Тёмный Валентин

В гостиной Слизерина было накурено так, что хоть ножом режь. Камин давно прогорел, только угли тлели багровыми глазами, и в их свете сигаретный дым вился ленивыми змеями к высокому потолку. Тео развалился в кресле, закинув ногу на подлокотник, и пускал колечки — одно за другим, глядя, как они распадаются. Блейз сидел на диване, согнувшись, локти на коленях, и курил быстро, нервно, стряхивая пепел прямо на пол. Минут двадцать молчали. Тишина была своя, уютная — когда уже всё обсуждено и можно просто дышать одним дымом на двоих. — Драко уже давно нет, — сказал Тео в потолок. Голос без интонаций, просто отметил факт. Блейз хмыкнул, всё ещё глядя в одну точку. — Грейнджер трахает. — Чего? Тео даже голову повернул. Блейз пожал плечом — ну а что такого. — Говорю: трахает он Грейнджер. Давно уже. — Ты... — ЧТО ОН ДЕЛАЕТ? Пэнси стояла на лестнице — босая, в шелковой пижаме, с совершенно бешеными глазами. Волосы растрепались, губы дрожат. — Забини. Повтори. Немедленно. Тео зажмурился и медленно сполз по креслу. — Ой, бля-а-ать... Забини, заткнись, а? Просто заткнись, я тебя прошу. — Да иди ты, — Блейз даже не обернулся. — Что я такого сказал? — Нотт! — Пэнси ткнула пальцем в Тео, голос срывался на визг. — Стоять! Ты знал? Ты знал, что она там с ним? Что Малфой украл зелья у Снейпа — ты тоже знал? И молчал? Вы оба молчали?! Тео открыл один глаз. — Пэнси, слушай, тебе какое дело вообще? — Драко мой! — выкрикнула она, и в голосе — столько боли, что Тео сразу сел прямо. — Ясно тебе? Мой! Повисла пауза. Только угли трещали. Блейз медленно повернул голову, посмотрел на неё снизу вверх долгим, тягучим взглядом. Потом поманил пальцем — лениво, но так, что отказаться невозможно. — Паркинсон... иди-ка сюда. — Что? — Иди, я сказал. Она подошла. Сама не поняла, как ноги понесли. Блейз взял её за запястье, потянул, и через секунду она уже сидела у него на коленях — напряженная, злая, готовая шипеть. — Послушай, малыш, — он говорил тихо, почти в ухо, и от его голоса по спине бежали мурашки. — Если когда-то Драко тебя и трахнул... — Забини! — ...это же не значит, что будет всегда. — Он кивнул на Тео. — Вон, посмотри на Нотта. Вы ж шикарная парочка. Правда, Нотт? — Чего? — Тео поперхнулся дымом. — С ума сошел? — Не-е-ет, — протянула Пэнси, но как-то неуверенно. Злость уже остывала, сменяясь растерянностью. — Тьфу, нет, Блейз, — она ткнула его кулаком в грудь, но с колен не слезла. — Тео мой друг. Просто друг. — А она моя сплетница-подружка, — Тео уже улыбался, расслабленно откинувшись обратно. — Ну и ты, Блейз, туда же запишись. — А я, значит, любовник-сплетник? — Блейз приподнял бровь, и в глазах заплясали смешинки. Тео фыркнул. Пэнси прыснула, уткнувшись носом в плечо Забини, чтобы не рассмеяться в голос. Блейз довольно хмыкнул — свою порцию смеха поймал. Минуту они сидели втроем: Тео в кресле, Пэнси на коленях у Блейза, и дым вился над ними общим, слизеринским, своим. — Ладно, — Тео встал, хлопнул Блейза по плечу и чмокнул Пэнси в макушку. — Я спать. Не ссорьтесь тут без меня. Когда его шаги затихли на лестнице, стало совсем тихо. Пэнси так и сидела, прижавшись к Блейзу, чувствуя, как его пальцы перебирают прядь её волос. — Выпить хочешь? — спросил он тихо. — Хочу, — выдохнула она. Блейз щелкнул палочкой — два бокала с огневиски сами скользнули с бара на журнальный столик. Пэнси взяла свой, сделала глоток, обжигаясь, и закрыла глаза. — Блейз? — М? — А ты правда думаешь, что мы с Тео... ну... Она не договорила — смутилась, уткнулась носом ему в шею. Блейз усмехнулся, щекой коснувшись её макушки. От неё пахло сном и её духами, и этот запах мешался с дымом и виски, делая её совсем своей, домашней, тёплой. — Я думаю, малыш, — его голос стал ниже, почти вибрацией прошелся по её позвоночнику, — что я и ты — идеальная пара. Пэнси замерла. — А ты пей давай, — добавил он легко, будто не сказал ничего особенного, и поднёс её бокал к губам. Она сделала глоток, не глядя на него. Потом ещё один. В груди разливалось что-то горячее — то ли от виски, то ли от его слов. Она не знала, шутит он или нет. С Блейзом никогда нельзя было знать наверняка. Но с колен его она не слезала. А он сидел, гладил её по голове, смотрел на угли и думал, что некоторые люди просто не умеют ценить то, что у них под носом. А некоторые — умеют. И ждут своего часа.

***

В каморке было темно — только слабый, призрачный свет сочился откуда-то сверху, сквозь невидимые щели в камне. Этого света едва хватало, чтобы разглядеть очертания: узкий матрас на полу, брошенный в углу, грубое шерстяное одеяло, в которое она закуталась с головой, и его силуэт, сидящий у стены, прислонившись спиной к холодному камню. Воздух здесь был тяжёлым, спёртым, пропитанным сыростью и плесенью. И дымом. Драко курил, пуская кольца в темноту. Сигарета тлела красной точкой во мраке, освещая на мгновение его пальцы, острый подбородок, блеск глаз. Он был обнажён — одежда валялась где-то в углу, смешавшись с её разорванной формой. На плече темнел свежий синяк — её укус, оставленный в тот момент, когда зелье только начинало действовать и она ещё пыталась сопротивляться. Гермиона лежала на матрасе, укутанная в плед по самый подбородок. Даже в полумраке было видно, как дрожат её плечи — то ли от холода, то ли от того, что случилось. То, что происходило последние часы, смешалось в её сознании в один сплошной кошмар, где граница между насилием и тем, что зелье делало с её телом, стёрлась окончательно. — Здесь и так дышать нечем, — прохрипела она. Голос сел — то ли от криков, то ли от слёз, которыми она захлёбывалась, когда он входил в неё снова и снова, а тело, предательское тело, отвечало на каждое его движение. Драко усмехнулся, выпуская дым в потолок. Красная точка сигареты описала в воздухе ленивую дугу. — Потерпишь, — ответил он спокойно, буднично, словно речь шла о погоде или расписании уроков. — Завтра я перенесу тебя в одну из башен. Там воздух лучше. И вид на озеро. Гермиона закрыла глаза. Слёзы снова защипали веки, но она заставила себя не плакать. Хватит. Она не доставит ему этого удовольствия. — Ты получил, что хотел, — выдохнула она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Теперь отпусти. Тишина. Только капает вода где-то в углу — кап... кап... кап... Да сигарета потрескивает, сгорая. — Нет, Грейнджер, — произнёс Драко, и в голосе его появилось что-то новое — то, чего она не слышала раньше. Не насмешка. Не издевательство. Что-то глубже, страшнее. — Не отпущу. Она открыла глаза, повернула голову. В темноте его лица было не разглядеть, только блеск зрачков, отражающих тлеющий огонёк сигареты. — Кстати, — добавил он, и в голосе снова проскользнула знакомая язвительность. — С днём Святого Валентина, Грейнджер. Она не успела ответить. Он резко наклонился, отбросил сигарету в сторону — та упала на каменный пол, рассыпав сноп искр, — и впился в её губы поцелуем. Это было грязно. Так, как он целовал её сегодня ночью, когда зелье уже затуманило рассудок, когда она сама тянулась к нему, не в силах совладать с телом. Но сейчас зелье почти выветрилось — и поцелуй ощущался иначе. Жёстче. Беспощаднее. Его язык вторгся в её рот, смешиваясь с привкусом табака и чего-то ещё — горького, мужского, невыносимо родного теперь, после всего. Гермиона дёрнулась, попыталась оттолкнуть его, но руки, зажатые между их телами, только упёрлись в его грудь — горячую, влажную, с бешено колотящимся сердцем. Он оторвался от её губ так же внезапно, как напал. Посмотрел сверху вниз — теперь она видела его лицо, освещённое слабым отблеском догорающей на полу сигареты. Серые глаза смотрели на неё с выражением, от которого внутри всё обрывалось. — Ты никуда не уйдёшь, — сказал он тихо. — Никогда. Потом лёг рядом, на узкий матрас, притянул её к себе вместе с пледом, прижал спиной к своей груди. Рука обвила талию, собственнически, тяжело. Губы коснулись затылка, запутались в спутанных волосах. Гермиона лежала не двигаясь, глядя в темноту перед собой. Слёзы текли по щекам беззвучно, падали на плед, впитывались в шерсть. Она чувствовала его дыхание на своей шее, тепло его тела, его возбуждение, прижатое к её спине. И где-то в самой глубине, в тёмном углу сознания, который она ненавидела всеми силами души, пульсировала предательская мысль: она привыкнет. Она уже привыкает. — Спи, — прошептал Драко ей в затылок. — Завтра будет длинный день. Гермиона закрыла глаза. В темноте каморки, в тишине, нарушаемой только мерным капаньем воды и его дыханием, она пыталась вспомнить, каково это — быть свободной.

***

В гостиной Гриффиндора было тихо. Камин почти догорел — только редкие языки пламени лизали почерневшие поленья, и алые отсветы плясали на стенах, выхватывая из темноты портреты, с которых давно уже никто не смотрел. В портретах спали — час ночи, старые полотна тихо похрапывали в рамах. Гарри сидел в кресле у камина, уставившись в одну точку. Очки он снял и теперь машинально протирал их краем мантии, хотя стекла были идеально чистыми. Рон метался по комнате — от дивана к окну, от окна к лестнице в спальни девочек, и обратно. Его рыжие волосы торчали в разные стороны, мантия нараспашку, на лбу выступила испарина, хотя в гостиной было прохладно. — Сука-а-а, — прорычал он, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Остановился, резко развернулся к Гарри. — Где она может быть? Где?! Может, Малфою ещё раз рожу набить? Может, тогда он скажет, куда дел Гермиону? Гарри надел очки, посмотрел на Рона устало. — Успокойся, Рон. Сядь. Может, она просто... ну, уехала к родителям? На выходные? — К родителям? — Рон расхохотался — нервно, зло. — Ты шутишь? Ты серьёзно сейчас это говоришь? Гарри, Малфоя видели в подземелье! В тот вечер, когда она пропала! Он кого-то нёс на руках, замотанного в мантию, и я уверен — это была Гермиона! Гарри снял очки, снова принялся тереть стёкла. Пальцы дрожали. — Допустим... — сказал он медленно, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Допустим. Давай думать логически. — Логически? — Рон всплеснул руками. — Ты предлагаешь думать логически, когда нашу лучшую подругу, возможно, похитил психованный хорёк? — Рон, сядь, — повторил Гарри жёстче. Рон замер, посмотрел на него, потом тяжело рухнул на диван, запустил обе руки в волосы. — Хорошо, — выдохнул Гарри. — Смотри. Зачем Малфою Гермиона? Он же её... ну, сам знаешь. Ненавидит. Всю жизнь ненавидел. Пытался её проклясть, обзывал, унижал при каждом удобном случае. Какой ему смысл её похищать? Рон поднял голову. В глазах — боль пополам с бессильной яростью. — Не знаю, Гарри. Я просто предположил. Гарри молчал, глядя на догорающие угли. — Рон, — сказал он тихо. — При всей нашей любви к Гермионе... ты правда думаешь, что Малфой взял бы её на руки? Он же брезгует ею. Все эти годы. Он скорее прикоснётся к жабе, чем к ней. Ты сам это знаешь. Рон замер. — Я... — Он сглотнул. — Я не знаю, что я думаю. Я ничего не знаю. Я просто хочу, чтобы она вошла сейчас в эту дверь, понимаешь? Просто вошла, как ни в чём не бывало, сказала, что была на выходных, что мы идиоты, что переполошились из-за ерунды. И я бы даже не обиделся. Я бы... Голос сорвался. Он уткнулся лицом в ладони. Гарри смотрел на него и чувствовал, как внутри затягивается холодный узел. Потому что он тоже хотел, чтобы она вошла. Чтобы портрет скрипнул, и она появилась — уставшая, взлохмаченная, с ворохом книг под мышкой и возмущённым: «Мальчики, вы почему не спите?» Но портрет молчал. В гостиной было тихо. Только часы на каминной полке тикали громко, слишком громко, отсчитывая минуты, которые тянулись резиной. — Гарри, — Рон поднял голову, и в глазах его блестело что-то мокрое в отсветах камина. — А если это правда он? Если Малфой... если она там, с ним? Что мы будем делать? Гарри посмотрел на него долгим взглядом. — Тогда, — сказал он тихо, — мы пойдём в подземелья. И выбьем из этого ублюдка всё, что он знает. Даже если Снейп будет стоять на пути. Даже если сам Дамблдор. Понял? Рон кивнул, вытирая лицо рукавом. — Понял. Они сидели в тишине, глядя на камин, на дверь в портрете, на часы, которые неумолимо ползли к трём ночи. Гермиона не входила. А где-то глубоко под замком, в тесной каморке без окон, в эту минуту Драко Малфой проводил пальцами по её волосам, пока она спала у него на груди, и даже не думал о том, что там, наверху, два мальчишки готовы разнести Хогвартс по кирпичику, чтобы вернуть её. Он просто курил в темноте и улыбался своим мыслям.

Draco Malfoy

Где-то наверху, в башне Гриффиндора, два идиота, наверное, рвут на себе волосы. Представляю их лица — Поттер с его дурацкими очками и вечным геройством, и этот рыжий... Уизли. Который, конечно, мнит себя её защитником, её рыцарем. Интересно, он хоть раз прикасался к ней так, как я сегодня? Сомневаюсь. У него кишка тонка была зайти так далеко. У него бы совесть заела, что она "грязнокровка", а он чистокровный, но "хороший". Хорошие мальчики. Правильные. Они бы её и пальцем не тронули — берегли бы, как хрустальную вазу, как неприкасаемую святыню. А она... она не ваза. Она огонь. Она сама кого хочешь сожжёт, если подпустить. И она сожгла меня. Давно. Ещё тогда, на третьем курсе, когда она влепила мне пощёчину. Я думал — ненависть. Я шесть лет думал, что это ненависть. А теперь она спит у меня на груди. Тёплая. Тяжёлая. Дышит мне в ключицу, и каждый выдох обжигает кожу. Волосы щекочут подбородок, пахнут дымом и ею — этим её особенным запахом, который я ненавидел все эти годы, потому что он преследовал меня повсюду. В библиотеке, в Большом зале, в коридорах. Я вдыхал его и сходил с ума, не понимая, что со мной. Я мог бы пошевелиться, скинуть её, отодвинуться — но нет. Не могу. Рука словно приросла к её талии, пальцы сами гладят кожу под пледом, и я даже не пытаюсь это остановить. Она моя. Наконец-то. После стольких лет. Наверху, в замке, часы бьют три. А может, четыре. Мне всё равно. Пусть ищут. Пусть сходят с ума. Пусть Поттер строит свои дурацкие теории, а Уизли мечтает набить мне морду — он же всегда мечтал, просто повода не было. Теперь повод есть. Самый лучший. Только он никогда не узнает. Никто не узнает. Она здесь, со мной, в самой глубокой дыре этого замка, куда даже Филч не суётся. Я запечатал все входы. Я спрятал её ото всех. Особенно от них. Я усмехнулся в темноту и прижал её крепче. Она что-то пробормотала во сне, придвинулась ближе, уткнулась носом мне в шею. Сердце пропустило удар. Дурак. Какой же я дурак. Столько лет потратил на эту дурацкую ненависть, когда мог просто взять. Спи, Грейнджер. Твои рыцари тебя не достанут. Ты теперь моя пленница. Моя война. Моя... Я не договорил даже мысленно. Страшно было договаривать. Потому что это слово — оно меняет всё. Оно делает меня уязвимым. А я не могу быть уязвимым. Ни перед ней, ни перед собой. Но сигарета догорела, обожгла пальцы, и я зашипел, стряхивая пепел на пол. В каморке стало совсем темно. Только её дыхание и стук моего сердца, который, кажется, слышен во всём подземелье. И запах. Её запах, смешанный с моим, въевшийся в кожу, в одежду, в этот дурацкий плед, которым я её укрыл. Интересно, она ненавидит меня сейчас? Наверное. Должна. Я бы ненавидел. Я и ненавижу — себя, за то, что не могу остановиться, за то, что хочу её снова, прямо сейчас, несмотря ни на что. За то, что когда она кричала — я не слышал ничего, кроме собственного имени, срывающегося с её губ. За то, что мне это понравилось. Я провёл пальцами по её волосам, заправил прядь за ухо. Она вздохнула во сне, и на губах её появилась лёгкая улыбка. Спит и улыбается. Чему? Мне? Сну? Или просто тело помнит то, что разум пытается забыть? — С днём Святого Валентина, — прошептал я в её макушку, и губы сами собой растянулись в улыбке. Она вздохнула во сне и улыбнулась шире. Сволочь. Какая же ты сволочь, Грейнджер. Даже во сне не даёшь мне покоя. Влезла под кожу, под рёбра, в самую душу, куда я никого не пускал. И теперь я не знаю, что с этим делать. Я закрыл глаза и прижался губами к её макушке. Где-то наверху часы пробили половину четвёртого. А может, уже рассвет. Мне было всё равно. Впервые в жизни мне было абсолютно, безнадёжно всё равно на всё, кроме того, что она здесь. Со мной. В моих руках. Я не знал, что будет завтра. Я не знал, как выпутаюсь из этого дерьма. Я не знал, что скажу Снейпу, отцу, Тёмному Лорду, если они узнают. Но сейчас, в этой темноте, с её дыханием на своей коже, я знал только одно: Я никогда не смогу её отпустить. Даже если она будет умолять. Даже если буду умолять сам. Она моя. Навсегда.