Тёмный Валентин

Гостиная Слизерина гудела, как растревоженный улей. Студенты разбились на кучки, перешёптывались, бросали друг на друга подозрительные взгляды. Кто-то плакал, кто-то злился, кто-то делал вид, что его это вообще не касается. Блейз сидел на подлокотнике дивана, делая вид, что читает старую газету. На самом деле он краем глаза следил за Драко, который стоял у стены с каменным лицом, и за Тео, который метался по гостиной, как нашкодивший кот. — Перестань мельтешить, — прошипел Блейз, когда Нотт в сотый раз прошёл мимо. — Ты привлекаешь внимание. — Я не мельтешу, — огрызнулся Тео, но остановился, прислонился к книжному шкафу. Пальцы его дрожали, выдавая панику с головой. — Ты слышал, что он сказал? Авроры, Блейз. Авроры. В Хогвартсе. Это не шутки. — Я в курсе, — спокойно ответил Забини, переворачивая страницу. Только желваки на скулах слегка обозначились — единственный признак напряжения. — А если они начнут копать? — Тео понизил голос до шипения, наклонившись к другу. — Если Снейп вспомнит, что мы с тобой торчали в совятне в ту ночь? Если Паркинсон ляпнет что-нибудь? Если... — Тео, — оборвал его Блейз, поднимая наконец глаза. Взгляд его был спокойным, почти ленивым, но в глубине плескался холодный расчёт. — Заткнись. Сядь. И делай вид, что тебя волнует только предстоящий экзамен по зельям. Нотт шумно выдохнул, но послушался. Плюхнулся на диван рядом с Блейзом, запустил пальцы в волосы. — Я не герой, — пробормотал он тихо. — Я не создан для таких игр. Драко пусть сам разбирается со своей... своей одержимостью. — Разберётся, — кивнул Блейз. — Или не разберётся. Но в любом случае наша задача — не отсвечивать. Мы ничего не знаем. Мы ничего не видели. Мы вообще не в курсе, о чём речь. — А если спросят? — Тео поднял на него затравленный взгляд. — Скажешь, что в ту ночь был со мной. Пил огневиски и рассказывал анекдоты. Я подтвержу. Тео помолчал, переваривая. Потом кивнул, благодарно и обречённо одновременно. — Спасибо, — выдохнул он. — Не за что, — усмехнулся Блейз. — Друзья познаются в беде. Особенно когда один друг идиот, а второй — идиот, который его прикрывает. Они замолчали, глядя на Драко. Тот стоял у стены, не двигаясь, и только желваки ходили на скулах. Казалось, он вообще не дышит — так неподвижна была его фигура. — Интересно, о чём он думает? — прошептал Тео. — О ней, — ответил Блейз коротко. — Только о ней. Это же Драко. Если уж он во что-то вцепился — зубы разжимает только с мясом. — И что теперь будет? Блейз пожал плечами. Посмотрел на часы над камином. Пятьдесят три минуты осталось. — Увидим, — сказал он тихо. — Хорошая история, Тео. Плохо только, что мы в ней не зрители, а участники. Где-то в глубине замка часы пробили без четверти десять. Время утекало сквозь пальцы, как вода. А в каменном мешке глубоко под землёй Гермиона Грейнджер просыпалась одна, чувствуя, как затекло тело, и пытаясь вспомнить, где она и почему пахнет им.

***

Старая башня встретила Гермиону тишиной — той особенной, вековой тишиной, которая бывает только в местах, где десятилетиями не ступала нога человека. Пахло пылью, сухой травой и ещё чем-то неуловимым — временем, может быть. Сквозь узкие бойницы пробивался серый дневной свет, ложился полосами на каменный пол, на грубую деревянную кровать в углу, на ржавый подсвечник с оплывшим огарком свечи. Гермиона сделала шаг. Ещё один. Подошла к кровати, провела рукой по шерстяному одеялу — толстому, колючему, пахнущему нафталином. Села. Опустила руки на колени и замерла. В голове было пусто. И одновременно — слишком много всего. Он поцеловал её в лоб. Просто так. Перед уходом. Короткое, почти невесомое прикосновение губ, от которого у неё внутри всё перевернулось. Не требовательное. Не собственническое. Не то, что было ночью и утром. А совсем другое. Нежное. Почти робкое. Как будто он прощался. Как будто боялся, что больше не увидит. Гермиона поднесла руку к тому месту, которого коснулись его губы. Кожа ещё хранила тепло. Или ей только казалось? — Дурак, — прошептала она в тишину, и голос её прозвучал хрипло, чуждо. — Какой же ты дурак, Малфой. Где-то внизу, в замке, кипела жизнь. Снейп искал её. Авроры скоро будут. Гарри и Рон, наверное, с ума сходят. А она сидит здесь, в этой пыльной башне, и думает о нём. О Драко Малфое. Человеке, который похитил её. Который опоил её зельем. Который брал её снова и снова, пока она не перестала понимать, где кончается насилие и начинается её собственное желание. Который держал её в каменном мешке, как пленницу, как вещь, как трофей. И который смотрел на неё сегодня утром так, словно она была единственным светом в этой проклятой темноте. Гермиона закрыла глаза, и перед внутренним взором встало его лицо. Серые глаза — не холодные, как всегда, а горячечные, почти безумные. Руки, которые гладили её волосы после того, как всё закончилось — бережно, словно она была из хрусталя. Губы, которые шептали «моя» — не как приказ, а как молитву. — Я схожу с ума, — выдохнула она, вцепившись пальцами в одеяло. — Просто схожу с ума. Она вскочила, заметалась по маленькой комнате. Три шага в одну сторону, три в другую. Пыль взметалась из-под ног, оседала на подоле юбки. — Это неправильно, — зашептала она, сжимая виски ладонями. — Это абсолютно, категорически, клинически неправильно. Я должна его ненавидеть. Должна мечтать сбежать. Должна радоваться, что авроры скоро будут здесь, что его отправят в Азкабан, что... Она замерла на полуслове. Азкабан. Она представила его там — в серой робе, с пустыми глазами, среди дементоров. Представила, как высасывают из него всё — силу, наглость, эту его дурацкую ухмылку, этот безумный блеск в глазах, когда он смотрит на неё. И внутри что-то оборвалось. — Нет, — прошептала она, сама не понимая, чему говорит «нет». — Нет... Она снова села на кровать, обхватила себя руками. Здесь было холодно, но она не замечала. Внутри горел пожар — тот самый, который он разжёг и который никак не хотел гаснуть. Воспоминания накатывали волнами, одна за другой, смывая остатки рассудка. Как он вошёл в неё в первый раз — медленно, почти нежно, глядя в глаза. Как его пальцы сжимали её бёдра, оставляя синяки. Как его губы находили самые чувствительные места, заставляя выгибаться и стонать. Как он шептал её имя — не «Грейнджер», не «грязнокровка», а «Гермиона» — так, словно пробовал на вкус, словно не мог насытиться. — Прекрати, — приказала она себе вслух. — Прекрати это вспоминать. Это было насилие. Это было преступление. Ты жертва. Но тело помнило иначе. Тело помнило, как отзывалось на каждое его движение. Как само тянулось к нему. Как кричало от удовольствия, когда он доводил её до исступления. — Я потихоньку схожу с ума, — повторила она, раскачиваясь на кровати. — Просто потихоньку схожу с ума. Она думала о его руках. О длинных, аристократичных пальцах, которые так уверенно держали палочку на зельях — и так же уверенно сжимали её талию, прижимая к себе. О его губах — тонких, красиво очерченных, которые умели быть такими разными: жестокими, требовательными, нежными, почти влюблёнными. О его глазах — серых, как зимнее небо, которые смотрели на неё сегодня утром так, будто она была всем миром. О том, как он пах — табаком, дымом, и чем-то своим, особенным, от чего у неё подкашивались колени и мутилось сознание. — Что ты со мной сделал? — прошептала она в пустоту, и голос её дрогнул. — Что ты со мной сделал, Драко Малфой? Тишина не ответила. Только ветер завывал в бойницах, да где-то далеко, в замке, едва слышно гудела жизнь — чужая, далёкая, не имеющая к ней никакого отношения. Гермиона легла на кровать, поджала ноги, уткнулась лицом в подушку, пахнущую пылью и заброшенностью. И вдруг поняла: она не знает, чего хочет больше — чтобы её спасли или чтобы он вернулся. Чтобы Гарри и Рон ворвались сюда с палочками наготове, обняли её, увезли в безопасность, где она сможет забыть всё это как страшный сон. Или чтобы дверь снова открылась, и на пороге появился он — с этим своим безумным взглядом, с кривой усмешкой, с охапкой тёплых вещей в руках. Чтобы подошёл, сел рядом, притянул к себе. Чтобы сказал что-нибудь язвительное, но таким тоном, от которого внутри всё тает. Гермиона закусила губу до крови, зажмурилась, пытаясь прогнать эти мысли. Но они не уходили. Они въелись в неё, как зелье въелось в кровь, как его прикосновения въелись в кожу. — Стокгольмский синдром, — прошептала она, хватаясь за знакомый термин как за спасательный круг. — Это просто стокгольмский синдром. Жертва начинает испытывать симпатию к насильнику. Это описано в литературе. Это пройдёт. Это обязательно пройдёт. Но где-то в самой глубине, в том тёмном углу, куда она боялась заглядывать, кто-то тихо смеялся над этими словами. Потому что то, что она чувствовала, не было похоже на клинический синдром. Это было похоже на падение. В пропасть. С закрытыми глазами. — Я потихоньку схожу с ума, — выдохнула она в подушку в последний раз, чувствуя, как слёзы текут по щекам, впитываются в пыльную ткань. Где-то внизу, в подземельях, Снейп продолжал обыск. Где-то в гостиной Слизерина Блейз и Тео делали вид, что ничего не знают. Где-то в коридорах метался Драко, пытаясь придумать, как спасти их обоих. А здесь, в старой башне, Гермиона Грейнджер лежала на пыльной кровати и сходила с ума. Потихоньку. Неотвратимо. Безнадёжно. Потому что самое страшное в плену — не цепи и не замки. Самое страшное — когда начинаешь любить своего тюремщика.