Тёмный Валентин

Раннее утро. Самое тёмное время перед рассветом, когда магия сна держит учеников крепче всего, а призраки впадают в подобие дремоты. Драко скользил по коридорам подземелья бесшумно, как сама смерть. Мысли о том, что его могут поймать, даже не возникали — они сгорели в том пожаре, который полыхал внутри с прошлой ночи. Он хотел её. Эта мысль жгла сильнее Круциатуса. Сильнее метки, которая жгла предплечье в минуты гнева Тёмного Лорда. Сильнее всего, что он испытывал когда-либо. Грейнджер. Гермиона. Грязнокровка, заучка, подружка Поттера — все эти ярлыки рассыпались в прах, когда он смотрел на неё. Когда тащил за волосы по тёмным коридорам и чувствовал, как дрожит её тело, прижатое к нему. Когда она укусила его — и боль только разожгла то, что тлело годами. Он хотел её с того самого момента, как впервые увидел в «Дырявом котле» пять лет назад. Тогда он ещё не понимал — принял за ненависть, за отвращение к её наглости, к её знаниям, к тому, как она смотрела на него свысока, магглорождённая выскочка. Но годы шли, и ненависть стала другой. Она мутировала, въелась в кровь, стала частью его. Он ловил себя на том, что ищет её взглядом в Большом зале, что слушает её голос на уроках, что ненавидит Поттера ещё и за то, что тот рядом с ней каждый день. А вчера, когда она вцепилась зубами в его руку, когда закричала, когда заплакала — он понял. Наконец понял, что всё это время значила эта «ненависть». Он хотел её сломать. Хотел слышать, как она зовёт его по имени. Хотел, чтобы эти карие глаза смотрели только на него — пусть даже со страхом, пусть даже с ненавистью, но только на него. Дверь кабинета поддалась с тихим щелчком. Драко вошёл, даже не оглядываясь. Сейчас его не волновали ни Филч, ни Снейп, ни сам Дамблдор. Единственное, что имело значение — три флакона, которые лежали в личном хранилище крёстного. Он знал, где они. Он видел их сто раз, помогая Снейпу с инвентаризацией. Возбуждающее — чтобы она захотела. Противозачаточное — чтобы потом не было проблем. Обезболивающее — на случай, если будет слишком больно. Хотя он надеялся, что первые два сделают своё дело, и третье не понадобится. Вторая дверь открылась легко — он запомнил все контрзаклинания, все пароли, все хитрости Снейпа. Малфои всегда умели учиться, когда хотели. А он хотел. О, как он хотел. Флаконы стояли на полке, аккуратные, с идеально выведенными этикетками. Драко взял их, взвесил на ладони. Три цвета — красный, синий, зелёный. Три шага к ней. Красный — чтобы она перестала дрожать от страха и задрожала от другого. Синий — чтобы он мог делать с ней всё, что захочет, и не бояться последствий. Зелёный — на крайний случай. Для него самого, если не выдержит вида её слёз. Но он надеялся, что не понадобится. Он спрятал флаконы во внутренний карман мантии, прямо к сердцу. Сердце колотилось, но не от страха — от предвкушения. Грейнджер ждала его внизу. В каменном мешке, в темноте, в холоде. Может быть, плакала. Может быть, проклинала его. Может быть, придумывала способы сбежать. Глупая. Отсюда не сбежать. От него не сбежать. Драко вышел из кабинета так же бесшумно, как вошёл. В коридоре было пусто. Только факелы мерцали, отбрасывая длинные тени. Он пошёл не в сторону гостиной Слизерина — ему нужно было в другое место. Туда, где вчера он спрятал свой клад. Ноги несли его сами, но мозг уже работал, просчитывая варианты. Сколько зелья ей дать? Всё сразу или по частям? Если смешать с водой — она заподозрит. Грейнджер умная, она сразу поймёт, если вкус будет странным. Значит, нужно кормить с рук. Заставить проглотить силой, если придётся. Хотя он надеялся, что до этого не дойдёт. Ему не хотелось делать ей больно. Он хотел, чтобы она сама... чтобы она захотела его. Красный флакон жёг грудь сквозь ткань. Драко представил, как глаза Грейнджер затуманятся, как исчезнет из них этот животный страх, как появится что-то другое — томное, тёплое, зовущее. Как она сама потянется к нему, забудет, кто он, забудет, что ненавидит его, и просто... захочет. У него пересохло во рту. В паху запульсировало знакомое тепло, от которого он не мог избавиться последние годы, стоило ей оказаться рядом. Он остановился перед неприметным участком стены. Здесь начинались самые старые уровни подземелий, куда даже Филч боялся соваться. Драко нажал на камень, тот бесшумно ушёл вглубь, открывая проход. Тьма дышала холодом и сыростью. Драко зажёг Люмос и шагнул внутрь. Коридор вёл вниз, ступени были скользкими от вековой влаги. Где-то капала вода, где-то шуршали крысы. Он шёл, и с каждым шагом желание становилось всё нестерпимее. Она там. Ждёт его. Даже не знает, что ждёт. Он усмехнулся в темноте. Глупая, глупая Грейнджер. Думала, что сможет от него убежать. Думала, что её Поттер спасёт. Никто не спасёт. Никто даже не знает, где она. Только он знает. Только он один. В конце коридора показалась дверь — старая, обитая почерневшим железом. Драко снял печати, которые наложил вчера, толкнул створку. В лицо ударил спёртый воздух, пахнущий плесенью и страхом. Маленькая каморка, каменный мешок без окон, без мебели, без всего. Только холодный пол и стены, с которых сочилась вода. И она. Грейнджер сидела в углу, сжавшись в комок, обхватив колени руками. При свете Люмоса Драко увидел, как она вздрогнула, как вжалась в стену, как широко раскрылись её глаза — огромные, карие, полные ужаса. Губа у неё распухла, на подбородке запеклась кровь. Волосы спутались, мантия порвалась, руки дрожали. Она смотрела на него, как на чудовище, явившееся из самых страшных кошмаров. Драко шагнул внутрь. Дверь за спиной захлопнулась с глухим стуком, отрезая путь к отступлению. Для неё. Он медленно достал из кармана три флакона. Красный, синий, зелёный. Поставил их на пол, выстроив в ряд. Грейнджер смотрела на них, и в глазах её ужас сменился непониманием, а потом — новым, ещё более глубоким страхом. — Что это? — спросила она хрипло, голос сорвался, почти пропал. Драко не ответил. Он просто смотрел на неё, впитывая каждую деталь, каждую чёрточку. Она была прекрасна даже сейчас — особенно сейчас. Испуганная, сломленная, беззащитная. Вся его. Он шагнул ближе. Она вжалась в стену сильнее, но бежать было некуда. — Не бойся, — сказал он тихо, и собственный голос показался ему чужим — низким, хриплым, полным того, что копилось годами. — Я не сделаю тебе больно. Если ты не будешь сопротивляться. Её глаза наполнились слезами. Драко видел, как она пытается не заплакать, как дрожат губы, как судорожно вздымается грудь. — Отпусти меня, — прошептала она. — Пожалуйста, Драко. Пожалуйста. Он покачал головой. Опустился перед ней на корточки, оказавшись на одном уровне. Протянул руку, коснулся её щеки — она дёрнулась, но он удержал, провёл большим пальцем по скуле, стирая дорожку от слезы, которую она не успела скрыть. — Не могу, — ответил он просто. — Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал. Он взял красный флакон, повертел в пальцах, глядя, как пузырьки жидкости переливаются в магическом свете. — Хочешь узнать, что здесь? — спросил он почти ласково. — То, что сделает всё... приятным. Для нас обоих. Грейнджер смотрела на флакон с таким ужасом, словно это был яд. — Не надо, — выдохнула она. — Пожалуйста, не надо. Я сделаю что хочешь, только не это. Только не зелья. Драко усмехнулся. Провёл пальцем по её подбородку, заставив поднять голову, посмотреть ему в глаза. — Ты сделаешь что я захочу в любом случае, — сказал он мягко. — А зелья просто помогут тебе... расслабиться. Получить удовольствие. Он видел, как по её щеке покатилась слеза. Видел, как дрожат ресницы. Видел, как сжимаются кулаки — она всё ещё пыталась бороться, даже загнанная в угол, безоружная, сломленная. Гриффиндорская грязнокровка. Храбрость до конца. Это возбуждало ещё сильнее. — Выпьешь сама? — спросил Драко, поднося флакон к её губам. — Или мне помочь? Грейнджер молчала. Только смотрела на него огромными глазами, полными слёз и ненависти. И в этой ненависти Драко увидел то, что искал. Она не сдастся. Она будет бороться до конца. И когда зелье сделает своё дело, когда страх и отвращение уступят место желанию — это будет его триумф. Настоящий, полный, абсолютный. Он наклонился ближе, почти касаясь губами её уха, и прошептал: — Ты всегда была моей, Грейнджер. Просто не знала этого. А теперь узнаешь. Дверь захлопнулась с глухим металлическим лязгом, и этот звук отдался в висках Гермионы пульсирующей болью. Она сидела на холодном каменном полу, прижимая колени к груди, и смотрела на флаконы, которые он оставил. Красный, синий, зелёный — три цвета, три приговора. Один он унёс с собой. Красный. Она видела, как он спрятал его в карман перед уходом. Остальные два так и стояли на полу, насмехаясь над ней. — Зелье скоро подействует, — повторила она шепотом его слова. — Я вернусь вечером. Хочу увидеть, как ты будешь меня умолять. Гермиону затрясло. Не от холода — хотя в каменном мешке было промозгло до костей, — а от того, что эти слова значили. От того, что она чувствовала. Внизу живота уже разливалось странное тепло. Сначала она думала, что это просто реакция на стресс, на страх, на всё, что случилось. Но тепло становилось всё ощутимее, всё навязчивее, оно пульсировало в такт сердцу, разбегалось по венам, заставляя кожу гореть. — Нет, — прошептала Гермиона, вжимаясь в стену. — Нет, нет, нет... Она знала, что это такое. Она учила зелья. Она знала действие Амортенции и её производных — учащённое сердцебиение, жар, навязчивые мысли о предмете вожделения, непреодолимое желание... Но она не знала, кто должен стать этим предметом. Может быть, никто? Может быть, зелье просто создаёт физическое возбуждение, пустоту, которую нужно заполнить? Слёзы душили, но она запретила себе плакать. Она Гермиона Грейнджер. Она лучшая на курсе. Она переживала и не такое. Она выберется. Но как выбраться из каменного мешка, запертого магией Малфоя, когда тело предаёт тебя? Тепло внизу живота стало горячим. Гермиона закусила губу, пытаясь сосредоточиться на чём угодно — на холоде камня под бёдрами, на шорохе крыс за стеной, на запахе плесени, — но мысли упрямо сворачивали не туда. Она представила, как дверь открывается, как он входит. Высокий, светловолосый, с этими серыми глазами, которые смотрели на неё сегодня утром так, словно видели насквозь. Она представила, как он приближается, как его руки ложатся ей на талию, как он прижимает её к себе, и... — Нет! — вслух выкрикнула Гермиона, вцепившись себе в волосы. — Нет, нет, нет, это зелье, это просто зелье, это не я, это не мои мысли, это... Но тело не слушалось. Тело хотело. Оно изнывало, горело, требовало. Требовало его. Гермиона сжалась в комок, спрятала лицо в колени и зарыдала. Впервые за всё время — громко, навзрыд, не сдерживаясь. Потому что никто не слышал. Потому что она была одна. Потому что зелье делало своё дело, и с каждой минутой сопротивляться становилось всё труднее. Рубашка, которую он расстегнул, сползла с плеча. Гермиона почувствовала прикосновение воздуха к обнажённой коже и вздрогнула — не от холода. От того, как это прикосновение отозвалось внизу живота. Она представила, что это не ветер, а его пальцы. Длинные, аристократичные пальцы, которые она столько раз видела на уроках зельеварения — как они уверенно режут ингредиенты, как помешивают варево, как сжимают палочку. Каково это — когда они касаются тебя? Не в драке, не больно, а вот так — медленно, изучающе, собственнически? Гермиона застонала сквозь зубы и вцепилась ногтями в предплечья, пытаясь болью перебить это наваждение. Не помогало. Всё только разжигало. А он придёт вечером. Он сказал — вечером. Сколько времени прошло? Час? Два? Она потеряла счёт времени в этой темноте. Он придёт и увидит её. Увидит, как она дрожит не от страха — от желания. Увидит, что зелье сработало. И тогда... — Я не буду умолять, — прошептала Гермиона в пустоту, но голос предательски дрогнул. — Я не буду. Я лучше умру. Я лучше... Она не договорила. Потому что язык не поворачивался произнести это вслух. Потому что глубоко внутри, в самой тёмной части сознания, которую она всегда старательно игнорировала, кто-то шептал: «А что, если это не так уж страшно? Что, если он прав? Что, если тебе понравится?» Гермиона зарылась лицом в колени и затихла, только плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. В каменном мешке было темно и холодно, но внутри неё полыхал пожар, который с каждой минутой разгорался всё сильнее. А Малфой обещал вернуться вечером. И она не знала, чего боится больше — того, что он придёт, или того, что, когда он придёт, она действительно начнёт его умолять.

***

Подземелья Хогвартса в этот час были особенно сырыми. Вода стекала по стенам тонкими, блестящими в свете факелов струйками, собиралась в лужицы на каменном полу, и каждый шаг отдавался тихим, влажным шлепком. Воздух здесь всегда был тяжёлым — смесь древней пыли, магических испарений и чего-то ещё, неуловимого, что оседало на языке горьковатым привкусом. Драко сидел за своим столом, уставившись в котёл невидящим взглядом. Зелье Валерианы давно уже приобрело нужный фиолетовый оттенок, но он не замечал этого. Перед глазами стояло другое — её лицо, её широко распахнутые глаза, её дрожащие губы. И флаконы, спрятанные во внутреннем кармане мантии, жгли кожу сквозь ткань, напоминая о том, что он сделал сегодня на рассвете. — Помешай, Драко, — прошипела Пэнси, толкая его локтем. — Снейп смотрит. Драко дёрнулся, схватил палочку, сделал три механических движения по часовой стрелке. Снейп действительно смотрел — чёрные глаза, глубокие и непроницаемые, как омуты Запретного леса, скользили по классу, останавливаясь на каждом лице с особым, только ему ведомым интересом. Но Драко знал: взгляд профессора задерживается на нём дольше, чем на других. Северус Снейп стоял у своего стола, барабаня длинными пальцами по столешнице. Сегодня он был особенно мрачен — если такое вообще возможно. Чёрная мантия ниспадала тяжёлыми складками, лицо застыло гипсовой маской, на которой не дрогнул ни один мускул. Только ноздри слегка раздувались, словно он принюхивался к чему-то, уловимому лишь для него одного. — Минуту внимания, — произнёс он тихо, но тишина в классе установилась мгновенно. Даже Гойл перестал дышать, боясь, что его вдох будет расценён как неуважение. Снейп обвёл взглядом учеников. Задержался на гриффиндорском ряду — Поттер что-то шептал Уизли, нервно оглядываясь на пустое место рядом с собой. Стул Грейнджер был пуст. На завтраке её тоже не было. Поттер уже успел подойти к МакГонагалл, и та что-то записывала в пергамент с озабоченным лицом. — Сегодня утром, — продолжил Снейп всё тем же ледяным тоном, — я обнаружил, что из моего личного хранилища пропали некоторые ингредиенты и несколько флаконов с готовыми зельями. В классе повисла напряжённая тишина. Кража у Снейпа? Это самоубийство. Даже слизеринцы переглянулись — кто-то с недоумением, кто-то с плохо скрываемым любопытством. — Зелья, — Снейп сделал паузу, словно смакуя каждое слово, — специфического действия. Некоторые из вас, возможно, даже не знают их названий, и, надеюсь, никогда не столкнутся с необходимостью их применять. Он прошёлся вдоль своего стола, заложив руки за спину. Полы мантии волочились по каменному полу, издавая тихий шелест. — Я, разумеется, проведу расследование, — голос Снейпа упал до шёпота, но в этом шёпоте слышалась сталь. — Виновные будут наказаны. Причём наказаны так, что им покажется, будто отчисление — это величайшее счастье, которое только могло с ними случиться. Он снова обвёл взглядом класс. Чёрные глаза остановились на слизеринском ряду. На Драко. На Пэнси. На Забини. На Нотте. — А теперь продолжим урок. Ваше зелье скоро превратится в отстой, мистер Малфой. Поправьте. Драко схватил палочку, сделал ещё три помешивания. Руки не дрожали — он не позволял им дрожать. Но сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в ушах глухим, неровным стуком. Он не боялся Снейпа. Вернее, боялся, но не так, как остальные. Снейп был его крёстным, человеком, который столько лет защищал его от отцовского гнева, прикрывал его мелкие проступки, верил в него. Снейп был единственным взрослым, которому Драко доверял — насколько вообще мог доверять Малфой. И сегодня утром Драко украл у него. Мысль обожгла, но он загнал её поглубже, в тот тёмный угол сознания, где уже поселились другие — её заплаканные глаза, её разбитая губа, её тело, прижатое к холодному камню. Там, внизу, в каменном мешке, она ждала его. А зелье, которое он влил ей в рот, пока она задыхалась от слёз, уже начинало действовать. Драко сжал палочку так, что костяшки побелели.

***

Звонок прозвенел, как приговор. Ученики зашумели, засобирались, загремели котлами и склянками. Поттер с Уизли вылетели из класса первыми — видимо, продолжать поиски Грейнджер. Остальные потянулись следом, перешёптываясь и косясь на профессора. — Мистер Забини, мистер Нотт, — раздался голос Снейпа, когда Блейз и Тео уже почти достигли двери. Голос был тихий, но он перекрыл шум, врезался в спины, заставил замереть. — Останьтесь. Они замерли. Переглянулись. Блейз дёрнул углом рта — не то усмешка, не то нервный тик — и послушно вернулся к столу. Тео поплёлся за ним, сунув руки в карманы и глядя в пол. — И вы, мистер Малфой, — добавил Снейп, не повышая голоса. — Мисс Паркинсон. Задержитесь. Пэнси удивлённо вскинула брови, но послушно села обратно, поправив мантию. Драко стиснул челюсти так, что зубы заскрипели. Он остался стоять, только развернулся к профессору лицом. Класс опустел. Дверь захлопнулась за последним учеником, и тишина стала абсолютной. Только зелья булькали в котлах на заднем столе, да где-то за стеной не переставая капала вода — кап... кап... кап... Этот звук въедался в мозг, напоминая о другом подземелье, гораздо глубже и темнее. Снейп неторопливо обошёл свой стол, остановился напротив четверых слизеринцев. Сложил руки на груди, спрятав кисти в широких рукавах. Взгляд его переходил с одного лица на другое — медленно, изучающе, как у змеи, выбирающей жертву. — Итак, — начал он тихо. — Кто-нибудь хочет мне что-то рассказать? Молчание. Такое густое, что его можно было резать ножом. — Например, о том, где вы были прошлой ночью? — продолжил Снейп. — Все четверо? Драко молчал, глядя прямо в чёрные глаза крёстного. Пэнси повела плечом, изображая недоумение. Забини смотрел куда-то в угол, на стеллажи с ингредиентами. Нотт изучал потолок с таким видом, будто видел его впервые. — Я спрашиваю, — голос Снейпа упал до шёпота, от которого мурашки бежали по коже, — потому что, видите ли, кто-то взял мои зелья. А вы четверо — единственные, у кого, во-первых, есть доступ к моему кабинету, во-вторых, достаточно знаний, чтобы понять ценность этих конкретных зелий, и в-третьих... — он сделал паузу, и в тишине отчётливо прозвучало очередное «кап» из-за стены, — достаточно причин, чтобы их использовать. Пэнси дёрнулась, как от пощёчины. — Профессор, я ничего не брала! — выпалила она. Голос её дрожал — то ли от обиды, то ли от страха. — Я вообще не знаю, о чём вы! — Я не утверждаю, что брали именно вы, мисс Паркинсон, — Снейп даже не повернул головы в её сторону. — Я утверждаю, что вы знаете, кто это сделал. Он шагнул ближе. Остановился прямо перед Драко. Заглянул ему в глаза — и Драко с трудом заставил себя не отвести взгляд. В чёрных глазах крёстного плескалось что-то, чему он не мог подобрать названия. Разочарование? Горечь? Предупреждение? — Мистер Малфой, — произнёс Снейп почти ласково. — Ваша "подруга", мисс Грейнджер, не появлялась уже сутки ни на завтраке, ни на уроке. Поттер и Уизли на ушах стоят. А вы выглядите так, словно не спали всю ночь. — Я спал, — ответил Драко ровно. Голос не дрогнул. Он тренировался врать всю жизнь — отцу, матери, учителям, самому себе. — Не лги мне, — оборвал Снейп, и в голосе его звякнула сталь. — Я видел тебя в три часа ночи в коридоре второго этажа. Ты шёл из туалета Плаксы Миртл. С мокрыми рукавами и красными глазами. Сердце Драко пропустило удар. Он не видел Снейпа. Он вообще никого не видел — тогда, ночью, когда стоял над раковиной и смывал с рук её кровь, его преследовало только её лицо. — Я плохо себя чувствовал, — нашёлся он. — Меня тошнило. — Тошнило, — повторил Снейп с лёгкой усмешкой, в которой не было и тени веселья. — Отчего же? Драко промолчал. Воздух в классе стал густым, почти осязаемым. Пэнси переводила взгляд с него на Снейпа и обратно, и в её глазах загоралось что-то опасное — то самое выражение, которое Драко видел прошлой ночью в гостиной, когда она предлагала себя, а он прошёл мимо. — Профессор, — сказала Пэнси вдруг, и голос её зазвенел, как натянутая струна. — А вы знаете, что у Драко на руке следы укуса? Человеческого укуса. Я видела прошлой ночью. Драко резко обернулся к ней. Взгляд, которым он её наградил, мог бы обратить в камень, но Пэнси смотрела на Снейпа с выражением примерной ученицы, которая решила помочь следствию. В уголках её губ таилась едва заметная усмешка — женская, мстительная, опасная. Снейп медленно перевёл взгляд на руку Драко. Тот инстинктивно сжал кулак, пряча запястье в складках мантии. Но поздно — Снейп уже всё понял. Чёрные глаза сузились, на скулах заходили желваки. — Покажи, — приказал он тихо. Это не было просьбой. — Это собака, — выпалил Драко, понимая, как жалко это звучит. — Я гулял возле Запретного леса, там какая-то тварь... — Драко, — перебил Снейп устало. И в этой усталости было больше осуждения, чем в любом крике. — Не усугубляй. Повисла тишина. Забини переступил с ноги на ногу — единственный звук в этой гробовой тишине. Нотт побледнел так, что веснушки на носу проступили яркими пятнами. — Я не знаю, что вы задумали, — заговорил Снейп, обращаясь ко всем четверым, но глядя только на Драко. Голос его звучал тихо, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — И, честно говоря, не хочу знать. Но я дам вам один совет. Он склонил голову набок, и в чёрных глазах мелькнуло что-то, отдалённо похожее на предостережение. На боль. На то, что Снейп вообще редко позволял себе показывать. — Если вы взяли эти зелья — верните их. Сейчас. Пока я не начал искать сам. Потому что если я начну искать... — он не закончил фразу, но это и не требовалось. Тишина договорила за него. — Мы ничего не брали, профессор, — подал голос Блейз. Спокойно, ровно, с лёгкой ленцой, которая так хорошо ему удавалась. — Честно. Мы вообще не понимаем, о чём речь. Снейп посмотрел на него долгим взглядом. Затем перевёл глаза на Нотта, который мелко закивал, подтверждая слова друга. — Хорошо, — сказал Снейп после паузы, которая длилась целую вечность. — Свободны. Они двинулись к выходу, стараясь не бежать, не суетиться, не показывать, как сильно хочется оказаться по ту сторону двери. У самого порога голос Снейпа настиг их, как чёрная молния: — Мистер Малфой. Драко замер. Не оборачиваясь. Пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони. — Подумай, — тихо сказал Снейп. Голос его звучал глухо, словно из глубокого колодца. — Подумай очень хорошо. Некоторые вещи нельзя исправить. Никакими зельями. Драко вышел, не обернувшись.

***

Дверь за ними закрылась с мягким, почти неслышным щелчком. В коридоре было пусто — только факелы мерцали, отбрасывая длинные, дрожащие тени на каменные стены. Где-то далеко, в конце коридора, слышались шаги — кто-то торопился на следующий урок. Пэнси схватила Драко за руку, разворачивая к себе. Глаза её горели обидой и злостью, и ещё чем-то — тем самым, женским, что делает женщин опаснее любых зелий. — Ты мне расскажешь, что происходит? — прошипела она, вцепившись в его мантию. — Или мне самой идти к Снейпу и рассказывать про укус? Про то, где ты был ночью? Про то, что Грейнджер нет уже сутки? Драко посмотрел на неё сверху вниз. Холодно. Пусто. Так, как смотрят на надоедливую муху. — Заткнись, Пэнси, — выдохнул он. — Просто заткнись. Он вырвал руку и почти побежал по коридору, прочь от них, прочь от этого разговора, прочь от вопросов, на которые у него не было ответов. Только один ответ имел значение — она ждала его там, внизу. И зелье уже действовало. Забини и Нотт переглянулись. Блейз присвистнул тихо, покачал головой. — Ну, — сказал он, когда шаги Драко стихли вдали. — Веселье начинается. Тео судорожно сглотнул и полез в карман за сигаретами, забыв, где находится. Пальцы его дрожали. А Пэнси смотрела вслед Драко с выражением, в котором смешались ревность, обида и холодная, расчётливая решимость. Она узнает. Чего бы это ни стоило, она узнает, что он сделал с этой грязнокровкой. И может быть, тогда он наконец поймёт, кто ему действительно нужен.