Случай

День выдался на редкость ясный. Далёкое голубое небо, подернутое рыжеватой дымкой, подсвеченные солнцем сочные листочки и родниковая прохлада ручейков, журчащих в низине парка под ногами. Навесной мост покачивался под давлением степенного джедайского шага. Соловьиная трель, шелест пышных крон в метре от вытянутой руки — тишина и благодать во всей галактике свойственные лишь этому месту. Иногда, как сегодня, Квинлан думал, что сады медитаций — единственная причина, почему он вообще возвращается в Храм. Мерный стук трости гранд-мастера. «У меня дурное предчувствие», — голосом лучшего друга. Маленький зеленый гоблин, издали напоминающий крошку-юнлинга, неспешно подошёл к канатным перилам и застыл у самого края, обратив на разведчика пытливый, выжидающий прищур насыщенно-изумрудных луп. Тень подавил постыдное желание повернуть на полпути и трусливо сбежать от разговора. В случайность таких вот встреч он перестал верить ещё будучи падаваном. — День добрый, магистр Йода, — с почтительным полупоклоном, который смотрелся бы комично в любом другом месте. — Благостный день, прав ты, рыцарь Квинлан. Не рад меня ты видеть? — трехпалая лапа крепче стиснула трость, и учитель учителей кивнул, предлагая спуститься по склону извилистой, каменистой тропы к густым зарослям диких роз и бирюзовой глади пруда. — В любой другой час, гранд-мастер. Я искал покоя, — честно признался кифар. Узловатые, смуглые пальцы сдавили переносицу, отмеченную полосой ритуальной татуировки. Могучие плечи в мантии без рукавов колыхнулись тяжким, усталым вздохом. Магистр Йода вторил ему. — Покой и я ищу, да только снится мне он, — и помолчав с минуту неторопливой ходьбы, ехидно усмехнулся. — Чаю вкусного Квинлан Вос попить не хочет? Сомнение на живом лице расцвело пышными красками и древний джедай, смягчившись, добавил: — С ромашкою. «Ах, ну, точно. Ромашки всё меняют, старый ты тролль!» — гнев взметнулся знакомым до последнего тона шёпотом сладкой, искушающей Тьмы: «Злись! Бей! Ты же хочешь…» — Не откажусь от чего-то более ягодного. — Есть сорта у меня разные всякие. И с малиною, и с клубникою, с крыжовником, с ежевикою есть. С голубою мятой, если будешь. Да только не ягода это, — задумчиво пожевав губу маленькими, острыми, как у акулы, клыками. Эхолокаторы забавно дернулись, и Йода резво подпрыгнул, в один миг очутившись на валуне у кромки подсвеченной воды: крошечные, что песчинки, семенящие по дну крабики фосфоресцировали минеральными солями панцирей. В прохладном сумраке магнолий, под сладким ароматом цветущих розовых кустов — едва ли не самая чарующая из волшебных сказок природы. — Да, много чая сортов у меня, и все хороши, — разгладив по серому камню полы бурого плащика, — но каждый раз выбирать приходится, устал я. Вместе сегодня подумаем и решение сообща принимать будем, согласен ты? — трость постучала по мягкому, белому песку. И он смиренно принял приглашение, усевшись в позу лотоса. Лицо очутилось напротив сморщенной зелёной мордочки. «Ну, всё. Доконал старика маразм. Хочет обсудить чай? Будем говорить про чай. Сила, Оби-Ван, ты правда терпишь это каждый день?» — Магистр Йода, я думаю вы в сортах чая смыслите побольше моего. — Хе-хех, тут прав ты, — озёрная гладь пошла рябью лёгкого ветерка, — немало вкусов опробовал я, разбираюсь весьма, судить насколько можно. Но когда последний раз терзался я сомненьем? Нерешителен был? Не вспомню. Выбор трудный делать как, я позабыл. Иду к своим покоям и гадаю: чёрный взять с кардамоном пряным или зеленый с имбирём и белого меда капелькой? Коль не могу решения принять, что посоветуешь? — Заварить каф? — Хе-хе-хе. Смешною шуткой позабавил ты, — уши-тряпочки досадливо повисли, открывая тёмные старческие пятна на лысеющем загривке. — Юнлинги вот чай карамельный жалуют, с ароматом ванили, бархатный и беззаботный, как юности пора. Помнишь ты своё тринадцатилетние? Вкус у напитка сменяется тогда, горче делаясь. — Да? — по правде говоря, своё детство тень помнил обрывками. Лоскутным одеялом, сшитым на скорую руку, залатанным чутким мастером Толмом то тут, то там. Держать баланс меж двух сторон Силы — плясать на острее ножа, и, наловчившись, без шрамов не останешься. — И помню я. Беднее стали мы, чем прежде были. Не война то сделала. Уходят многие в тринадцать лет, потерпеть неудачу боятся, жизнь положить на дело нелюбимое, — с тяжким кряхтением, придерживая лапкой поясницу, старик сполз с валуна на землю и, размяв плечики в кремовом одеянии туники, продолжил, — нет учителя для меня? Нет и меня для Ордена, говорят. И подумал я, а если бы знали дети, что не конец их ждёт, а новое начало? Соразмерно способностям их распределили бы мы. Тесты, подготовку с детства раннего проводили. Многие сейчас стояли бы с нами, в час нужды? В архивах, в корпусах учебных, агрокорпусе? Среди целителей и стражей. Голубой альдераанский чайный гриб, на вес золотом, на вкус не хуже луговых трав сбора. Иному и полезней, — пронзительный взор малахитовых радужек. Близко-близко, так что Квинлан отпрянул, сглотнув. Сила. Цунами ослепляющей северной рези, накрывшее и поглотившее его с головой. Пятки в лёгких сандалиях соскользнули с берега, намокнув в тёплой родниковой воде. — Мы не о чае поговорить сели, — клочки чёрной паутины Тьмы, налипшие с прошлой миссии, смело, подарив разуму кристальную ясность, а сердцу долгожданный покой. Мужчина позволил почувствовать свою признательность, когда девятый вал необъятной мощи схлынул, собравшись внутрь маленького тельца. И тоже встал, стряхнув песчинки с потертых джинсовых штанов, звякнувших массивной цепью на поясе. — Задуматься о переменах друг один хороший требует, вспомнить многое: между новым и хорошо забытым старым — граница тонкая, — клюка беззвучно стучала под сенью аллеи. Закатные лучи окрашивали в кроваво-красный широкие стрелы листьев, опадающих в сочную луговую траву, им под ноги. — К корням толкает нас, к истокам. Мир вокруг меняется, говорит, и Орден меняется должен. Что скажешь, рыцарь Квинлан Вос, прав он или заблуждается? Рыцарь встал, запрокинув голову к стеклянному куполу. Яркие, в раме чёрных ресниц, голубые очи поймали отражение в вышине и сморгнули жёлтые искры. Древний джедай не торопил с ответом «Простите, мастер Толм.» — Вы знаете ответ, магистр. Я считаю, что Орден был не готов к этой войне. К появлению ситхов, к чему угодно за пределами ваших стен. Мы испугались Ревана, и этот страх всё ещё жив в джедаях. Вы понимаете свой путь слишком буквально, упираясь в букву Кодекса, не в его дух. Если продолжить гнуть эту политику — половина из нас падёт, а вторая — превратится в бездушных фанатиков, — его взгляд, столь же безжалостно твёрдый, сколь речь, впился в собеседника. — Мы политический придаток к Республике, цепные псы Сената, а не Орден Джедаев. И простите за прямоту, так думаю не я один. — Верно… Эх… Печально это, слышать больно то, что говоришь ты мне, — трехпалая ладонь скомкала светлую тунику на груди маленького существа. Гоблин сгорбился, кончики острых ушей поникли, а тонкие седые волоски осветила алым ореолом падающая солнечная тень. — Я не Переговорщик, магистр Йода. — Да, уж, жалеть не станешь ушей старика. Оно и правильно, коль долго уши слышать не хотят, — и с тяжким вздохом. Они продолжили путь к мраморным лавочкам у воздушной, витой беседки меж садами и залом Фонтанов.  — Тьма близко к нам подошла, у порога у самого плещется. Что скажешь мне, тень, о давней своей знакомице? Потому она рядом, что слеп я был? Али потому, что слепнуть на старости лет начал? — Тьма всегда рядом. Боятся её, значит, показать дорогу к сердцу, — один из постулатов «Теней» слетел с уст раньше, чем Вос успел додумать, но не заученным текстом, а опытом, омытым слезами, кровью и потом. — Орден отрицал очевидное. Ситхи не могли исчезнуть, где есть Свет — всегда будет Тьма. Мы расслабились, стали высокомерны. А они готовились и выжидали. — Правду говоришь ты, хоть и горькую, - шаркающим по гравию шагом они вышли к беседке, увитой густым плющом. Внутри, в уютном полумраке стоял традиционно-низкий чайный столик со всеми принадлежностями для церемонии, включая переносную электроплиту. Чугунный, чёрный котелок был залит до краёв, и киффар хмыкнул собственным мыслям: «Эта беседа была спланирована от и до.» — Ошибки учесть мы должны и урок вынести, выучиться. Слышал ты о поправках, магистром Кеноби предложенных? — вопрос окунул с головой под лёд, в холодную прорубь волнения. — Оби-Ван не любит говорить о политике в свободное время, — доброжелательно-спокойно и, главное, не слова лжи: «Оби, засранец, гундак тебя подери, что ты там опять устроил?» — Хех, так значит? — беззлобно хмыкнул гоблин. — Лисица Оби-Ван, секреты держит не от меня одного. Хорошо это, плохо ли? Ну, да не нам его судить, — цокнул учитель учителей, и зыркнув лукаво, многозначительным жестом включил конфорку. — Много вопросов юный магистр перед Советом ставит, противоречивых. Сомнению основу каждую, Храм несущую, подвергает. О юнлингах я говорил? Его то мысли. Испытание первое, встреча со страхом и искушением в тринадцатилетие джедая будущего ждать должна. Теперь иначе станет. О падаванах тоже Оби-Ван Кеноби побеспокоился, уже ты видел результаты: не доучив одного ученика, мастер опытный второго, младшего ныне взять может. Долго спорили мы, не все к согласию пришли, но война принять поправку нас вынудила, — и со скорбным вздохом, покачал головой удрученно. Квинлан сбросил мантию на поскрипывающий деревянный пол, оставшись в тунике, и привычно закрутил дреды в низкий хвост, завязав одну прядь узлом. Оранжевый, в тон плетеным салфеткам, дзабутон лежал перед ним, приглашая сесть на колени и вкусить благородный напиток. — Нынче же возраст, в котором в Орден принимать следует, его не устроил. Ученика своего неспокойного в пример нам привёл. Восемь лет было мальчику, а рыцарем стал, и каким? Среди серых джедаев есть те, что к нам присоединиться готовы, коль послабления сделаем мы, позовём их. Предложил Совету идею свою магистр Кеноби, да только так, что не рассмотреть, а на заверения печать поставить. Согласием большинства заручился до Собрания ещё, меня одного убеждал лишь в открытую, до хрипоты языком чесал, в кружева словесные пеленая, как мать дитя своё малое. Друг мой, Мейс Винду, весь опыт и авторитет свой против ставил. И что же? Оби-Ван Кеноби его по носу при всех пощелкал, а меня меж двух огней оставил. Трое воздержались, десять за были, десять против. От моего решения зависело тогда всё. Согласился ли я? Да, а отчего же не согласиться? Много лет Ордену недосуг было обо всём задуматься, да друг твой инициативный шибко. Решил нам вот задачку. Свежая кровь в Совете Верховном он. Квай-Гона Джинна дух смотрит если из Силы, то над нами во всю потешается. Звали мы когда рыцаря Кеноби, думали спокойный скромный юноша. А в тихом омуте… Ну, да, каков мастер, таков и падаван. Теперь вот, думу думаю я. О чём?.. Зеленый чай с имбирем вкусный очень или чёрный пряный со специями, что в заварку положить мне? — Я больше по кафу, магистр. Зеленый чай с имбирём пьют многие, но сорт с горькой нотой полыни из всех знакомых предпочитал лишь один стъюджонец — проблемный, мелкий названый брат. — Думаю, мы все, сознаем, что перемены означают риск. Но без них Орден не выстоит. — О расколе говоришь ты? Плохо уши старика слышат, но на шёпот ещё хватает их, — Силу всколыхнула тянущая боль, как от застарелой, разнывшейся раны. — Да, простите, учитель, — покаянно склонившись. — Не за что мне прощать тебя, коль нет в том вины твоей, — магистр убавил температуру и ссыпал с лапки высушенные листья, добавив щепотку молотого ароматно-острого корня. — Впотьмах блуждаем, нет меж нами сплоченности, нет доверия. Тёмная сторона будущее скрывает от моего взора. Играет видениями, тревожно мне. Великий Орден, цельный Орден в руки мне вверяли. Но в смуте, в сомнениях покинуть вас Сила меня принуждает, время отмеренное ею уже на исходе. Приемника выбрать я должен, достойнейшего среди равных. Оплошать нельзя тут. Разведчик вздрогнул, судорожно сглотнув. Йода был таким же символом джедаев, как пылающий меч*. И, да, умом киффар понимал, что как и всё живое, грандмастер не бессмертен. Но в душе? Несокрушимый, вечный со своим чаем, потешной манерой разговора и способностью неотвратимо, не вовремя являться, пожирая остатки выходного дня. — Есть такие среди нас? — Один лишь и спокоен я долгие годы был, пока Храм на две половины не треснул, и не постучала одна из них меня по макушке. Вот так. — Ауч! — среагировать тренированный разведчик не успел: клюка стремительно уперлась в лоб и, дважды стукнув, исчезла из поля зрения. — Ошибку наделал я, признаю. Страшную. Как бы теперь исправить её, не наделав новую? Худшую. В Оби-Ване Кеноби потенциал для следующего гранд-мастера вижу я. И сердце остановилось, а по живому лицу расплылась яркая, белозубая улыбка, поймавшая последние лучи закатного солнца. «Оби-Ван. Поверить не могу… Мы победили!» — радость хлынула в Силу, окатив волной бесцветного Света. Казалось, даже спокойный плеск каскадного фонтана озарился радугой. Магистр Йода взял оловянный ковшик и разлил заварившийся полупрозрачный напиток по керамическим чашечкам. Воздух, пропитанный сладкой свежестью и нежным флером цветов, всколыхнуло незримым ощущением присутствия. Кифар почти увидел мелькнувший янтарной искрой затылок, но знал, что его в Храме нет. «Дипломатическая миссия на Тезасе», — мысль, воскресившая ярость Тьмы в покореженной многочисленными рубцами душе. Один из них слишком свеж — дрожащие плечи и огромные, перетряхнувшие закрома памяти, прозрачно-голубые глаза. Раненые, измученные и красные от лопнувших капилляров, слепые от боли. Внутренней и внешней. «Прости меня, прости, мастер, я должен был… Не успел, прости меня», — лисенок со спины походил на фарш, а от мысли о «ниже пояса» к горлу до сих пор подкатывала желчь. Надрывный шёпот, не мужчины, не магистра и не джедая. Беззащитного, изнасилованного ребёнка. «Квай-Гон давно простил тебя, Оби», — ответил, потому что это было правдой. Мёртвые прощают всё и всем. А ещё — первым и единственным, что он смог выдавить из себя в тот момент. В пещере стоял плотный, медный дух, с головой окунувший в чан подгнивающей крови, пота, рвоты, испражнений и горелого мяса. — Случилось с Оби-Ваном в плену страшное. И магистра Винду беспокоит, что к целителям душ не обращался Оби-Ван. Медитации дух его излечить не излечивают, лелеет он боль свою, гордость раненую. И друзьям надёжным не желает открыться! — Это Я руководил миссией спасения. Он сильный. Он не пал тогда, сейчас и подавно справится, — голос звучал стойко, совсем не так, как Вос себя чувствовал. «Гнида черномазая. И это использовать не постесняешься, да? Ссаная отрыжка саррлака. «Беспокоится» он. Ситхас два, я позволю тебе вытурить нашу последнюю надежду из Совета, опираясь на мой же доклад.» — Беспокоит и меня, что оступиться он может, а поддержать будет некому, — безжалостно продолжил Йода, прихлюпывая ароматным чаем. — Из линии своей Оби-Ван Кеноби старший самый. Дуку ситхом стал, Ксанатос ситхом стал, Квай-Гон от ситха руки пал. На Скайуокера надежда есть у меня, но тут не пытаться, а делать надо, — удрученно хекнув. — Поговори с другом нашим, рыцарь Квинлан Вос. Много значит для Ордена магистр Кеноби — голосом не своим говорит, а братьев и сестёр, дум твоих мятежных разделяющих. Потерять мы не можем его, не так только. Кифар опрокинул в себя кипяток, не различив вкуса. Он сорвался, раздавленный мощью гнева, жаждой мести, ненавистью, к тем, кто сотворил подобное с лучшим человеком из всех, кого он знал. Показалось, что всё. Поистине бескарный* хребет несокрушимого Кеноби сломлен. Острый ум, искрометный юмор, глубинная мудрость и умиротворяющий, ровный след в Силе обглодало безумие. Декада пыток, в абсолютной власти адептов Тёмной стороны. Лишь она и ведает, что творилось в мерзком, сыром подземелье. Квинлан впал в глухой, безмозглый ужас. И под дулом бластера не вспомнил бы, что происходило между их секундным диалогом и часом, когда мастер Толм, вернул его к Свету, на борту корабля. Наверное, Оби мог рассказать. Но Вос не спросит. Не затронет эту тему никогда или это будет его последний день, как джедая. Распрямившись и сдержанно поблагодарив за беседу, тень покинул сады медитаций, пребывая в куда большем раздрае, чем когда ступил под их благотворную сень. «Зараза.» Ведь вечер только начинался.

***

— Всё очень плохо, — совсем не та реакция, которую он ждал. — Йода сказал, что видит Оби-Вана своим преемником. Может, я что-то жестоко не догоняю в этой жизни, но разве это не то, чего мы добивались с самого начала? Чего ты добивался? Высокотехнологичный имплант расширил фокус линзы, захватив недоумевающие отражение кифара. Правый же глаз у мастера был непримечательным, родным, человечески-карим. Но именно в нём светился незаурядный, цепкий и горько-циничный ум. — Всё очень плохо, малец, как я и сказал, — под аккомпанемент тяжкого вздоха. — Ты по своей природе не политик, — тягучий тембр делил сочувствие с разочарованностью. Главе «Ордена внутри Ордена» нужен был не столько падаван, сколько возможность сконструировать бомбу замедленного действия с заводным механизмом. Установить в центре храмовой иерархии и понаблюдать со стороны, чем всё закончится. Радикальный идеалист. К вящему благу, Совет о чём-то таком догадывался. Ему дозволили обучать талантливого молодого человека — харизматичного, одаренного, но совершенно, как верно выразился наставник: «не политика». За что последний горячо и истово благодарил Великую Силу. — Что не дано, то не дано. Объяснишь? Кабинет самого таинственного из магистров кропотливо вобрал все клише извращенных фантазий. Стерильные, лишённые побелки и краски бетонные стены. На вбитых ржавых крючьях произвольно болтались древние пыточные артефакты, поблескивая любовно отполированными рукоятями и заточенными до бритвенной остроты антрацитово-темными лезвиями. На отдельной полке, над головой хозяина примостилась ситхская, излучающая застарелые эманации боли и ужаса алхимическая маска из чешуйчатой кожи, искривленная мукой, с решёткой на месте широко распахнутого рта. В катакомбах нет окон. Скудная мебель из благородного чёрного дерева и единственная, бьющая под веки лампа, хищно нависшая над стулом для посетителя. Настолько «удобном», что Квинлан, не задумываясь ни секунды, сдвинул датапады и бумажные папки отчётов в середину массивного стола, присев с краю. Разговор обещал быть долгим, обстоятельным и отвратительным, других в этой комнате не ведут. — Видишь ли, малец, Тьма в деталях. Гранд-мастер Йода — существо загадочной расы, которому более восьми сотен лет. — Может передумать? — Ещё хуже, — нижний ящик распахнулся с душераздирающим скрежетом, — намного хуже. Речь о «скорой отставке» впервые зашла лет этак семьдесят пять — восемьдесят назад. На место следующего главы Ордена претендовали двое. Один из них был моим близким другом и идейным вдохновителем, — мужчина выудил бутылку элитарного кореллианского виски и два запыленных стакана. — Фактически он указал мне на деградацию Ордена. В общем, — изрядно плеснув, — и в частных случаях, — закупорив золоченную крышку, подхватив один из бокалов, — сильнейшие из нас и близко не стояли с тем уровнем, которого достигали лорды Света. В нынешнем Храме упразднили сам титул. Якобы это роднит нас с ситхам и пестует гордыню, что, конечно, чушь саррлачья. Оратор взял перерыв — смочить горло, и, поморщившись от горечи собственных слов, невозмутимо продолжил: — Я молчу о трепете пред самим упоминанием «Тёмной стороны». Мы не то, что не разрабатываем стратегию борьбы, мы не изучаем идейного противника! Сама тема — табу! Кто из рыцарей, кроме Теней, знаком с постулатами ситхов? С преимуществами и недостатками их техник, с достижениями, процессом обучения и взаимоотношений? Я живу среди стада кормовых бант, взращенных на убой в тепличном, розовом мирке! Сирость и убогость нынешних «защитников» потрясает воображение. Я могу склонить во Тьму добрую половину, а оставшаяся — хлипкие теоретики, опасающиеся собственных световых мечей: «О, ужас, это же оружие! Им можно кого-то убить!» — левая половина его лица полностью парализована. Она не поддавалась лечению, что в купе с экспрессивной от природы мимикой превращало благородный абрис в чудовищную гримасу. Виски был недурен на вкус, отдавая изысканной древесной нотой, и терпким жаром разлился по пищеводу, согревая лучше, чем чай. — Идёт война. Думаю, навыки наших братьев… — Да ты прав, эти вымерли, — пренебрежительно скривившись. — Причина, по которой нововведения Кеноби пользуются бешеной популярностью. Даже став ситхом, Дуку делает для Ордена больше, чем весь Верховный Совет вместе взятый. Аве, Дарт Тиранус! Героям слава! — с такой саркастичной насмешкой, что Вос не выдерживает, до хруста сжав кулаки. И отводит пожелтевший взор в безразлично-каменный пол — спорить с этим человеком, что чайной ложкой черпать океан. Отсалютовав самому себе, Толм прикончил выпивку. — Мейс Винду и Эвер Дуку, да я слышал. Первый — сторонник консервативной фракции, а граф, тогда ещё рыцарь, представлял немногочисленную оппозицию реформаторов. Но он пал, стал ситхом и опорочил линию. — Молодец, слышать ты умеешь, моя школа. А вот слушать, крифф вас залюби, так и не научился! На пенсию я выйду вперёд ногами, — весело и зло, оскалившись, привычным жестом пригладив зализанные назад, отливающие сталью, седые волосы. Бедный маленький падаван до мокрых штанишек боялся отдающей шизофреническим расстройством противоречивости. Спокойная ярость, печальный смех, радостные слёзы — глава Теней был лучшим и худшим из них. Человек-робот и добрый злодей. Сочетающая в себе несочетаемое, ломаная и слишком сложная личность, в которой он пытался разобраться вот уже двадцать лет.

***

Ноги несли её быстрее мысли, рука прижималась к свежим бинтам, лекку, мокрые от пота, липли к ключицам, а мир вокруг расплывался, застилаемый болью. Бок жгло и кололо, прерывистое дыхание вырывалось с сипом и хрипами. \Мастер! Энакин! Учитель! \ — она бежала так быстро, что белые мыски малиновых кед вбивались в ногти. Но всё неважно, потому что внутри, в груди, примерзло к позвоночнику и крошилось, отламываясь по кусочку — хрупкому, морозному льду прямо в кровь. Так больно. «Тогруты — раса рабов.» Родной мир. Её родной мир. Они добрались до Шили, до моих, моей… А я ничего не сделала! Самое страшное — она и не могла ничего поделать, не лёжа в лазарете с прожженными лазерным мечом кишками. «Прости, 'Сока, мне так жаль, — из больших, синих, как сизые тучи очей Барисс катились крупные градины слёз. Темно-фиолетовые губы кривись, давя оправдания, а бледно-зелёная кожа оттенком сравнялась с больничными простынями. — Мне так жаль, 'Сока. Мы пытались, но королева Мираж… Потом появился Дуку. И мой мастер, она погибла, Асока», — дрогнули плечи. Оффи сорвалась на протяжные, с присвистом, рыдания: «Мы, правда, пытались, прости меня.» «Тогруты — раса рабов.» Она не поняла, не сразу. Улыбка от их с Скайгаем и Оби-Ваном семейных перепалок, их таких смешных, беззлобных пикировок не сошла с нежно-персиковых уст. А потом тихая, как вода, ровная Сила лучшей подруги ударила точно под дых. Горе и желчь — эхо войны оттуда, с фронта, от которого не спрячешься даже на Корусанте, в родных стенах Храма. «Прости меня. Я обещала, но мы проиграли», — чистая истина. Девушка обещала слабой, отрезной от мира, дабы избежать лишних волнений сестре, что «всё будет хорошо, вот увидишь». Она клялась на рукоятке своего меча, как рыцарь-джедай, но Тано не предала сакральному ритуалу особого значения. Зелёные ромбики на носу светились изумрудными крапинками, от улыбки на щеках появились ямочки — Барисс как будто шутила. Дурачилась, конечно же, просто дурачилась. Нет. Ступени отбили подошву стоп. Тогрута запнулась, едва не разбившись, но не замедлилась ни на минуту. Под веками плясали тёмные мушки. «Дверь. Дойти до двери — там спасение, за дверью. Успеть, всё будет хорошо, надо просто бежать.» Мастер знает, что делать, Скайгай всегда находит выход, и теперь тоже. Нужно просто сказать. \Учитель! \ Девочка всём телом впечаталась в бронированное стекло створок лифта, судорожно ткнув палец в круглую кнопку со стрелкой. Ни вид неоново-сладкого сумрака, упавшего пологом на незасыпающую столицу, ни внутреннее спокойствие беломраморного Храма с холщовыми полотнами гобеленов и умиротворяющим журчанием фонтанов — ничто не обманывало её. Больше нет. «Нигде не спрячешься. Она найдёт тебя, вгрызётся внутрь и вырвет сердце. Безопасность — ложь, сказка, которую воспитатели рассказывают юнлингами в яслях. А жизнь она такая — боль и смерть», — слова, сказанные потухшим голосом. И привкус погребального пепла там, где светилась их с Луминарой Ундули связь. Оборванная кровоточащей лентой с того конца. Настолько всепоглощающая, топящая вина, что лейтенант не поняла, как сильно её сдавила эмпатия. Знакомая, гладкая, что пруды в залах медитации, светлая аура. Тано привыкла касаться её в приветствии, делить дыхание в медитации, равняться, выполняя акробатические ката атару. Не к тому, что меж рёбер разливается Арктика. Холодная и безбрежная пустошь. Коридор тянется бесконечно. Она зажимает звонок одновременно с щелчком карточки в электронном замке и заветная дверь, наконец, приоткрыта. — Энакин! — кричит, дрожа и толкаясь, тянется…

***

— Звучит, как… параноидальный бред. Но не переживай, с нашей профессией — норма. Убийцы под кроватью, шорохи в шкафу, заговоры на ровном месте. У целителей душ давно проверялся? — Квинлан с лёгкой, бесшумной грацией крупного хищника соскользнул на пол и, размяв могучие плечи, мимолетно бросил тоскливый взор в сторону выхода. Литая, дюрасталевая дверь манила расплывчато-матовым обещанием свободы. — Может быть, — белые, тонкокостные длани двумя пауками легли на полированную гладь стола, — но все «случайности» случаются именно тогда, когда ему это выгодно. От конфликта Набу и Торговой Федерации по итогам выиграли лишь два разумных: Сенатор Палпатин, получивший канцлера, и наш с тобой дорогой друг, ставший единственным претендентом на титул гранд-мастера. — Ты притягиваешь. Мы джедаи, а не боги, — на шею опустилась тяжесть, и Вос, наловчившийся распознавать «чужое давление» раньше засад и слежки, негодующе скинул бесцветную, липкую Силу. Ситхова маска окатила ауру жидким азотом, кислым привкусом застарелого страха и жаждой: «Как давно… Покорми меня, тень, покорми, я так голодна!» — Разыграть такую комбинацию возможно, — настойчиво, убедительно заверил мастер, — обладая мощным даром вариативного предвидения и владея соответствующей медитативной техникой. — Адептов тёмной стороны. — На пути к торжеству Света нельзя избежать некоторых жертв. Но даже если оставить лирику: он признанный мастер Ваапада. С чего же все решили, что это единственная грань Тьмы, которую он изучал? — Да, Мейс излишне требователен, я бы сказал, фанатичен, когда речь заходит о Кодексе. Но это не делает из него хладнокровного убийцу и предателя. — Нет, он не изменник, — согласился Толм и, скрипнув ножками своего кресла, вышел из-за стола. Миндального оттенка джедайская роба отвлекала внимание от главного — опасности, отточенных движений, скупой плавности профессионального киллера.  — Просто психопат. «Будущее в движении всегда, не вмешиваться джедаю должно в естественный вещей ход. Испытания, Силой ниспосланные, с честью принять и духа стойкостью. На всё Её великая воля есть: смерть и рождение, старость и молодость, горесть и радость, — суть, залог равновесия», — неспешным речитативом процитировал строку из древнего «белого учения», времён падаванства самого Йоды. — Чем миссия на Датомире не «испытание», ниспосланное магистру Оби-Вану Кеноби? Аккурат после собрания, когда Переговорщик размазал коруна тонким слоем по паркету со всей его «праведностью». — Хорошо, считай, я проникся, — сложив руки на груди. — Если это правда, даже отчасти… Почему не решить вопрос «нашим» методом? Этот человек опасен для джедаев и Республики. Теперь они стояли в метре друг от друга, в центре паучьего логова. Затхлый воздух давил на каждый пропотевший сантиметр кожи. Энергия ощерившимся, закольцованным потоком плавно перетекала внутри — экранированный щит, неспособный ни прочувствовать собеседника, ни очистить разум, слившись с Живой Силой. — И не думай об этом даже. Мейс Винду — магистр, член Верховного Совета, близкий друг и «правая рука» Йоды, он обладает незыблемым авторитетом среди наших братьев и по праву занимает должность Хранителя внутренних врат. Но кроме всего этого — он силен, настоящий гений и один из любимых сыновей Силы. Их взгляды, одинаково отливающие желтизной, навечно поселившейся на дне чёрных, как космос зрачков, схлестнулись молчаливой борьбой. Густая бровь под упавшим на хищное лицо тёмным дредом дернулась, сместив акценты. «А ведь когда-то он скалил зубки, глядя снизу вверх», — хмыкнул про себя глава теневой разведки: — Что же, недоносок, если тебе всё мало, то я пытался. И скажем так, — склонившись, — мне повезло, — демонстративно постучав по левой голени, прозвеневшей металлом протеза. — Не делай глупостей, о которых жалеть придется не тебе, малец.

***

— Асока? Что случилось? — Оби-Ван? Глубокий, пристально-спокойный взор. Растрепанные золотистые волосы и домашняя одежда — светлая нательная туника, мягкие штаны в серую клетку и наброшенный гладко-струящийся, черный халат. В руках у магистра выцветшая кружка, стилизованная под жёлтого астродроида, а на предплечье — пятно расплескавшегося от неожиданного толчка остывшего чая. — Я… Где учитель? — потеряно, почти скуля. Ей нужно увидеть его. Спросить, почувствовать в Силе, дотронуться, получить крепкое объятие в ответ. Даже разрыдаться, наконец, в надёжное плечо! Где Энакин? Почему он не слышит?! — Его тут нет, он… Шпилька разворачивается на пятках, собираясь туда, где она, глупая банта, должна была посмотреть в первую очередь! «Это же Скайгай! Хочешь его найти? Иди в ангар!» — Падаван, стой! Там его тоже нет, он не в Храме, — тёплая хватка сомкнулась на запястье, осторожно, но настойчиво утягивая растерянного ребёнка в прихожую. Кеноби был только-только из душа, чуть влажная борода и белые тапочки. Гостей на сегодня он, очевидно, не ждал. — Не в Храме? — Что случилось, Асока? Идём, расскажешь всё по порядку, — вспышки, что языки пламени, сильной тревоги и смятения зависли плотной подписью в Силе. Мутные от страха, они звали на помощь, и сияющая лаской энергия легла на продрогшие от одиночества плечи пуховым одеялом. Тано вцепилась в протянутую руку, как утопающий в спасательный круг, до синяков. — Я… Тогруты — раса рабов, — упав в белый, шуршащий искусственной кожей диван. К глазам вновь подкатили слёзы, с пронзительно-тонким, скулящим звуком и рычащими нотками, зарождающимися где-то под горлом. Возможно, так выглядела последняя свободная тогрута — жалкая, загнанная дичь, жгутами вцепившаяся в чужой Свет. «Уверенность и покой. Пожалуйста, пожалуйста…» — Дыши на счёт, — требовательно и твёрдо, отстранившись от плачущей девочки. И, легонько встряхнув за плечи, привлёк её внимание. Глаза в глаза. — На счёт, падаван: глубокий вдох, задержи дыхание, ну же, не верю, что он тебя не учил. Хорошо ведь учил, правда? Эни не знает полумер: либо отлично, либо отвратительно, — голос льётся и льётся полноводной, лишенной смысла рекой. Мелодичными, низкими интонациями проникая в монтралы. Гипнотично дёргается кадык открытой для клыков шеи — часть логова, стая, свой — вибрировали инстинкты. Пряный и нежный запах — еда — чуткое обоняние. Раз-два-три-четыре — рваный выдох. Раз-два-три-четыре — со всхлипом вдох. Раз-два-три-четыре… Снова. И снова. И вновь. Пока, наконец, не прорезалась ясность мысли, разлившаяся по щекам апельсином румянца. «Оби-Ван — еда. Трындец. Если бы Скайгай услышал — застебал бы нас обоих до смерти.» В том, чтобы быть хищником, есть свои преимущества, но порой недостатки перевешивали. «О нет. Шили. Только не снова», — отчаянно шмыгнул красный, растертый кулачком курносый нос. — Падаван Тано, ты сейчас можешь это изменить? — полуденное небо в чужих очах согрело сочувствием, живым теплом поглаживающих от сустава к локтю и обратно рук. — Нет, но если бы… — Ты могла на это повлиять? — Я… — Ты могла это предотвратить? — Я должна была! Это мой родной мир! Я же джедай! Я… — Подросток шестнадцати лет. Ты ученица, даже не рыцарь. И всего один единственный разумный, 'Сока, — девочка сжалась, прижав вспотевшие ладони к коленям, скомкав бордовые леггинсы. — Прежде чем бороться с большой, далёкой несправедливостью, необходимо научиться противостоять той, что творится вблизи и тебя окружает, за которую ты более-менее несёшь ответственность. Сосредоточься на здесь и сейчас, — шершавая подушечка большого пальца смахнула соленую дорожку с её щеки. — Сегодня ты помогла спасти своего друга, а завтра — научишься делать это так, чтобы нам с Энакином не приходилось подчищать хвосты. И потянул за кончик лекку. В уголках глаз — лучики смешинок, такая добрая улыбка… Девочка не выдержала, в миг придвинувшись ближе. Лбом уткнулась в широкую, сильную грудь. — Давай, выдыхай, падаван, вот так, молодец, отпусти это в Силу, — большая, мужская ладонь опустилась на рогатый затылок, неуверенно погладив полосатый «хвост». — Я поставлю чай, хорошо? — Угу, — шмыгнув, стерев «сырость» с щёк о хлопковый ворот туники — там лишь призрачный, сандаловый запах геля для душа и острый подтон «человека». — Будешь горький стариковский зелёный чай? Кроткий кивок, и прижаться теснее. — Только сахар опять закончился, — пространно и, наверняка, чуть нахмурившись. — Пачками он его что ли ест? Хлюпающий смех звенел истерикой, но в синих омутах уже поселились искорки радости — Шпилька вернулась. Она, наконец-то, дома.

***

— Оби-Ван привязан к бывшему падавану куда больше, чем когда-либо был Эвер Дуку. И если мы не хотим, а мы не хотим, чтобы однажды он оказался перед выбором: Энакин Скайуокер или будущее Ордена Джедаев — мальчишка должен перестать быть его болевой точкой. «Нет страстей — есть ясность мыслей», — единственный действенный способ защитить их обоих. Донеси до своего братца эту мысль, малец. — Невозможно, — «Огонь горячий. В космосе холодно. Ситхи злые. Оби-Ван Кеноби никогда не отвернётся от своего ученика». — Он вырастил мальчика. Он привязан к нему, по-настоящему привязан. — О, я понимаю, — сурово, но вместе с тем с необычайной мягкостью в густой карамели у ссуженного под ярким светом лампы зрачка.  Магистр Теней занял «посетительский» стул, усевшись задом наперед и положив прохладные кисти на спинку, а на них — квадратный, гладко выбритый подбородок: — Но когда приходит время учиться летать, и орлоклювы выталкивают птенцов из гнезда. «Он уже незаурядный лётчик». Квинлан не был знаком с Избранным с далёкого, пыльного Татуина. Но хорошо его знал. В языках парнишка ноль без палочки, кроме хаттесса, на котором шпарит лучше преподавателя, переводчика-синхрониста со стажем. Технарь — превосходный механик и инженер, влет в уме рассчитывающий сложнейшие математические функции и уравнения, уникальный в своём роде пилот и талантливый фехтовальщик, который, однако, слишком увлекается — азартный игрок. Спит на правом боку, подушку подпихивая под живот, терпеть не может одеяла, нередко падает с постели — неспокойный ребёнок, провидец, что сказать? И всё ещё редкий сладкоежка. В его родной пустыне деликатесом считались склизкие лягушачьи лапки. — Я не смогу. Не проси меня даже, не стану. Вырвать у лучшего друга душу, раскроив на живую грудную клетку? А взамен положить меж сокращающихся лёгких что? Пустое, не подъемно тяжёлое «долг»? Разве он мог? — Это не просьба, это приказ. Ты поможешь будущему гранд-мастеру принять единственно-верное решение, — ножки размашисто шмякнулись о каменную плитку — глава разведки встал, стремительно приблизившись. — Да, мастер! — рыцарь судорожно сглотнул пропахший озоном воздух и отрывисто поклонился. — Малец! — оклик у самого выхода. — Между нами говоря, ничего страшного, если не выйдет. Порой из пропасти двоих не вытянешь, но тогда, — один из ржавых крюков опустел, лишившись острого изогнутого серпа: вулканическое стекло переливалось чёрным рубиновыми блеском в белых, пробующих его остроту на палец руках, — балласт всегда можно и срезать.

***

В подземельях Храма, в испещренной тайными ходами глубине, не везде проведено электричество. Холодный сквозняк мазал по загривку и канатам бицепсов, обтянутых бронзовой кожей. Чадящие, вечно догорающие факелы играли бликами по влажным потекам на размытом, сером от времени мраморе. Свирепое лицо прибавило звериных черт: в радужках горела кипящей тьмой рыжина, желваки танцевали на стиснутой челюсти. Гибкие подошвы сандалий ступали бесшумно, но в глубине души ему хотелось чеканить шаг. Разбить костяшки о стену, а лучше о приплюснутую морду черномазой гниды. «Мразь. Гнида. Сарлачий выкормыш», — он материл и материл ублюдка до тех пор, пока не забыл о ком идёт речь, скатившись в конченные обороты на чистом хаттском, какие порой выдавал Кеноби. Да-да, тот самый, пунцовеющий до слёз, теряющий дар речи и кидающийся на обидчика в гневе «Олух-Ван». Бедняжка Брук Чан, тебе сильно повезло, что ты не дожил до Переговорщика. Он парень не злопамятный, но, видит Сила, память у него хорошая. Приятные воспоминания из далекого-далекого детства вернули улыбку — блуждающую и кривую, как гнутая проволока, но честную. Оби, мелкий пакостник, был сердцем их компании. Солнцем, вокруг орбиты которого всегда крутились люди — он сам, Бент, красотка Сири… И этот самый кулак, помнится, оставил едва заметную горбинку на единожды ломаном, списанном с классического альдераанского профиля носу. «А нехуй было клинья подбивать к моей девушке, мелкий, — фыркнул Вос, — наплел Тачи с три короба про «красу сапфировых очей» и «платину сияющих локонов», а на следующий же миссии сосался с графиней Сатин на весь голонет.» Знатный был скандал. Выйдя из неприметной, окованной деревянной двери, притаившейся в тени полуколонны, Квинлан попал в параллельное измерение. Сухо, светло и завораживающе прекрасно. Та самая божественно-величественная, подавляющая атмосфера преклонения перед Силой. Они все — лишь её послушники, и тщеславие размаха, которое многие разумные приписывают самим джедаем, обращено не к ним и их легендарному Ордену, но к Ней. Всему живому и неживому, что есть в Галактике, к Великому Равновесию, на страже которого и стоит пылающий световой меч. «Я должен», — он это знал, он вырос, чтобы нести это бремя, даже если каждый следующий шаг по отполированному полу приближает к эшафоту. Живая Сила неспокойна, городские огни отбрасывают тени в сторону, рваным плащом расстилая тьму по ворсу ковровых дорожек. Древние воители с вершины своего величия взирали на мелкую букашку: спокойные и смиренные в своем посмертии, почти осуждающие кифара за трусость. Но когда они были живы, кто скажет, терзали ли их сомнения? Жалели ли о сделанном выборе? Квинлан не знал и ему было глубоко плевать. Здесь и сейчас, в мрачную, безлунную корусантскую полночь творить историю предстояло ему. И никто не увековечит в белом камне искаженный решением лик. — Простите! — они врезались друг в друга на полном ходу, столкнувшись у лифтовой площадки, спеша и утопая в мыслях об одном и том же человеке. — Падаван Тано? — изумление до того сильное, что вышвырнуло из трясины волнений. Тогрута выглядела неважно: зареванное личико, выцветшая до побледневших на тон лекку кожа, перебинтованная рана на боку под топом и страх, отдающий ржавчиной в Силе. — Да, мастер, простите, мастер, — девочка его, конечно, не узнала — они виделись лишь пару раз, да и мелкий вряд ли что рассказывал. Некоторые сведения о тенях могут стоит жизни — несправедливая цена за детскую непосредственность. Ученица Скайуокера растерла белесые реснички тыльной стороной запястья и склонилась в дежурном поклоне, прежде чем стремглав ринуться за спину, к заветной кнопочке вызова. «Подозрительно. Впрочем, вряд ли она задержалась здесь по своей воле», — и выкинув неожиданную встречу из головы, продолжил катарсис. Путь, разделившей всё на «до» и «после», промелькнул в четверть вдоха, и вот пальцы сомкнулись на латунной ручке. Он потянулся к звонку… Дверь распахнулась. Из квартиры Оби-Вана Кеноби вышел магистр Винду, собственной, облаченной в кремовые цвета персоной. Это было мгновение длиною в вечность. На одном уровне, так близко, что почти чувствуешь щекой чужое, ненавистное дыхание, рукоять светлого меча давит на бедро чудовищной тяжестью, в голове пустото и тесно от жажды, желаний, намерения. — Добрый вечер, рыцарь Вос. Что-то срочное? Визит довольно поздний, не находите? — Добрый вечер, магистр. Сообщение для магистра Кеноби, не терпит отлагательств. И он посторонился. И они разошлись. И рукав бурой мантии с глубоким капюшоном коснулся, пронзив нервные окончания тысячей стрел, оттерся грубой тканью, и с гулким стуком джедайских сапог растворился в ночи. Он стоял, пялясь в нежный оттенок обоев. Переживая «только что» снова, и снова, и снова, зажимая переключатели мощности своего оружия. Глаза цвета кафа, вытянутый лысый череп, широкие скулы и приплюснутый нос. Один удар — всё было бы кончено. Секунда, и мелкий лисенок, его названный брат был бы в безопасности. Именно этот миг колебания отделял тень от Тьмы, потому что только ситхи не сомневаются, прежде чем отнять чью-то жизнь. Просторная, дышащая уютом квартира, пропитана своим хозяином: аккуратная и светлая, с вкраплениями тёмных, кофейных оттенков и антрацитовым столиком перед диваном в центре гостиной. Активность слышалась с кухни — шорохи открываемых шкафчиков, шум воды в мойке и стеклянное бряцанье. Кеноби стоял, привалившись поясницей к тумбе, в своём домашнем, лохматый вдвое обычного и какой-то мертвенно-серый, с фингалами бессонницы под зажмуренными веками. В левой руке — коньячный бокал, в правой — поднесенная ко рту бутыль. Квинлан почувствовал себя последним подонком на планете. При виде нажирающегося в одну глотку друга, первое, о чём он подумал: «Хорошо, с бухим будет проще.» — Есть разговор. — Мать твою, Вос! — подавился, захлебнувшись и расплескав янтарную жидкость, согнулся в кашле, раскрасневшись от алкоголя и напряжения. — Что, сердечко пошаливает, магистр? — фыркнул, не зная, как теперь подступиться к теме. Красный, что мон-каламари Кеноби, у которого пунцовели даже кончики ушей и ярче обычного выделялись веснушки, пробивал на смех. — Не спрашивай, — отдышавшись. — Ты когда-нибудь слышал о правилах приличия, вуки пещерный?! Люди стучатся, прежде чем зайти в чужие комнаты! — взор, обращенный на вензеля набуанской коньячной этикетки, был полон скорби и сожалений. Намерения добить «врага» сегодня во что бы то ни стало. — Чего хотел Мейс Винду? — оглядев натюрморт из чайных кружек в раковине и живописную лужу на полу (несчастной тунике досталось больше), Вос решил не оставить брата в беде и с сомнением осмотрел глянцевые дверцы кухонных шкафчиков: «Где тут хранится стекло?» — Как обычно, но добавь грамм десять фаталистичности, — Оби-Ван верно прочёл его желание и с тихим всплеском протянул кифару бутыль. «Увесистая.» — Толм хочет тебя препарировать. Рыжий радушно выудил с полки второй бокал. — Он тут всех в гробу видел, скажи, чего я не знаю, — широко и сладко зевнув. Теперь они сидели за столом, в тусклом жёлтом свете приглушенной лампы и глушили стопку за стопкой, соревнуясь, кто первый дойдёт до некондиции. Глаза у магистра стали хрустально-влажные, расфокусированные, но живые, почти как раньше. Растаял примерзший к стьюджонским озерам лёд. — На сей раз ты дал ему серьёзный повод для покушения, — слова тянулись, обволакивая язык. Собственные дреды походили на змей, гладких и гибких, свившихся гадов, способных укусить приласкавшую руку. — А, серые джедаи? — бледно-розовые губы растянулись в самодовольной, мальчишеской усмешке, блеснув белыми зубами. Лис расслабленно откинулся на спинку стула, взболтав напиток. — Да, придурок, серые джедаи! — взбеленился Квинлан, злой на самого себя. — Ты хоть понимаешь, что объявил Винду войну?! В ответ хохот: заразительный и искренний, до ходящих ходуном плеч и поволоки во взгляде, журчащий и завораживающий. «О, конечно, смешно. Очень смешно.» — Ни хера смешного, мелкий! — Нас мало, Квин, — язык у Переговорщика не заплетался, даже когда не стояли ноги, — если ты не заметил, мы ведём войну за Республику и за Орден, с Сепаратистами и с ситхами. Сейчас они соблюдают правило двух, но не знаю, задумывался ли кто из вас об этом, а начинали мы войну против Дуку и его неведомого учителя. Теперь с сомнительным перевесом ведём с Гривусом, Вентресс, Молом и Ксанатосом. Далековато они отошли от путей Бейна, не находишь? Свет слабеет — Тьма набирает могущества. Самые одарённые из нас уже ощущают её давление. Она изголодалась за века забвения, — вдохновленно жестикулируя, поставленным голосом обращаясь не к собутыльнику, а ко всей аудитории дома 500 разом. — Мы Орден, мы Хранители мира в галактике, но также — мы учителя. Наш долг показать верный путь и направить отчаявшихся. Если один из двух десятков станет рыцарем — это победа, которая стоит приложенных к тому усилий и возможных рисков. Да, и… Видел бы ты его лицо! Театрально изобразив пантомиму: «Изумленный до холодного бешенства корун, мастер Ваапада, пытающийся "следовать Кодексу». Нутро сдавила незримая жёсткая хватка: «Когда ты перестал быть таким в обычной жизни? Когда, для того чтобы смеяться, тебе стал нужен литр-другой спирта, Оби-Ван?» — Тебе просто нравится дёргать нексу за хвост, я понял, — невесело хмыкнув. С каждым опустевшим стаканом кифар становился мрачнее. Тёмные веки налились свинцом. Узловатые, крупные пальцы деревенели, сдерживаясь, чтоб не лопнуть доверенное им стекло. — Что же, мои поздравления, магистр Кеноби. Йода видит в тебе потенциал гранд-мастера, Мейс Винду — единственное препятствие на пути к цели всей своей жизни. — Не могу не согласиться, — разлив последние капли и задорно чокнувшись. — Выпьем? — Кампай, — тень заставил себя оскалиться, сквозь сводящую скулы тоску: «Это не просьба, это приказ.» Тяжёлые рыжие брови насупились, прочертив на лбу тонкую, задумчивую складку: — Так, и что ты там хотел обсудить?