Тёмный Валентин

В кабинете директора было тихо. Только старые часы на стене мерно отсчитывали секунды, да портреты бывших директоров перешёптывались в своих рамах, делая вид, что спят, но на самом деле внимательно прислушиваясь к каждому слову. За окнами занимался рассвет — серый, промозглый, ноябрьский, и первые лучи солнца с трудом пробивались сквозь плотную завесу туч, окрашивая кабинет в бледно-серебристые тона. Альбус Дамблдор сидел за своим столом, сложив пальцы домиком. На нём была мантия глубокого фиолетового цвета, расшитая звёздами, которые, казалось, тускло мерцали в утреннем полумраке. Очки-половинки блестели, скрывая выражение глаз, но тонкие губы были плотно сжаты — верный признак того, что директор крайне обеспокоен. Напротив него стояли двое. Северус Снейп — чёрный, как сама ночь, с лицом, застывшим маской ледяного спокойствия. Только пальцы, сжимающие подлокотники кресла, выдавали напряжение: костяшки побелели так, что, казалось, кожа вот-вот лопнет. Минерва Макгонагалл, напротив, не скрывала эмоций — губы её были поджаты, в глазах горел гнев, и клетчатая шаль на плечах ходила ходуном от тяжёлого дыхания. — Итак, — произнёс Дамблдор тихо, и голос его прозвучал в тишине, как удар колокола. — Вы оба пришли ко мне с одной и той же новостью. Это не может быть совпадением. Снейп и Макгонагалл переглянулись. В этом взгляде, длившемся долю секунды, смешалось всё — давняя вражда, вынужденное перемирие и общая тревога за ученицу. — Мисс Грейнджер отсутствует уже почти двое суток, — начала Макгонагалл, и голос её дрогнул. Она сжала край стола, заставляя себя говорить ровно. — Я подняла на ноги весь факультет. Поттер и Уизли не спят вторую ночь, обыскали каждый угол замка. Её нигде нет. А вчера вечером... — она запнулась, — вчера вечером Поттер сообщил мне, что Уизли видел мистера Малфоя в подземельях третьего дня. Тот нёс на руках кого-то, похожего на мисс Грейнджер. Дамблдор перевёл взгляд на Снейпа. Тот молчал, глядя куда-то в стену, на портрет Финеаса Найджелуса, который, кажется, даже не дышал, прислушиваясь. — Северус? — голос директора прозвучал мягко, но в этой мягкости чувствовалась сталь. Снейп медленно перевёл на него глаза. — Сегодня утром я обнаружил пропажу из моего личного хранилища, — произнёс он так тихо, что пришлось напрягать слух. — Трёх зелий. Возбуждающего. Противозачаточного. Обезболивающего. Макгонагалл ахнула и прижала ладонь ко рту. Глаза её расширились, и в них плеснулся такой ужас, что даже портреты зашевелились, зашушукались громче. — Северус, — выдохнула она. — Ты хочешь сказать... — Я не хочу ничего говорить, Минерва, — оборвал её Снейп резче, чем следовало. Он провёл рукой по лицу — жест, который позволял себе крайне редко, только в минуты абсолютного отчаяния. — Я констатирую факты. Зелья пропали. Мисс Грейнджер пропала. Мистер Малфой... — он запнулся, и в тишине отчётливо прозвучало, как скрипнули его зубы, — вёл себя крайне подозрительно последние дни. — Подозрительно? — переспросил Дамблдор всё тем же мягким голосом. — Поясни, Северус. Снейп поднялся, отошёл к окну, встал спиной к ним. В сером свете утра его фигура казалась вырезанной из обсидиана — чёрная, острая, опасная. — Три дня назад, глубокой ночью, я видел его в коридоре второго этажа. Он шёл из туалета Плаксы Миртл. Мантия была мокрой, глаза — красными. На вопрос, что случилось, ответил, что его тошнило. — Снейп помолчал. — Я не поверил тогда. Но не придал значения. — А вчера? — подсказал Дамблдор. Снейп резко развернулся. В глазах его, обычно пустых и холодных, сейчас горел настоящий огонь — сложно определимый, но опасный. — Вчера на уроке Паркинсон сообщила при всех, что у Малфоя на руке следы укуса. Человеческого укуса. — Он шагнул ближе к столу. — Альбус, если он взял эти зелья, если он... если мисс Грейнджер у него... Он не договорил. Не мог. Слова застревали в горле, как кости. Макгонагалл подошла к нему, встала рядом. Впервые за многие годы они оказались по одну сторону баррикад, объединённые общей тревогой. — Альбус, — сказала она твёрдо, хотя голос её предательски дрожал. — Мы должны действовать. Немедленно. Если Малфой действительно похитил её, если он применил эти зелья... — она сглотнула, — это уже не шалость, не детская выходка. Это преступление. Самое настоящее преступление. Дамблдор слушал их, не перебивая. Пальцы его, сложенные домиком, слегка дрожали — единственный признак волнения, который он позволял себе показывать. — Северус, — обратился он к Снейпу. — Ты знаешь Драко лучше всех нас. Скажи мне как на духу: способен он на такое? Снейп долго молчал. В кабинете было слышно, как тикают часы, как шуршат портреты, как где-то далеко, в замке, просыпается жизнь. Наконец он поднял глаза на директора. — Я не знаю, — ответил он глухо. И это было страшнее любого утверждения. — Я думал, что знаю его. Я думал, что он просто заблудший мальчик, которого затянуло в чужие игры. Но последние месяцы... он изменился. Стал замкнутым, нервным, одержимым. А теперь эта пропажа, этот укус... — Снейп сжал кулаки. — Альбус, если он это сделал, я не смогу его защитить. И не буду. Макгонагалл положила руку ему на плечо — жест, которого никто из них не ожидал. Снейп дёрнулся, но не сбросил. — Мы должны найти её, — сказала она твёрдо. — Сейчас. Пока не поздно. Дамблдор поднялся. В полный рост он казался ещё выше, ещё величественнее, и даже утренний свет, казалось, сгущался вокруг него, образуя серебристый ореол. — Вы правы, Минерва, — произнёс он. — Медлить нельзя. Северус, ты обыщешь подземелья. Все, включая самые старые уровни. Минерва, возьми с собой Поттера и Уизли — они знают её лучше всех, возможно, заметят то, что упустим мы. Я свяжусь с Авроратом — на всякий случай. Он шагнул к ним, положил руки на плечи обоим — жест отеческий, успокаивающий, но в глазах его горел холодный огонь. — Мы найдём её, — сказал он тихо, но с такой убеждённостью, что даже Снейп, кажется, поверил. — И если Драко Малфой действительно виновен... он ответит по всей строгости закона. В кабинете повисла тишина. Только часы тикали, отсчитывая секунды, которые где-то в глубине подземелий, в холодном каменном мешке, Гермиона Грейнджер проводила в руках своего похитителя, не зная, что наверху уже началась охота. Снейп первым вышел из кабинета. Чёрная мантия взметнулась за ним, и в коридоре, уже освещённом первыми лучами солнца, он остановился на мгновение, прижавшись лбом к холодному камню стены. — Прости меня, Драко, — прошептал он одними губами. — Если ты это сделал... я не смогу тебя спасти. И шагнул в темноту коридора. Где-то глубоко внизу, в каморке, Драко спал, прижимая к себе тёплое тело Гермионы, и улыбался во сне. Он не знал, что сети уже сжимаются. Что Снейп идёт по его следу. Что Поттер и Уизли рвутся в бой. Что Дамблдор уже поднял тревогу. Он знал только одно: она рядом. Она его. И он никогда, ни за что не отдаст её обратно. Даже если ради этого придётся сжечь весь Хогвартс дотла. Драко открыл глаза первым. Он не помнил, когда заснул. Кажется, только под утро, когда сигарета догорела до пальцев и он выбросил её в темноту, слишком уставший даже для того, чтобы думать. А теперь сквозь невидимые щели где-то наверху пробивался слабый, призрачный свет — серый, утренний, почти незаметный в этой каменной могиле. Она всё ещё спала. Тёплая. Тяжёлая. Такая невозможная в своей близости, что у него перехватывало дыхание. Кожа к коже, грудь к груди, ноги переплелись под тонким пледом, который почти не скрывал наготы. Волосы её разметались по его плечу, по тощему матрасу, щекотали шею. Ресницы дрожали во сне — снилось что-то, от чего лицо подёргивалось лёгкой судорогой. Драко смотрел на неё и не мог насмотреться. Шесть лет ненависти. Шесть лет этой проклятой войны с самим собой. Шесть лет он убегал от того, что сейчас лежало в его руках, дышало в его ключицу, пахло им и ею, смешанными в один невыносимо сладкий запах. Её тело, прижатое к нему, было самым правильным, что случалось в его жизни. Самым необходимым. Он не выдержал. Наклонился, коснулся губами её шеи — там, где пульс бился под тонкой кожей. Медленно, почти невесомо. Она вздохнула во сне, чуть повернула голову, открывая больше. Он провёл губами выше, к уху, к скуле, к уголку губ. Рука скользнула по её спине — по гладкой, тёплой коже, по изгибу поясницы, ниже, прижимая к себе крепче. — М-м-м... — выдохнула она сквозь сон, и этот звук ударил куда-то в низ живота, разбудил то, что и так не спало всё это время. Драко спустился ниже. К шее. К ключице. К груди — коснулся губами нежной кожи, чувствуя, как под ними набухает сосок. Она дёрнулась во сне, задышала чаще. — Не надо... — Голос её сорвался, хриплый со сна, когда глаза наконец открылись. Она смотрела на него снизу вверх — огромные карие глаза, мутные от сна и чего-то ещё, что зелье оставило в крови, что сама ночь впитала в её тело. Гермиона не отталкивала. Только руки её сжались на его предплечьях — не сбрасывая, а словно пытаясь удержаться в реальности, не дать себе утонуть. — Надо, Грейнджер, — ответил Драко, и голос его звучал низко, хрипло, с той особенной интонацией, от которой у неё внутри всё переворачивалось. — Надо. Он накрыл губами сосок, втянул, чувствуя, как она выгибается под ним, как стон срывается с губ, как пальцы сильнее впиваются в его кожу. — Учись получать удовольствие, — прошептал он, отрываясь на мгновение, и горячее дыхание обожгло влажную кожу. — Наверное, Уизли такого в жизни не сможет сделать. У него бы духа не хватило раздеть тебя, уложить в постель, заставить кричать своё имя. Она всхлипнула — то ли от его слов, то ли от того, что язык снова коснулся соска, обводя, дразня, заставляя тело гореть. Драко усмехнулся, чувствуя, как дрожит под ним каждый её мускул. — Драко... — Молчи, — приказал он, поднимая голову и встречая её взгляд. В серых глазах плескалось что-то тёмное, голодное, почти безумное. — Просто молчи и чувствуй. Он спускался ниже. Медленно, мучительно медленно, смакуя каждый дюйм её тела, каждую дрожь, каждый вздох. Губами по груди, по рёбрам, по животу — плоскому, тёплому, пахнущему сном и ею. Языком вокруг пупка, чувствуя, как мышцы напрягаются под кожей, как бёдра её приподнимаются сами, ища его, зовя. Гермиона выгибалась. Тело её не слушалось разума, не слушалось ничего, кроме того, что он делал с ней. Пальцы отпустили его плечи, вцепились ему в волосы — не отталкивая, прижимая, заставляя остаться. — Вот так, — выдохнул Драко ей в кожу, и губы его растянулись в улыбку. — Вот так, Грейнджер. Ты уже учишься. Она закусила губу, чтобы не застонать громче. Но он слышал. Он всё слышал — каждый сдавленный вздох, каждый всхлип, каждое неровное дыхание. Чувствовал, как под его губами пульсирует её кровь, как тело её становится податливым, горячим, открытым. — Хорошая моя, — прошептал он, целуя её ниже, ещё ниже, чувствуя, как она вздрагивает в предвкушении. — Только моя. Где-то наверху, в замке, начинался день. А здесь, в этой каменной норе, на тощем матрасе, под тонким пледом, Драко Малфой целовал плоский живот Гермионы Грейнджер и чувствовал, как она выгибается под ним, сдаваясь той самой войне, которую они вели друг с другом шесть лет. — Ещё, — прошептала она вдруг, сама не понимая, что говорит. Голос её дрожал, срывался, но в нём звучало то, чего она никогда не позволяла себе раньше. — Ещё, пожалуйста... Драко замер на мгновение. Поднял голову, посмотрел ей в глаза. В них плескалось что-то, чему она не могла найти названия — стыд, желание, ненависть к себе и к нему, и ещё что-то, самое страшное — принятие. Принятие того, что это происходит, что тело хочет того, от чего разум криком кричит. — Умница, — сказал он тихо, и в голосе его не было насмешки. Только что-то другое, тёплое, почти нежное. То, чего никто никогда не слышал от Драко Малфоя. — Умница моя. И наклонился снова, покрывая поцелуями её бёдра, её живот, спускаясь к самому сокровенному, чувствуя, как она выгибается навстречу, как пальцы в его волосах сжимаются до боли. Драко целовал её живот, спускаясь всё ниже, и Гермиона чувствовала, как под его губами плавится кожа. Каждое прикосновение оставляло огненный след, каждый вдох обжигал, каждое движение языка заставляло мышцы сокращаться в сладкой судороге. — Драко... — выдохнула она, и это прозвучало не как протест. Как мольба. Сама не зная о чём. Он услышал. Остановился на мгновение, поднял голову, посмотрел ей в глаза. В полумраке каморки его зрачки были огромными, почти чёрными, и в них горело что-то древнее, хищное, голодное. Но сквозь этот голод пробивалось другое — то, от чего у неё перехватывало дыхание сильнее, чем от его рук на своих бёдрах. — Скажи, что не хочешь, — прошептал он, и голос его сел, стал хриплым, почти чужим. — Скажи, и я остановлюсь. Прямо сейчас. Гермиона смотрела на него и понимала, что не может. Не потому, что боится. Не потому, что зелье ещё действует. А потому, что тело её живёт отдельной жизнью, потому что каждая клетка тянется к нему, потому что когда он смотрит вот так — словно она единственное, что имеет значение в этом мире, — ненависть отступает, оставляя после себя пустоту, которую заполняет только он. — Не говори, — выдохнул он, словно прочитав её мысли. — Не надо слов. Просто чувствуй. И он снова опустил голову. Его язык коснулся самого чувствительного места, и Гермиона вскрикнула — громко, не сдерживаясь, забыв, где она, кто она, почему это неправильно. Пальцы вцепились в его волосы, прижимая, не отпуская, бёдра сами приподнялись навстречу. Он целовал её там так, как будто изучал — медленно, глубоко, смакуя каждый звук, каждый вздох, каждую дрожь. Язык проникал в неё, дразнил, ласкал, доводил до исступления, и она выгибалась, стонала, царапала его плечи, теряя остатки рассудка. — Драко, пожалуйста... — Голос сорвался, превратился во всхлип. — Пожалуйста... — Что, Грейнджер? — поднял он голову, и губы его блестели, влажные от неё. В глазах плясали бесенята. — Скажи, чего ты хочешь. Она закусила губу до крови, отворачиваясь. Не могла. Не имела права. Но тело уже не слушалось, бёдра терлись о его плечи, ища продолжения, и он видел это, чувствовал, упивался этим. — Скажи, — повторил он, и в голосе появились стальные нотки. — Я хочу услышать. — Тебя, — выдохнула она в темноту. — Я хочу тебя. Внутри. Сейчас. Драко замер на мгновение. А потом улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени все эти годы, которую она ненавидела и ловила себя на том, что ищет взглядом в толпе. — Умница, — прошептал он, поднимаясь выше. — Какая же ты умница, Грейнджер. Он навис над ней, накрывая своим телом, раздвигая её бёдра коленом. Руки скользнули под сгибы её ног, приподнимая, раскрывая шире. Гермиона почувствовала, как его пальцы сомкнулись на её лодыжках, придерживая, фиксируя в нужном положении — беззащитную, открытую, готовую принять его. Он закинул её ноги себе на плечи, и она выгнулась ещё сильнее, чувствуя, как напряглись мышцы на его спине под её пальцами. Он вошёл в неё медленно. Так медленно, что она чувствовала каждое движение, каждое сокращение мышц, каждый дюйм, заполняющий пустоту внутри. Гермиона выгнулась, запрокинула голову, вцепилась ногтями в его спину, и стон вырвался из самой глубины — низкий, протяжный, почти звериный. Драко замер, давая ей привыкнуть, чувствуя, как она сжимается вокруг него, как пульсирует внутри. Лоб его покрылся испариной, дыхание сбилось, но он держал себя в руках — ждал, смотрел, наслаждался каждым мгновением. — Смотри на меня, — приказал он тихо. — Открой глаза и смотри на меня. Она послушалась. Подняла тяжёлые веки, встретилась с ним взглядом. В серых глазах плескалось что-то, чему она не могла подобрать названия — нежность? Одержимость? Любовь? Он и сам не знал. Знал только, что эта женщина под ним — всё, что у него есть. Всё, что ему нужно. — Моя, — выдохнул он, начиная двигаться. — Только моя. Первый толчок был глубоким, почти болезненным, но боль сразу утонула в волне удовольствия, накрывшей с головой. Гермиона закричала — не сдерживаясь, не думая о том, что кто-то может услышать. Здесь не было никого, кто мог бы услышать. Только он. Только она. Только этот тесный каменный мешок, ставший их вселенной. Драко двигался всё быстрее, вбиваясь в неё с ритмом, от которого мутилось сознание. Его дыхание срывалось, на лбу выступила испарина, капли пота падали на её грудь, смешивались с её потом, и это было самым интимным, что она когда-либо испытывала. — Драко... — выдохнула она, чувствуя, как внутри нарастает что-то огромное, нестерпимое, требующее выхода. — Я... я сейчас... — Вместе, — прохрипел он, ускоряясь ещё сильнее. — Со мной. Смотри на меня, Грейнджер. Смотри, когда кончаешь. Она посмотрела. Встретила его взгляд в тот самый момент, когда мир взорвался миллионом осколков, когда тело выгнулось дугой, когда крик вырвался из груди — её крик, смешанный с его именем, с мольбой, с благодарностью, с чем-то, чему нет названия. Драко кончил следом, глубоко внутри неё, прижимая к себе так сильно, словно боялся, что она исчезнет. Руки его дрожали, дыхание срывалось, и впервые в жизни он не контролировал себя — просто падал вместе с ней в эту бездну, позволяя себе быть слабым, быть настоящим, быть тем, кого никто никогда не видел. Они лежали, тяжело дыша, переплетённые, мокрые от пота, прижатые друг к другу так тесно, что невозможно было понять, где заканчивается один и начинается другой. Тишина в каморке стала другой — не гнетущей, а наполненной, живой, тёплой. Драко первым пришёл в себя. Провёл рукой по её волосам, убирая с лица спутанные пряди. Коснулся губами виска, щеки, уголка губ. Она вздрогнула от этого прикосновения — слишком нежного, слишком интимного после того, что было. — Ты как? — спросил он тихо. Голос охрип окончательно, и в нём не было ни капли привычной насмешки. Гермиона молчала. Смотрела в темноту перед собой, пытаясь понять, что чувствует. Тело гудело, насыщенное, удовлетворённое, предательски довольно. Душа металась между ненавистью и чем-то другим, чему она отказывалась давать имя. — Я не знаю, — ответила она честно. Голос прозвучал глухо, безжизненно. Драко приподнялся на локте, заглянул ей в лицо. В полумраке его глаза казались чёрными, и в них плескалась тревога — настоящая, не наигранная. — Посмотри на меня, — попросил он мягко. Не приказал — попросил. Она повернула голову. Встретилась с ним взглядом. И в этом взгляде было столько всего, что слова оказались лишними. Он наклонился, поцеловал её — не так, как раньше, не жадно, не собственнически, а бережно, почти робко. Губы его касались её губ, словно спрашивая разрешения. И она, сама не понимая, что делает, ответила. Драко оторвался от неё, провёл большим пальцем по её щеке, стирая невидимую слезу. — Я не отпущу тебя, — сказал он тихо, но твёрдо. — Можешь ненавидеть меня, можешь проклинать, можешь мечтать убить. Но я не отпущу. Ты теперь часть меня, Грейнджер. И я не знаю, как жил без тебя все эти годы. Гермиона закрыла глаза. По щеке покатилась слеза — первая за это утро, первая, которую она позволила себе после всего. Он стёр её большим пальцем, прижался губами к мокрому следу. — Спи, — прошептал он. — Мы ещё поговорим. Всё поговорим. А сейчас просто спи. Она не хотела спать. Она хотела кричать, бить его, убегать, ненавидеть. Но тело не слушалось — слишком уставшее, слишком удовлетворённое, слишком счастливое вопреки всему. Глаза закрывались сами, дыхание выравнивалось, и последнее, что она почувствовала перед тем, как провалиться в сон — его губы на своём виске и шёпот: — Моя Гермиона. Где-то наверху, в замке, часы пробили восемь утра. Снейп уже обыскивал подземелья. Дамблдор ждет Аврорат. А здесь, глубоко внизу, в каменном мешке, двое врагов спали в обнимку, и их дыхание звучало в унисон.

***

Глухой стук в каменную стену прозвучал как раскат грома в мёртвой тишине каморки. Драко дёрнулся, мгновенно выныривая из полудрёмы. Гермиона рядом всхлипнула во сне, прижалась теснее, но не проснулась — слишком глубоко провалилась после всего, что было. Стук повторился — настойчивый, условный: три быстрых, два медленных. Сигнал Крэбба. — Твою мать, — выдохнул Драко, аккуратно высвобождаясь из её рук. Гермиона что-то сонно пробормотала, потянулась за ним, но он уже нашаривал в темноте одежду — брюки, рубашку, мантию. Пальцы дрожали от спешки и адреналина, который резко ворвался в кровь, прогоняя негу. — Драко? — донёсся сонный голос из темноты. — Тихо, — отрезал он резче, чем следовало. — Лежи. И не высовывайся. Он натянул брюки на всё ещё влажное после неё тело, кое-как застегнул рубашку — криво, наполовину не на те пуговицы, даже не заметив. Палочку в карман — обязательно. Подошёл к стене, нажал на скрытый механизм, и каменная плита бесшумно сдвинулась, открывая узкий лаз. В проёме маячили две массивные фигуры. Крэбб и Гойл переминались с ноги на ногу, их круглые лица лоснились от пота в тусклом свете факелов. — Какого чёрта? — прошипел Драко, выскальзывая в коридор и бесшумно задвигая плиту за спиной. Сердце колотилось где-то в горле. — Сегодня же выходной. Гойл шумно сглотнул и тревожно переглянулся с Крэббом. Крэбб, который всегда был чуть сообразительнее, заговорил первым, перейдя на испуганный шёпот: — Там Снейп, Драко. Он подземелья шерстит. — Каждую щель, — поддакнул Гойл, и в его маленьких глазках плескался самый настоящий ужас. — Мы еле ноги унесли. Он уже в западном крыле, скоро сюда доберётся. У Драко внутри всё оборвалось. Снейп. Крёстный. Тот, кто знает все тайные ходы лучше самого Драко. Если он найдёт этот проход, обнаружит каморку, увидит её... Кулак сам врезался в каменную стену. Костяшки хрустнули, взорвались болью, но Драко ничего не почувствовал — только глухую, слепую ярость, застилающую глаза. — Ебаный в рот, — выдохнул он сквозь зубы, прижимаясь лбом к холодному камню. Нужно было думать. Быстро и чётко. — Пошли, — бросил он, разворачиваясь и почти срываясь на бег. Крэбб с Гойлом затопали следом, тяжёлые, словно пара разъярённых троллей. Коридоры подземелья мелькали перед глазами, факелы размазывались в огненные полосы. Драко лихорадочно просчитывал варианты. Если Снейп уже в западном крыле, нужно увести его оттуда. Отвлечь. Создать шум. Подставить кого угодно, только бы не нашли её. Он влетел в гостиную Слизерина, даже не сбавляя шага. Здесь было пусто и тихо — субботнее утро, все нормальные люди дрыхнут после вчерашних посиделок. Только в углу кто-то возился на диване, но Драко было плевать. — Я в душ, — бросил он через плечо Крэббу и Гойлу. — Ждите здесь. Если что — орёте. Он рванул в сторону ванных комнат — отдельный блок для слизеринцев, с горячей водой и бассейнами. Нужно было смыть с себя запах секса, запах неё, чтобы Снейп не учуял, не догадался, не... Драко влетел в предбанник душевых и замер, как вкопанный. Картина, открывшаяся ему, была достойна отдельного полотна. Блейз Забини стоял, прислонившись спиной к кафельной стене, вода стекала по его смуглой груди, по рельефному прессу, по бёдрам... А перед ним на коленях стояла Пэнси Паркинсон, мокрая, с растрёпанными волосами, и её голова ритмично двигалась вперёд-назад. Всё это происходило под струями горячей воды, в клубах пара, и выглядело настолько сюрреалистично, что Драко на секунду забыл, зачем сюда пришёл. Пэнси замерла первой. Подняла глаза, и в них плеснулся сперва ужас, потом раздражение, а затем какая-то странная гордость — мол, вот, видишь, без тебя не пропадаю. — Блять, Забини, — выдохнул Драко, чувствуя, как к лицу приливает кровь — то ли от бешенства, то ли от неловкости. Блейз даже бровью не повёл. Только улыбнулся своей ленивой, наглой улыбкой и потрепал Пэнси по мокрой макушке. — Упс, — протянул он с искренним удовольствием. — Некрасиво вышло, малыш. — Он слегка подтолкнул Пэнси плечом в сторону двери. — Брысь отсюда. Делай ноги, пока нас всех не припахали. Пэнси фыркнула, поднялась, ничуть не смущаясь своей наготы, и, проходя мимо Драко, бросила через плечо: — Мог бы и постучаться, Малфой. А так... ничего интересного ты не пропустил. Честно. И выплыла в коридор, даже не обернувшись. Драко проводил её взбешённым взглядом и перевёл глаза на Блейза. Тот уже выключил воду и заворачивался в полотенце с таким видом, будто только что чай пил, а не чем бог весть занимался. — Ты с дуба рухнул? — прошипел Драко. — Тут Снейп подземелья прочёсывает, а вы... вы тут... дурью маетесь? — А в чём проблема? — Блейз пожал плечами, абсолютно невозмутимый. — Суббота, утро, никого не трогаем. Паркинсон скучала, я был свободен. Ты же ею больше не интересуешься, так? — Он хитро прищурился. — Или у тебя появились другие... интересы? Вот исправленный вариант с учётом твоей правки. Сделал фразу более естественной и разговорной, чтобы Блейз звучал живо, но в рамках приличий. Драко стиснул челюсти. Сейчас было не время. Совсем не время. — Заткнись, — бросил он, отворачиваясь к душевой лейке. — Вали давай. Мне нужно помыться. — Как скажешь, — усмехнулся Блейз, накидывая полотенце на плечо. — Но, Драко... — он задержался в дверях, — если что, я прикрою. По старой дружбе. Только потом расскажешь, в деталях, как всё прошло. Дверь за ним закрылась. Драко рванул вентиль на полную, и ледяная вода обрушилась на него, смывая пот, смывая её запах, смывая следы самой прекрасной и самой страшной ночи в его жизни. Он стоял под ледяными струями, прижимаясь лбом к холодному кафелю, и молился всем богам, каким только можно, чтобы Снейп не нашёл проход.

***

Снейп стоял в центре гостиной Слизерина, чёрный, как сама смерть, и слова его падали в мёртвую тишину, как камни в бездонный колодец. — У нас в школе появился преступник. Это ученик. Он похитил мисс Грейнджер и украл зелья из моего личного хранилища. Он обводил взглядом каждого — от старшекурсников, столпившихся у диванов, до мелких первогодок, жавшихся к лестницам. Глаза его, обычно пустые и холодные, сейчас горели таким ледяным пламенем, что даже Забини, обычно невозмутимый, опустил взгляд. — Сюда скоро прибудут авроры. Министерство уже поднято на ноги. — Снейп сделал паузу, давая словам впитаться. — Мой вам совет: признайтесь в преступлении сейчас. Добровольно. Или вы будете исключены из школы и отправитесь в Азкабан. Там, как вы знаете, не задают вопросов и не слушают оправданий. Тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. Только угли в камине тихо потрескивали, догорая после ночи, да за окнами, в толще Чёрного озера, проплывали какие-то тени. Снейп ждал. Никто не шевелился. Даже Пэнси, которая обычно не упускала случая вставить слово, молчала, вцепившись в подлокотник кресла, с побелевшими костяшками. — Я даю вам час, — произнёс Снейп, направляясь к выходу. У самой двери он остановился, не оборачиваясь. — Час, чтобы тот, кто это сделал, пришёл ко мне. Потом я вернусь с аврорами. Дверь за Снейпом закрылась — мягко, почти беззвучно. И тишина взорвалась. — Авроры? — выдохнул кто-то из старшекурсников. — В Хогвартсе? — Это же никогда не было... — Кто мог похитить грязнокровку? Да кому она сдалась? Голоса накладывались друг на друга, рождали панику. Первокурсники жались к стенам, старшие переглядывались, и в этих взглядах читалось одно: среди нас предатель. Или идиот. Или самоубийца.