус жгучих чипсов, но бережно сохраняет поцелуй ненавязчивым.
между нерешительным взглядом и касанием губ встревает всего пара секунд, но чонгуку кажется, будто за это время он успевает совершить целое путешествие по закоулкам своего подсознания и в очередной раз понять, что втрескался в чимина по уши. после всего, что случилось вчера, у него в голове застопорился какой-то эмоциональный диссонанс, но в непрекращающейся борьбе противоречий с завидным успехом первенство занимает твёрдое и почти непоколебимое «хочу» капризного мальчишки, эгоистичного, но неподдельно честного в своих желаниях. чимин сейчас совсем непредсказуемый, мягко настигает тёплым бархатом своих губ, и чонгук забывает сделать вдох, невольно склоняясь навстречу, влекомый невыносимой жаждой впитать в себя едва уловимую улыбку и каждую вибрацию его дыхания. пальцы сминают свитер на спине, обнимают крепче и прижимают ещё ближе, истончая пространство, и губы отвечают так естественно, будто этот момент был запрограммирован заранее если не самой вселенной, то уж точно судьбой, и чонгук готов довериться последней всецело. ведь только шаловливыми проделками судьбы можно объяснить столь странное стечение обстоятельств, один номер на двоих и невыносимую тягу друг к другу, сопротивляться которой просто бессмысленно. чонгук отвечает на поцелуй неторопливо и трепетно, пока чимин не отстраняется, отчего-то усмехаясь многозначительно и взглядом указывая вверх.
— там омела. повесили её и в номере, хитрые. — и ни под каким предлогом блондин не признается, что заметил омелу раньше и что именно из-за глупого суеверия решился поцеловать чонгука первым, но сейчас он впервые за долгое время чувствует себя целостным настолько, что даже недавний телефонный разговор с ким тэхёном стирается из памяти.
чонгук тоже поднимает голову и, не в силах сдержаться, улыбается в ответ, покачивая головой с таким видом, словно его застали врасплох. пушистые ветви омелы, перевязанные праздничными атласными лентами, что свисают с потолка по обе стороны панорамного окна, самым непосредственным образом заставляют вновь поверить, что в рождественский вечер возможно любое волшебство.
— а мне понравилось. — в этом признании нет ни капли притворства, и даже если бы чонгук вдруг захотел сейчас привычно отшутиться, его завороженный взгляд был бы правдивее и красноречивее всяких слов. не выпуская чимина из объятий, он не раздумывает долго, когда вновь подаётся вперёд и целует коротко, всё ещё удерживая улыбку на своих губах. такие мгновение хочется отложить на плёнке памяти без возможности выцветания, чтобы были неподвластны ни времени, ни угасающим эмоциям.
мягко подталкивая старшего в сторону стены, чон осыпает его лицо поцелуями, ненавязчиво переходя на шею, где горловина широкого свитера соблазнительно соскальзывает с ключиц. снова чувствовать на своих губах учащённый пульс, что бьётся под шелковистой кожей, слишком крышесносно — настолько, что хочется ещё и ещё, и чонгук не может сдержаться, мягко перехватывая руки блондина и закидывая их на свои плечи. не успевает задуматься и о том, когда нужно будет остановиться, просто обнимает за талию и, приподнимая, прижимает чимина спиной к стене, одной рукой подхватывая под коленом. влажное полотенце падает куда-то под ноги, но он этого даже не замечает, совершенно забывая о своём растрёпанном внешнем виде и совсем бессовестно распахнутом на груди халате. чонгуку нестерпимо хочется целоваться, и это пагубное желание незамедлительно превращается в действия, когда он снова целует чимина прямо в губы.
в сильных руках, что обнимают крепко и прижимают к себе, чимин лёгкий, словно пушинка — окутанный мягким ворсом тёплого свитера, он источает нежность и какой-то особенный, всё ещё непонятный для чонгука уют, в котором хочется раствориться всецело. этот маленький и хрупкий хён похож на рождественское утро, свежее, но не морозное, наивно волшебное и дарящее надежду, что находит отклик в каждом искрящемся взгляде и шёлковом прикосновении. чонгуку кажется, что ему вновь дают зелёный свет, когда тёплые ладошки обнимают за шею, и на губах замирает ответный поцелуй, отзываясь внутри трепетным чувством, преисполненным нежностью и невыносимым желанием быть вместе. всегда, везде и сразу во всех смыслах. в эти мгновения такой долгожданной близости чонгуку хорошо до невозможности, он млеет и истончается вместе с расстоянием, которого не остаётся вовсе, потому что его руки вокруг чиминой талии притягивают вплотную, чтобы близко-близко и без возможности отстраниться.
— что ты со мной делаешь, я не знаю... я правда не знаю, поэтому не спрашивай ничего. я хочу так много, только боюсь об этом говорить. и я знаю, что потом наверняка пожалею, но будь со мной этой ночью. — маленькая ладонь чимина приглаживает влажную чёлку назад, скользит по растрёпанным волосам чонгука, пока он прижимается к его щеке своими пухлыми губами, и это идеально настолько, что у чимина перехватывает дыхание.
чимин именно тот человек, который в мыслях, в сердце и в руках, занимает всё пространство в ограниченном мире и становится этим самым миром. всем, к чему хочется стремиться, и тем самым, с которым чонгук желал бы построить самые настоящие, крепкие отношения. от одной этой мысли в груди всё сжимается, когда чиминова рука касается там, где банный халат бесстыже распахнут — чонгуку кажется, что в эти секунды обнажена не только его кожа, но и сердце, которое бьётся под бархатистой ладонью и стремится попасть в клетку маленьких пальцев, что оглаживают мягко, лаская. чимин вытворяет что-то противозаконное, когда его горячее дыхание опаляет ухо, и в следующее мгновение чонгук ощущает влажные губы на мочке — слишком чувствительно, до электрических импульсов по всему телу и несдержанного вздоха, потому что непредсказуемый укус, что следует дальше, выходка совершенно дерзновенная. чон инстинктивно подаётся навстречу, едва склоняя голову и позволяя блондину совершать свою изящную пытку, даже глаза прикрывает на мгновение, прижимая чимина к стене и выставляя вперёд одно колено. раскрытые ладони соскальзывают на бёдра, обтянутые шортами, которые вдруг кажутся провокационно короткими, но чонгук всё ещё ведёт себя достаточно сдержанно, когда подхватывает под коленями и отступает на пару шагов назад, разворачиваясь и вслепую достигая кровати. он не задумывается над причиной, почему наконец не сделает то, чего так отчаянно хочется, но что-то глубоко внутри заставляет притормозить и в этот раз. то самое чувство, когда теряются ценные мгновения и ускользают шансы, накрывает так же неожиданно, как и мысль, что предательски ударяет в голову, вдруг напоминая о недавнем телефонном разговоре. всё должно случится не так, всё должно быть без сожаления и странного ощущения скорой потери, и чонгук вновь и вновь убеждает себя, что поступает правильно, когда тихонько приземляется на край кровати, не отпуская чимина и устраивая его на своих коленях. дорожкой влажных поцелуев осыпает его шею и оголённое плечо, мягко и так нежно, что хочется задохнуться от переизбытка эмоций — перемешанных и спутанных, что только в клочья разрывать, но неизменно покорных и преданных.
— нет… это ты что со мной делаешь? меньше всего я хочу, чтобы ты о чём-то жалел. не надо. — чонгук выдыхает прерывисто, переходя на шёпот, когда ладонь пробирается под широкий свитер и оглаживает поясницу над самой кромкой чиминовых шорт. — я хочу быть с тобой всю ночь, хён. просто целовать тебя до самого утра. раз завтра рождество… значит, можно, правда? и ты даже разрешишь мне залезть в кровать с едой и бутылкой вина? — лукавая усмешка искривляет губы, блуждающие возле уха и целующие в соблазнительную ямочку под мягкой мочкой с серёжкой.
— можно. и разрешу только потому, что рождество. — чимин пропускает несдержанный, но тихий смешок, тычется лицом в плечо чонгука и перекрещивает ноги за его спиной. — давай закажем самое лучшее вино и самые вкусные тёплые роллы в сливочном соусе? только до телефона нужно дотянуться, а я не хочу вставать с твоих коленей.
всего пары минут хватает чонгуку, чтобы собраться по мелким частичкам и осторожно выдохнуть всю накопившуюся нежность, безболезненно для обоих замереть на мгновения, в обездвиженном переплетении тесных объятий и теплоты, скулящей где-то в левом подреберье. просто сидеть вот так и держать чимина в своих руках слишком идеально и волнительно настолько, что чонгук мечтает наяву, с открытыми глазами, невесомо скользя губами по излюбленной шее. чимину хочется говорить о вечном, считать с ним вместе звёзды на ночном небе и пить розовое вино где-то на пустынном побережье, выдыхая в унисон между касаниями пальцев и горячими поцелуями, чтобы на ощупь лишь бесконечные сантиметры кожи и обласканный солнцем горячий песок. чонгук никогда не уличал себя в чём-то романтическом, ни разу и ни для кого не был главным героем, но мысль о том, что для чимина он готов и хочет делать всё то, что показывают в фильмах о любви, сейчас вовсе не кажется зазорной — он лишь улыбается едва, не в силах осознать, когда успел так измениться. блондин прячет своё лицо, тихо посмеивается и выдыхает куда-то в плечо, и эти мгновения кажутся чонгуку лучшим рождественским подарком из всех, которые только можно пожелать. он подхватывает чимина под коленями и тянет его на себя ещё ближе, тут же устраивая ладони на бёдрах и кончиками пальцев забираясь под штанины коротких шорт.
— так и знал. как здорово! значит, мне определённо повезло, что завтра рождество. — чонгук смеётся в ответ и тянется за поцелуем, совсем не думая о том, что сейчас сидит перед своим хёном совершенно растрёпанный, в бессовестно распахнутом на груди влажном халате, что слабо завязан поясом.
чимин слишком близко, чон чувствует его всем своим телом даже под складками махровой ткани и невольно напрягает мышцы живота, ёрзая на кровати, словно пытаясь отодвинуться хотя бы на пару сантиметров. только вот он сам держит блондина в своих объятиях и прижимает крепко, соскальзывая ладонями на упругие ягодицы, а после опрокидывает на спину и наваливается сверху, тут же подминая под себя. целует в губы прицельно, чувственно и неторопливо, но всего пару мгновений, изучая ладонями чиминовы бёдра и медленно скользя вниз по ногам, чтобы затем вновь подхватить под коленями и закинуть ноги к себе на поясницу. огромная кровать, которая вдруг становится для чонгука самым лучшим местом для шалостей, быстро оценивается по достоинству, когда он усмехается, бесстыдно прикусывая верхнюю губу чимина и, перекатываясь на спину, усаживает его на своих бёдрах, а после тянется к телефону, что стоит на прикроватной тумбочке и услужливо подаёт ему трубку.
— никогда не догадывался даже, что в номерах для парочек такие большие кровати. целый аэродром. — у чонгука в голосе звучат шаловливые нотки, и лукавый прищур глаз слишком красноречив, чтобы без труда догадаться, о чём он думает в это мгновение. правда, улыбка на лице замирает, когда следом догоняет мысль, что неплохо было бы одеться, иначе руки, что лежат на чиминовых бёдрах, потеряют всякий контроль. — давай скорее закажем роллы, хён. и конечно же не забудь про вино. а после мы сыграем в какую-нибудь игру... что думаешь об этом?
чимин многозначительно щурится в ответ, пока слушает короткие гудки в трубке, но ничего сказать не успевает, потому что на другом конце линии на японском отвечает приятный женский голос. он сидит сверху и прижимается слишком близко, тесно, и в какое-то мгновение на краю взбудораженного сознания чонгука мелькает мысль, что затеять всё это было глупо и опасно. когда же чимин, озвучив заказ, наклоняется ближе, чтобы положить телефон обратно на тумбочку, чонгук готов сдаться и послать ко всем чертям своё хвалёное терпение и джентльменский настрой. сейчас ему хочется чимина просто до невозможности, до нетерпеливого скрипа болезненно стиснутых зубов, и он невольно сжимает пальцы на его бёдрах, несдержанно ёрзая на спине. это похоже на какую-то изощрённую пытку, и она не заканчивается даже тогда, когда маленькие ладошки сминают мягкую ткань халата на груди и затягивают пояс потуже.
— в игру? ох, серьёзно, ты такой ребёнок... — блондин смеётся искренне, не подозревая даже, как восхитительно выглядит в этот момент, а после слезает с бёдер младшего и перемещается на край кровати, тут же натягивая свой большущий свитер пониже, потому что возбуждён уже, но боится быть раскрытым.
чонгук не может сдержать самодовольную усмешку при виде этого, но внимание не акцентирует, потому что тоже возбуждён и опьянён ещё до начала их общего праздничного ужина, до которого осталось каких-то пол часа. кажется, что времени очень много и одновременно ничтожно мало, и это слишком ощутимое противоречие ударяет в голову очередным приступом нерешительности. чонгук кусает свои губы и медлит, всё ещё разлёживаясь перед чимином и наблюдая за ним снизу вверх. в попытках разгадать мысли блондина он не может понять, готов ли тот к настоящей близости и действительно ли хочет этого, но десятки противоречий, что настигают следом, заставляют чонгука бездействовать, и отчего-то это кажется ему способом доказать свои серьёзные намерения. чимин прав, чон ребячливый и безрассудный, а ещё влюблённый без памяти, и вместо вопросов, которые роятся и множатся в голове, он вдруг усмехается и неторопливо поднимается, чтобы подползти и усесться рядом, свесив ноги с кровати и поправив свой халат.
— и во что же ты хочешь сыграть, здесь нет карт или настольных игр. может... правда или действие? я никогда не играл и был только наблюдателем, поэтому давай начнём с меня. я выбираю правду. — у чимина слова опережают мысли, срываются совершенно бездумно, но сейчас думать ему и не хочется вовсе.
— отличная идея. кажется, я тоже никогда не играл в эту игру, но мне хочется сыграть в неё с тобой. я должен о чём-нибудь спросить, а ты честно ответить, правильно? — чонгук поворачивается полубоком, одной рукой упираясь на кровать, а другую устраивая на обнажённой коленке чимина. он снова провоцирует первый и играет с огнём, когда приближается почти вплотную и, разглядывая старшего с лукавым прищуром, шепчет над самым ухом. — что же, мой вопрос будет о том, как сильно ты сейчас возбуждён, м? после твоего честного и развёрнутого ответа я могу выбрать действие, а ты загадаешь, чтобы я помог тебе с этим, хён. — раскрытая ладонь нарочно медленно скользит по ноге вверх и замирает на внутренней стороне бедра, возле самого паха, когда чонгук забавляется самым бессовестным образом. — так что скажешь?
на несколько коротких мгновений чонгук задумывается о том, как глупо себя ведёт — обстоятельства, что складываются самым лучшим образом, уже во второй раз подкидывают возможность получить желаемое, воспользоваться моментом, однако он продолжает пасовать и всё ещё боится совершить неверный шаг. подобная нерешительность ему вовсе не свойственна, но стоит оказаться рядом с чимином на опасно близкой дистанции, чон превращается в без памяти влюблённого мальчишку, до невозможности наглого и настырного, но умеющего ставить чужие желания превыше своих. он разглядывает блондина внимательно и, жадно захлёбываясь, тонет в его глазах цвета жжёного кофе, отчаянно пытаясь не цепляться за мысли о том, как нестерпимо сильно хочет прижимать чимина к кровати все оставшиеся пол часа, пока не принесут ужин, как и где хочет его поцеловать, сминая простыни и срывая стоны с его бессовестно соблазнительных губ. фантазии в голове у чонгука слишком яркие и живые, ощутимо рассыпаются колючей дрожью по всему телу и оседают где-то в самом низу напряжённого живота. ему душно и жарко дышать рядом с чимином, кажется, будто воздух в комнате накаляется с каждой минутой, оседая испариной на ладонях, которыми хочется немедленно забраться под широкий свитер, а ещё лучше под шорты, и… чонгук выдыхает прерывисто, когда чимин перехватывает руку и направляет самолично, воплощая в реальность ту шаловливую мысль, что подстрекала и истончала самообладание последние пару минут.
— так не делается, чонгук-а. в этой игре нет запланированного сценария. но если действительно хочешь помочь, то помоги. я возбуждён настолько сильно, что едва сдерживаюсь. — блондин ведёт раскрытую ладонь чонгука выше и бесстыже кладёт прямо на свой пах, а после приближается, большим пальцем касаясь его губ, покрасневших и ещё влажных от поцелуев.
горячий шёпот в самое ухо и запах геля для душа, что обволакивает тело старшего какой-то сладковатой аурой — одна из тех запредельных фантазий, перед которыми чонгук бессилен. он замирает на несколько мгновений, перемалывая смысл озвученных слов, и не может сдержать сиплый смешок и неровную улыбку, что закрадывается в уголках рта нервическим напряжением. там, на горячих источниках, чон уже видел своего хёна обнажённым, прикасался к нему везде и жадно изучал каждый изгиб разгорячённого тела, но сейчас всё кажется по-другому, и он удивляется даже, когда чуть сильнее сжимает ладонь и чувствует всё его возбуждение — у чимина большой и твёрдый, и чонгуку откровенно плохо от желания как можно скорее стащить с него чёртовы шорты, длина которых теперь слишком провокационна. но он вновь пересиливает себя, когда не торопится с дальнейшими действиями и, усмехаясь всё так же неопределённо, клонится к чимину, чтобы провести носом по его шее и губами обхватить мочку его уха, выдыхая горячо и несдержанно.
— у нас ещё есть целых пол часа, хён. может быть, чуть меньше... но я уверен, что этого времени будет достаточно. — оставляя россыпи влажных поцелуев за ухом и на шее, ладонью чонгук мягко поглаживает бугорок чимина, нарочно медленно и раздразнивая ещё больше, но в какой-то момент сдавливает сильнее, впиваясь губами в плечо. он стойко терпит, желая доставить как можно больше удовольствия своему хёну, выцеловывает ключицы и соблазнительную ямочку между ними, однако спустя жалкие пару минут таки не выдерживает и начинает расстёгивать молнию на шортах, нетерпеливо поддевая пальцами пуговицу и нависая над блондином, вынуждая того отклониться назад и опереться на локти.
чонгуку хорошо и плохо одновременно, когда он задирает мешающий свитер, борясь с желанием зацеловать каждый сантиметр обнажённого живота — знает, что не сможет остановиться, — и коленом задевает ногу чимина, пододвигаясь ещё ближе. выдыхая рвано, тянется к его лицу, чтобы поцеловать в губы, а после размашисто скользнуть языком по шее, слишком откровенно и пошло, но это ничто по сравнению с тем, что чон делает дальше. на ощупь расправившись с ширинкой, он пробирается рукой сразу в трусы, обхватывая твёрдый член, ласкает, поглаживая то медленно, то ускоряя темп и сжимая сильнее, желая услышать его стоны. чонгук и сам готов застонать, ему хочется так нестерпимо, что контролировать своё тело почти не остаётся сил, когда он переплетает одну ногу с ногой чимина и, упираясь локтем в кровать, прижимается к нему теснее, непроизвольно толкаясь пахом в бедро. шорты и бельё мешают и ужасно ограничивают свободу действий, но избавляться от одежды чонгук не торопится, иначе сорвётся окончательно и бесповоротно. даже сейчас, вновь хозяйничая своей рукой в трусах чимина и бесстыдно надрачивая ему, он всё ещё сохраняет какие-то остатки самообладания, хотя это кажется чем-то невероятно бессмысленным, когда пальцы размазывают вязкую смазку по головке и обхватывают член в кольцо.
— вот так тебе хорошо, хён?.. — сиплый шёпот обрывается прерывистым вздохом, и чонгук, чтобы не застонать, несдержанным поцелуем впивается в изгиб шеи, прикусывает бархатную кожу и снова зацеловывает, опаляя своим жарким дыханием. он прижимается к чимину вплотную, чувствуя, как под складками халата полыхает пожар и возбуждение становится болезненным, отдаваясь бешеной пульсацией где-то в затылке, но притрагиваться к себе даже не думает.
таким разнеженным и податливым чимин ему нравится просто до безумия, и его срывающиеся стоны вместо ответов — лучшая мелодия, ласкающая слух и приносящая неповторимое удовольствие. кажется, что от бархатной кожи, взмокшей от возбуждения, веет жаром, и чонгук обжигает свои губы снова и снова, рассыпая влажные поцелуи на шее чимина и едва усмиряя дерзкое желание украсить её соблазнительную бледность яркими узорами от засосов.
— ты сказал, что выбираешь действие... прошу, не останавливайся сейчас... — едва собирающий слова в предложения и постанывающий от неподдельного наслаждения, блондин красив невыносимо, и от этой идеальной красоты разгорячённого тела у чонгука сводит дыхание.
каждая мышца под пылающей кожей напрягается до предела, чтобы сдержать ещё один неконтролируемый толчок и не задохнуться от возбуждения, что достигает вполне предсказуемого апогея. чонгук трётся пахом об бедро чимина, хаотично выцеловывая его ключицы, скользя по шее и обводя губами острую линию подбородка и скул, но не останавливается ни на мгновение, лаская его рукой и стараясь сделать как можно приятнее. чимин толкается в сжатую ладонь, и на лице чонгука едва заметно оседает тень довольной усмешки, ведь то, как этот хён стонет и дрожит всем телом — лучший ответ на все вопросы. невыносимо хочется зайти ещё дальше, и чон терпит из последних сил, сдержанно шипит и хаотично целует снова, лишь бы только не заскулить громко от невозможного желания, но когда мольба не останавливаться достигает сознания, в его заторможенном взгляде отражается секундное недоумение. он не успевает понять, где тот самый опасный рубеж, за который нельзя заходить, и действительно ли его хён отдаёт отчёт своим словам, что звучат сорванным шёпотом, однако долго не думает перед тем, как поддаться охотно, будто только и этого ждал. чимин ложится на спину и тянет на себя, и чонгук впивается в его губы настойчивым поцелуем, тут же бессовестно проскальзывая языком в рот и вновь перенимая инициативу. едва удерживает шаткое равновесие, чтобы не завалиться на старшего всем своим весом, сталкивается коленом, но инстинктивно перекидывает одну ногу через его бедро и свободной рукой умудряется задрать свитер выше, обнажая живот и нижние рёбра.
от эйфории голова кружится так, что под закрытыми веками пульсируют чёрные бездны, и чонгуку чудится, что он вот-вот задохнётся от переизбытка ощущений, но он отрывается от алеющих губ лишь тогда, когда чувствует хаотичные прикосновения маленьких ладоней, которые ловко развязывают пояс халата, а затем и вовсе стягивают его с плеч. у чонгука взгляд задурманен и расфокусирован окончательно, но пару мгновений он смотрит на блондина удивлённо, прежде чем таки помогает снять с себя халат, путаясь в рукавах и нетерпеливо спихивая ненужную вещь на пол. быть совершенно голым и сгорающим от одолевающей эрекции чертовски смущающее, но чонгук не успевает задуматься о своём компрометирующем и бесстыдном внешнем виде, потому что хаотично блуждающие руки чимина обжигают кожу, скользят по взмокшей груди и гладят напряжённую спину, а после ложатся на обнажённые ягодицы, отчего чонгук сжимается всем телом и ловит самый настоящий аффект, вскользь думая, что вот-вот сойдёт с ума от перевозбуждения. он дышит рвано и кусает собственные губы, уткнувшись лицом в изгиб зацелованной шеи, пытаясь осознать, правильно ли расслышал сиплый шёпот и почти умоляющую просьбу раздеть его, но когда рука чимина обхватывает болезненно пульсирующий член, чонгук понимает, что больше не может терпеть. буквально ударяясь зубами в смазанном и мокром поцелуе, он несдержанно толкается в его ладонь пару раз, после чего отстраняется с шумным выдохом, чтобы торопливо стащить с чимина шорты вместе с боксёрами и бросить их на пол, вслед за халатом. у чонгука в голове какое-то месиво из противоречий и слишком дерзких, пошлых фантазий, и это сочетание вгоняет в полный дисбаланс и разбежность с происходящим — хочется слишком сильно, просто до потери пульса, но какой-то рычаг в подсознании всё ещё не может опуститься, предоставив полную свободу действий. он несдержанно шипит и выдыхает прерывистый стон, когда вклинивается между коленей чимина и, подхватывая того за бёдра, притягивает ближе, устраиваясь удобнее и тут же наваливаясь на него с безудержными поцелуями. руки беспорядочно оглаживают соблазнительную плоскость живота, задирают мешающий свитер, и чонгук уже почти на пределе, когда одной ладонью соскальзывает вниз по шёлковому бедру, чтобы закинуть ногу чимина на свою поясницу и прижаться к нему ещё теснее. собственной плотью ощущая всё его возбуждение, чон бессознательно толкается бёдрами, трётся, но отчаянно сдерживается и не заходит дальше, однако когда становится совсем невозможно, он берёт в ладонь два члена и заглушает стоны очередным поцелуем, прижимая чимина к кровати.
быть где-то на грани до опасного максимума обострённых ощущений и упиваться происходящей реальностью равносильно самой настоящей пытке, но ошеломительно настолько, что чонгук охотно готов рассыпаться на мелкие частички и зациклиться в этих моментах, чтобы без остановки губами по вельветовой шее. чимин податливый и размякший от неподдельного наслаждения, и чон жмётся к нему, одной рукой упираясь куда-то в кровать, а другой продолжая доводить его и доставлять как можно больше удовольствия, пока тот не достигает пика первым, с несдержанным стоном прогибаясь в спине. собственной кожей чувствуя, как по телу чимина проносится волна сладостной дрожи, чонгук немного замедляется, но продолжает ласкать его, двигая рукой по инерции. не давая возможности отдышаться, вновь целует своего хёна, с утратившей всякий контроль жадностью проскальзывая языком в приоткрытый рот и превращая поцелуй в какую-то властную игру, но когда чимин отталкивает его руку, желая подарить ответные ласки, чонгук буквально давится прерывистым выдохом и отстраняется, утыкаясь лицом в его плечо. подхватывая блондина под поясницей, обнимает крепко и прижимает к себе, всё ещё отчаянно сдерживаясь, чтобы не застонать громко — всего нескольких размашистых движений хватает для того, чтобы неопытный и возбуждённый до предела чонгук кончил следом, наваливаясь на чимина и пачкая его живот тоже.
в переизбытке эмоционального экстаза он не осознаёт, как долго лежит вот так, тяжело дыша и хаотично рассыпая на его шее мокрые поцелуи, скользит губами по уху и слегка прикусывает мягкую мочку с серёжкой, а после сползает на бок, укладываясь рядом и глядя на чимина с томной улыбкой, заключающейся в едва уловимом поднятии уголков губ. не медля, чонгук подхватывает ногу блондина и закидывает её на своё бедро, чтобы в следующее мгновение обнять его и притянуть ещё ближе, насколько это вообще возможно. раскрытая ладонь тут же соскальзывает на обнажённую ягодицу, и чон не отказывает себе в удовольствие сжать пальцы, поглаживая шёлковую кожу и упиваясь этим моментом такой откровенной близости. у него к чимину нежность, которую невозможно выразить словами, и чонгук вновь тянется за поцелуем, выражая какую-то немую благодарность за минуты неповторимого и ни с чем несравнимого восторга. хочется провести вот так всю ночь, просто лежать на смятой простыни и наслаждаться друг другом, и чон уже цепляет край совершенно мешающего сейчас свитера, чтобы наконец-то от него избавиться, но звонок в дверь заставляет его одёрнуть руку и замереть на мгновение.
служба доставки является очень некстати — на лице чонгука даже отражается секундное недовольство, но потом он усмехается искренне и, глядя на чимина, пожимает плечами. звонок раздаётся ещё раз, когда чон неохотно перекатывается на кровати, поворачиваясь к блондину спиной и усаживаясь на краю, а после тянется к картонной коробке с бумажными салфетками, что стоит на прикроватной тумбочке. выдёргивая несколько, он перекидывает коробку назад, к чимину, и вытирается наспех, чтобы затем поднять с пола халат и, сверкая своей задницей, торопливо накинуть его на ходу и направиться к двери. чонгук пошатывается на дрожащих коленях и всё ещё не может отойти от ошеломительного оргазма, когда растрёпанный и заторможенный принимает пакеты с едой и расплачивается карточкой, за которой приходится на минуту вернуться обратно в комнату — за это время он успевает бросить чимину очень многозначительную усмешку и накинуть на него угол одеяла.
— а вот и наша еда... — распрощавшись с курьером, несёт пакеты в кухню и аккуратно оставляет их на столе, всё так же с нескрываемой усмешкой поглядывая на своего хёна. пребывая в какой-то эйфории, чонгук довольный до невозможности и не может насмотреться на чимина даже тогда, когда возвращается к нему и падает на край кровати, усаживаясь и поджимая под себя одну ногу. — ну что, ужин в постель?
прозвучавший вопрос — чистая формальность, ведь глядя на чимина, всё ещё лежащего на кровати в одном свитере и едва прикрытого краем одеяла, чонгук думает совершенно не об ужине. то, чем они занимались ещё несколько минут назад — настоящее сумасшествие, пагубное и вызывающее сильнейшее привыкание, но такое обоюдно желанное и до невозможности притягательное, что сопротивляться больше нет ни сил, ни терпения. мечтавший о такой близости, словно нездорово зацикленный, и теперь наконец-то получивший это, он испытывает странные и смешанные ощущения, застряв в зыбкой эфемерности надуманных противоречий и навязанных стандартов, но вместе с этим чонгука одолевает какая-то мальчишеская восторженность, искренняя и безграничная. невольно переводя взгляд на обнажённые ноги, так соблазнительно выглядывающие из-под одеяла, он готов задохнуться от переизбытка чувств к чимину, возводя бесчисленные пьедесталы из смятых простыней и поцелуями без устали запечатывая на коже его имя, снова и снова, будто заученную молитву. мимолётная мысль о том, чтобы подвинуться ближе и опять притронуться к своему бессовестно красивому хёну будоражит, но не успевает воплотиться, потому что в этот раз не по правилам играет чимин.
— а можно сначала тебя?.. — смущённый, растрёпанный и невозможно красивый, старший смотрит расфокусированным взглядом, когда приподнимется и тянет чонгука за пояс халата, накрывая его губы в настойчивом поцелуе, и тот поддаётся, охотно льнёт навстречу.
— ты сводишь меня с ума, хён. разве это законно? — от такой фатальной близости по всему телу проносится дрожь, и младший чувствует, как сердце вновь заходится быстрее, трепыхаясь в грудной клетке, скованной невыразимой нежностью. нависая над чимином, он упирается локтем в кровать, и другой свободной рукой прихватывает того за плечо, скользя вверх по шее и большим пальцем приподнимая подбородок, целует жадно, словно боясь не успеть насытиться этой реальностью, общей и только для двоих.
чонгук всё ещё возбуждён, но теперь это не болезненная жажда, сводящая с ума, а мягкость прикосновений, что-то зыбкое и необъяснимо приятное, и он не задумывается о той тончайшей грани, за которую опять рискует вломиться, когда прихватывает зубами нижнюю губу чимина и тут же скользит по ней языком, чтобы затем вновь углубить поцелуй. раскрытая ладонь непроизвольно забирается под свитер, ласкающее поглаживая, и чонгук отнимает её лишь на мгновение, отпихивая в сторону мешающее одеяло, а после не отказывает себе в удовольствии пройтись пальцами по тазобедренной косточке, придерживая чимина за бедро. он не торопится, желая сполна прочувствовать каждое из этих совместных мгновений, запомнить его кожей, расслаиваясь разноцветными градиентами всех смешанных эмоций и упиваясь тем трепещущим чувством, от которого всё тело становится одним сплошным оголившимся нервом. так хорошо чонгуку не было никогда и ни с кем.
не разрывая поцелуя, он приподнимается на локте, ненавязчиво раздвигая коленом ноги чимина, чтобы вклиниться между них, и нависает сверху, чувствуя махровую ткань халата там, где хочется касаться только кожей к коже, но отчего-то не спешит это исправить. и чонгуку бы остановиться, не испытывать себя в очередной раз, только он не может насмотреться на чимина, когда наконец отрывается первым, тяжело дыша и глядя заворожено на красные губы, блестящие и влажные от долгого поцелуя.
— я хочу снять с тебя свитер, хён… а ещё, сделать вот так. — выдыхая горячим шёпотом, чон наклоняется вновь, медленно и неторопливо, чтобы кончиком языка размашисто провести по его верхней губе.
пропуская вдохи и неровно выдыхая через раз, чонгук слепо ныряет в антрацитовые бездны, что глядят на него доверчиво — в чиминовых глазах скрыты все ответы даже на самые потаённые вопросы, бережно припрятанные где-то в лабиринтах подсознания, и в эти мгновения мечта вдруг становится явью, находя пересечение в нитях судьбы, в которую хочется верить искренне и безнадёжно. маленькие ладошки стягивают халат с плеч, дразняще скользят по груди и обволакивают до одури приятной теплотой, от которой у чонгука внутри всё трепещет, заходится в танце молекул и атомов, что подобно вихрю сметают ощущение пространства и времени — в какую-то долю секунды начинает казаться, будто он на бешеной скорости падает куда-то в пропасть, и этому падению не будет конца.
— так сними. я не знаю, что сейчас происходит, но я хочу вот так всю ночь... хочу касаться и целовать тебя, хочу узнать о тебе как можно больше, хочу в твоих объятиях провести оставшееся до рассвета время. — чимин без остатка признаётся в своих сокровенных желаниях, наконец позволяя себе быть предельно честным, и сейчас это слишком ценно и волнительно настолько, что от переполняющего чувства эйфории чонгук не может ничего вымолвить в ответ, но его красноречивый взгляд, в котором обнажается вся нежность и трепетность по отношению к блондину, вместо тысячи слов.
чон преданно смотрит несколько долгих мгновений, кончиками пальцев мягко касаясь острой скулы и щеки, едва заметно улыбается в ответ и, наконец, отстраняется. не долго думая, медленно и неторопливо снимает с себя халат, бросая его на пол, а после раскрытыми ладонями обвивает талию чимина и подтянутый живот, скользит вверх по рёбрам, ласкающе поглаживая и задирая мешающий свитер, чтобы затем и вовсе его стащить, вынуждая своего хёна немного приподняться. когда совершенно ненужная сейчас вещь отправляется на пол вслед за халатом, чонгук вновь склоняется над старшим, жарко выдыхая возле самой шеи. под влажными и долгими поцелуями — чистый шёлк, бесконечные сантиметры шёлка, и губы неконтролируемо скользят ниже, повторяя соблазнительные контуры ключиц, ямочку между ними, зацеловывают вздымающуюся грудь, пока горячий язык не добирается до твёрдых сосков, обводя окружности и замыкая всё игривыми покусываниями. в едва уловимой улыбке чонгука таится хитринка, и блестящий взгляд завороженных глаз лукаво щурится, когда он откровенно и без стеснения разглядывает обнажённое тело, а после над самим ухом шепчет, какой чимин красивый и прекрасный, и как сильно хочется целовать его всю ночь. рука чонгука где-то на молочном бедре, поглаживает и дразнит, затем сжимает чуть сильнее и приподнимает одну ногу блондина, чтобы сделать то же самое, что он вытворял недавно — закинуть на свою поясницу и прижаться теснее, с горячим выдохом опаляя зацелованную шею. чонгуку сейчас слишком хорошо, чтобы думать о чём-то постороннем, только отчего-то он всё ещё не может расслабиться окончательно, просто сдаться и не сопротивляться так глупо, но дурацкие опасения в очередной раз подводят к опасной черте, взывая к самоконтролю, от которого хочется сбежать, чтобы забыться хотя бы на одну ночь. целуя чимина в губы, он на ощупь находит край одеяла, чтобы затем натянуть его, укрывая себя и своего хёна, и сползает на бок, притягивая того ещё ближе и обнимая его, явно не собираясь отпускать до самого утра.
— мне действительно хочется узнать тебя. каким ребёнком ты был, что любил в детстве, какая любимая игрушка у тебя была, нравилось тебе банановое, клубничное или же шоколадное молоко, как ты учился в школе, как проводил свободное время, была ли у тебя первая любовь.. хочу знать мелочи и важные моменты. правда хочу этого, даже если совсем чуть-чуть, расскажи мне. — старший тычется носом куда-то в изгиб шеи, трётся, пока не замирает в таком положении, прикрывая глаза и невольно слушая, как громко стучит собственное сердце.
а чонгук обнимает ещё крепче и, словно мальчишка, прячется под одеялом, отчаянно желая скрыться от всего окружающего мира пусть всего на эту ночь, даже если этого будет ничтожно мало для того, чтобы растратить всю накопившуюся нежность. дыхание чимина — живительная теплота на предельно обострившихся импульсах, и каждое его прикосновение проникает подкожно, заставляя испытывать то самое трепещущее ощущение, похожее на сердечную аритмию, когда дыхание заходит в ступор от невозможности выразить все свои чувства. чонгук где-то далеко за отметкой «счастлив», без остатка растворяется в своих эфемерных мечтах и улыбкой рисует радугу, в уголках изогнутых губ рассыпая все цвета эмоционального спектра. раскрытой ладонью по замкнутому кругу изучает изгибы обнажённого тела, умножает поцелуи на бархатной шее и жмётся носом к блондинистым прядям волос, жадно вдыхая их запах — в этот поздний вечер его личная точка невозврата пахнет цитрусовым шампунем, свежестью мягких подушек и рождественским волшебством. чонгуку невозможно хорошо и одновременно странно быть рядом с чимином вот так, чувствовать его своей кожей, находить гармонию в хаотичном переплетении ног и иметь возможность прикасаться везде, где захочется. от мыслей об этом всё внутри комкается, дрожит и пульсирует, но ещё бо́льшая эйфория настигает в тот самый момент, когда чонгук стремительно догоняет каждую из этих мыслей и воплощает её без промедления, с трепещущей мягкостью под одеялом поглаживая шёлковое бедро, кончиками пальцев вычерчивая узоры на пояснице и скользя по ноге, чтобы затем вернуться назад и совершить этот ритуал снова. он приятно возбуждён и взволнован желанием целовать чимина всю ночь напролёт, но какое-то спутанное неопределённое чувство осадком застревает на краю сознания, воплощаясь безликим страхом. и чонгук не знает, чего боится больше, сорваться и утратить уже и без того расшатанный самоконтроль, или упустить шанс и после пожалеть об этом, но когда он в очередной раз напоминает себе, что поступает правильно, на какую-то долю секунды всё вмиг становится проще. он заменяет подушку своей рукой и замыкает объятия, смазано целуя чимина в лоб.
— тебе правда интересно послушать о моих любимых детских игрушках? — млея от такой желанной близости, чонгук полностью теряет способность подшучивать по поводу и без, и на смену прежнему сарказму вдруг приходит непривычная сентиментальность. он улыбается тепло и прикрывает глаза на пару мгновений, пытаясь отмотать ленту памяти назад и выудить хоть какие-то детали, но от переизбытка чувств все мысли и воспоминания превращаются в один сплошной калейдоскоп бессвязных событий.
чимин — первый человек, который спрашивает о чём-то подобном, и какое-то странное, непонятное и никогда не испытанное ранее ощущение застревает у чонгука в горле, он теряется и молчит несколько минут, зарываясь носом в чиминовы волосы и выдыхая медленно. не может вспомнить. или просто ни разу не любил что-то так сильно, чтобы в груди щемило от приятных дежавю. он пытается начать рассказывать о жизни в пусане, вытряхивает из резервуаров памяти один из множества школьных дней, говорит про белокрылых чаек, единственных гостей на набережной, что пустует в серые дождливые дни. чонгук любит дождь и растекающиеся по стеклу крупные капли, особенно любит в сочетании с горьким кофе и бесконечной лентой фотоплёнки, состоящей из всевозможных случайностей и несовпадений, обещает заполнить свой фотоаппарат снимками чимина, а затем подарить ему целый альбом. там обязательно будет одна совместная фотография. лишь одна, потому что все другие в альбоме не поместятся. романтические причуды ударяют в голову сильнее пузырящегося шампанского, кружат хоровод фантазий и не отпускают улыбку с лица.
— я так много хочу тебе рассказать, но я не знаю, с чего начать. просто… теперь я понимаю, что до встречи с тобой все мои желания были лишь пустым звуком. сейчас же я хочу только тебя одного, хён, и я уверен в этом так же сильно, как и в том, что после ночи всегда наступает утро. и сегодня мне впервые не хочется, чтобы ночь заканчивалась.
— чонгук... а ты веришь в параллельные миры? в теорию о существовании целого множества вселенных, в каждой из которых есть наши версии. может быть, в какой-нибудь из них ты работаешь бариста, и мы впервые встречаемся, когда я случайно забредаю в твою кофейню во время дождя. в другой ты, наверное, неисправимый бунтарь, готов идти против всего мира, отстаивая то, что для тебя важно, а я бегу за тобой и доверяю слепо. где-то мы всецело отдаёмся любимому делу, а где-то мы оба путешественники и встречаемся совершенно случайно, когда один из нас ловит машину автостопом. есть достаточно вселенных, в которых было бы легче, да? где мы бы не стали всё усложнять и были бы честны друг с другом и с самими собой. — чимин приподнимает голову и укладывается удобнее на руке младшего, усмехаясь с какой-то горькой задумчивостью.
у чонгука в голове со скоростью разрывающихся фейерверков мелькают случайные встречи, и нет ни малейших сомнений, что в каждой из этих вселенных он снова и снова будет любить чимина искренне и безвозвратно такой любовью, которая случается лишь раз в столетие, когда с неба нечаянно падает самая яркая звезда, или где-то в пугающе безграничном космическом пространстве ослепительно ярко вспыхивает хвост кометы. от переполняющих чувств сладко и больно щемит в груди, и желание выговаривать нежности горит на губах, раскрасневшихся от долгих поцелуев — нестерпимо хочется обещать чимину самые немыслимые миры, все звёзды и планеты, что вращаются в унисон с мелодией, звучание которой заперто в сердце, словно в шкатулке, где внутри неисчерпаемая ласка и щенячья преданность. чонгук опьянён близостью, возможностью наконец-то держать чимина в своих объятиях и прикасаться к нему с притупленной сдержанностью, будто его кожа из самого хрупкого фарфора, а сам он — бесценная статуэтка.
— уверен, в любой другой вселенной я найду тебя снова, где бы ты ни был. по-другому просто невозможно. но у нас всё ещё есть эта жизнь, и я хочу любить тебя здесь и сейчас, хён. любить так сильно, будто завтрашний день не наступит никогда. — от неожиданно прозвучавших откровений, что срываются шёпотом, забивает дыхание, и чонгук теряется на пару мгновений, пытаясь унять свои эмоции.
— тогда я буду ждать тебя где-то в другой вселенной, а пока... с рождеством, чонгук-а. — чимин быстро возвращает обратно в реальность, когда вдруг целует в губы, и этот момент такой же совершенный, как в самых романтических фильмах. в тех, где всё всегда заканчивается хорошо и где главные герои неизменно счастливы. — пожалуй, запланированный ужин придётся отложить на завтра... давай просто побудем вместе.
— с рождеством, хён. — младший улыбается в поцелуй и отвечает неторопливо, мягко сминая пухлые губы своими и отпуская нехотя, а после тут же обнимает чимина вновь и переворачивается на спину, притягивая его к себе и млея от каждого прикосновения.
под звуки фейерверков и отблески на бледных стенах чонгук воплощает мечту в реальность, когда целует старшего в висок, укутывает в одеяло и задевает его ноги своими, переплетает, испытывая ни с чем несравнимое наслаждение, потому что кожа к коже и слишком откровенно. об ужине он позабыл давно, и теперь лишь усмехается в ответ и смотрит на чимина с лукавым прищуром, зная, что ни за что на свете не вылезет из-под одеяла сейчас.
— я знал, что ты тоже этого хочешь. просто отказывался признаться, да? мой упрямый хён. не отпущу тебя до самого утра, даже если вздумаешь вырываться. — чимин помещается в объятиях полностью и, словно в подтверждение своих слов, чонгук сцепляет руки в замок, обнимая ещё и крепче и притягивает его к себе без малейшей возможности сопротивления. — чимин-щи… а мы можем остаться в японии? прямо здесь, в этом номере. вот так.
чимин молчит. его щёки — розовая сахарная вата, и к ним хочется прикасаться губами снова и снова, сцеловывать сладкий румянец, нашёптывая сокровенные слова и вызывая ещё больше смущения. он близко-близко, совершенно обнажённый и украденный крепкими руками, что не отпускают и обволакивают нежностью объятий — спасительная панацея после долгих метаний и тактильного голода. чонгук сейчас где-то за границей облаков, в открывшемся пространстве между явью и собственными мечтами, далеко от дождливого сеула, в котором можно потеряться и раствориться на фоне мокрого серого асфальта. кажется, что не поддающаяся контролю нежность и теплота не помещаются внутри и его вот-вот разорвёт на части, но чонгуку слишком хорошо и приятно осознавать это, млея от ласковых касаний и медово-коньячного взгляда — в карих глазах чимина все сорок оборотов, чонгук опьянён и безвозвратно потерян. а ещё тяжесть белокурой головы на собственной груди ощущается слишком идеально, и эта утончённая близость — искреннее доверие друг к другу, самое настоящее и неподдельное. он тихонько поглаживает плечо, неторопливо скользит вверх по линии шеи и запускает пальцы в блондинистые пряди волос, перебирая их шёлковую мягкость и убаюкивая чимина в своих объятиях.
на стене беззвучно отражаются вспышки фейерверков и уличных огней, и это умиротворяет настолько, что вскоре чонгук слишком отчётливо начинает чувствовать, как по всему телу расползается приятная и сладостная нега, ненавязчиво притупляя и сглаживая обострённые импульсы. он успокаивается, медленно выдыхая и собственной кожей ощущая биение сердца чимина, кажется, только сейчас вклиниваясь в нескончаемый поток мыслей как его неотъемлемая частица, а не посторонний наблюдатель, не имеющий над ними власти. чонгук переосмысливает всё произошедшее, заново воспроизводит в своей голове, но без ярлыков и порядковых номеров, потому что всё, связанное с чимином — отдельная и самая важная глава в жизни. впервые долгое молчание не кажется отягощающим, все нужные слова зашифрованы в прикосновениях и переплетении пальцев, когда чонгук берёт руку чимина и подносит к своим губам, усмехаясь едва и целуя осторожно. хочется, чтобы эта ночь не заканчивалась, чтобы не наступало утро и не было никаких самолётов, но даже мысли о скором возвращении в сеул больше не угнетают, ведь чонгук уверен всецело, что теперь точно не отпустит чимина — просто не сможет, потому что по уши, всецело и безвозвратно. впитывая его близость каждой клеточкой расслабленного тела, он не сопротивляется, когда сонливость подкрадывается ощущением приятной слабости и какой-то воздушной лёгкости, которая наполняет альвеолы лёгких. прикрывает глаза и считает мгновения, что перекликаются с ровным дыханием чимина — тональность безупречного наслаждения друг другом. не теряя связь с реальностью, чонгук погружается в полудрёму, но всё ещё чувствует тепло обнажённого тела в своих объятиях, втягивает носом запах блондинистых волос и мечтает почти наяву, однако вскоре отключается вовсе, цепляясь за последнюю осознанную мысль и думая о том, какой же чимин красивый в приглушённом свете и отблесках ночного токио, подарившего столь незабываемую ночь.
чонгук засыпает крепко, распластавшись на спине и прижимая чимина к своей груди, чтобы не расставаться даже во сне — сильная хватка объятий ослабевает лишь немного, когда уставшие руки обмякают и расслабляются. отголоски мыслей угасают и медленно оседают где-то на краю сознания, словно невесомые снежинки, что падают за окном. он спит в своей личной рождественской сказке, в волшебном королевстве какой-то абсолютно новой, удивительной реальности, где возможно исполнение любых желаний и где чимин уже не просто фантазия, а самый настоящий и досягаемый — протяни руку, и он ответит тем же, а не раствориться белёсой рассветной дымкой, что ускользает сквозь пальцы.
