Случай

Третье поколение TLК-4: усиленное давление магнитных пульсаров, влияющих на плавность скольжения. Упрощённый в сравнении с прошлой моделью интерфейс, исключающий любую возможность модернизации, включая сброс заводских настроек. Салон снабжен поддержкой энергополя — гарантия безопасности всей семьи (и дополнительный расход топлива). Прекрасный спидер для частного пользования. И перспективный металлом. Теласские движки — неограненный алмаз; классика среди спидгонщиков. Достань конфетку из обёртки и наслаждайся рычащим созвучием! Впрочем, дело вкусов. Скайуокер предпочитал мандалорцев, на крайний случай — набуанцев, но последние слишком капризны с их системой «заботы об окружающей среде». — Я скоро умру? — лепет с переднего сидения отвлек от рассуждений о технических возможностях этой крошки. Таксист нервно постукивал по рулю, поминутно косясь в зеркало заднего вида на своего необычного пассажира. — Что, простите? — опешил тот, проморгавшись, словно веки могли стереть вспотевшего от нервного напряжения нежно-сиреневого твилека. — Вы же джедай. Вы видите будущее, да? Увидели, как я умру? Я буду мучиться? — голос дребезжал, преисполненный суеверного ужаса, и Энакин ощутил, как ползут по лбу его собственные брови. Уголки губ подрагивали — так и подмывало прыснуть. — Очень. Тупостный коллапс головного мозга, — безапелляционно заявил джедай, и Лимб сглотнул, всколыхнув вторым подбородком. — Коллапс мозга?.. Это… Это лечится? — прорезались панические нотки. — Обычно нет, но в вашем случае поможет лоботомия, — максимально серьёзно закивал рыцарь, почти слыша возмущённое шипение из-за плеча: «Падаван! Жестоко смеяться над чужим невежеством…» — Лаб’тэмия? Это моллюсковая терапия? Я слышал о таком. О божечки, это же дорого?! — Я бы не сказал, что дорого, но в некоторых системах незаконно. — Спасибо, господин джедай! Я так и знал, что неспроста у меня болит в груди и это ужасная одышка! Обязательно спрошу про лэбтэмию у своего терапевта! — Да не за что… — рука упала на лицо, ропот совести глушился внутренним хохотом — он в красках представил выражение лица лечащего врача. Возникший было образ Оби-Вана отправился прогуляться по его же «двойным стандартам». Уж кто любит двояко пошутить… Но что дозволено Джаббе, то не дозволено слуге, так что: «Я в отличие от тебя, Энакин, всегда вижу границы и не перехожу черту». День, когда Скайуокер избавился от косицы за правым плечом, — всё ещё лучший в его жизни. — Дом 500, господин! — юноша машинально отсчитал нужную сумму кредитов, цифра, засевшая в голове так же надёжно, как ритм движений активной медитации. На улице свежо и прохладно, плитка под сапогами сыра от недавнего ливня и пахнет мокрым асфальтом. Город горит тысячей огней, голограммами рекламных плакатов, со стен смотрят глаза и движутся рты, скаля белые зубы в сияющих улыбках. Генерал не смотрел. Ноги сами несли по гранитным ступенькам дипломатической корпуса и светлому холлу. Синие глаза ярко блестели, карточка пропуска мелькнула и тут же пропала в кармане. Он летел по ковровой дорожке, нервно притопывал перед лифтом. Консьерж проводил молодого рыцаря неодобрительным взглядом, но Энакин уже парил в вышине, в башне, где его дожидалась экс-королева Набу. Такая нежная, такая сладкая, такая волшебная. Её блестящая, шелковистая кожа, эфирный аромат дорогих духов, волосы — тяжёлые, густые и гладкие, но главное — пушистые ресницы и открытый, как у трепетной лани, ласкающий взгляд. Энакин хотел ощутить её тонкий и гибкий стан, сжав в своих объятиях и закружив в воздухе, хотел сцеловать с полных губ звонкий, как колокольчики, девичий смех, хотел… Хотел её. Всю. От подъёма стопы до меняющих цвет по сезону ноготков на музыкально-прелестных пальчиках. Он мог думать только о ней. И прижавшись к холодной, янтарной панели мечтал о тепле её тела. Он скучал. Он желал. Он так долго, бесконечно-отчаянно ждал… — Создатель! Госпожа Падме сейчас на приёме у… И так устал. Золотой протокольный дроид, гремя массивными деталями, всем собой напоминал о машинной смазке и новых облегчённых декоративных пластинах. Сокрушаясь о чём-то, предлагал сделать чай, затем каф, потом: «голубое молоко банты с мёдом, как делала ваша…» — Сотри! — рявкнул взбелененный Скайуокер, едва не вырвав клок волос из растрепанной, темно-русой шевелюры. «Надо бы расчесаться», — округлой вазе в углу сенаторских покоев. «Как она может не быть здесь, не ждать!» — рычал внутренний голос, и Энакин, нервно меряющий шагами просторную прихожую, гнал его прочь, задабривая увещеваниями: «Она ждала. Ты сам дурак, должен был ей позвонить и сообщить, что прилетел. Если бы не Асока…» «Асока!» — Нет! Асока не при чём! — сорвав горло о крик в сторону панорамы окон. За спиной раздался пронзительный звон. Декоративная ваза разбилась, разлетевшись на осколки, устлавшие пол лимонно-жёлтыми ломаными. Рыцарь выдохнул. «Нет эмоций, есть покой». Живая Сила в столице — вечно кипящий котёл, разбавленный паром и чёрным смогом интриг. Хитросплетения, такая плотная завеса подлости во всём этом здании, что почти не ощутимо, буквально на грамм, она перевешивала нейтральность источника Корусанта. Иронично, не правда ли? В паре кварталов от джедайского Храма густела Тьма. И Энакин выплеснул в неё свой несправедливый гнев, едкое разочарование и… Что это? Как возможно?.. «Создатель! Госпожа Падме сейчас на приёме у сенатора Органы.» Ядовитую ревность. «Бейл — её друг и политический союзник», — опустошенный, он ощутил на плечах вес, пригибающий к паркетному полу, и то, как челюсть резко свернул зевок. «Я, действительно, вымотался. Просто устал.» Бездумный взор ошарил пустые апартаменты — роскошные, просторные, давящие насыщенными оттенками тканей — плотные, бархатные шторы, оседающие тяжёлыми складками. Густой ворс винного ковра, лобзающий пятки, жаккардовый узор обоев и повторяющий за ним, велюр топких кресел с резными деревянными подлокотниками. Автономный пылесос-уборщик почти всосал последствия его срыва, но муранское стекло ещё хрупко хрустело под каблуком. Юноша подошёл к излюбленной тахте перед низким читальным столиком и упал, подкошенный внезапной слабостью. — С-3РО, когда Падме вернётся? — Госпожа просила передать, что если вы придёте, то можете заказать любой ужин в номер. Но если вы слишком измотаны миссиями, я должен подать вам чай с бутербродами и передать ваш любимый плед. Вы не пожелали пить чай и я предложил вам каф, а потом… Мастер Энакин! У меня что-то с блоком памяти, представьте себе, я забыл дальнейшую информацию! — жёлтые линзы эмоционально бликнули, когда несчастный секретарь всплеснул руками — медленно, отчётливо скрипнув шарнирами. «Надо смазать, — лениво проползло где-то в тумане под черепом, — потом.» — Это протокол под секретным грифом, 3РО, с твоим блоком всё в норме. — Секретный гриф? Чудно! Никогда не знаешь, какие внезапные протоколы могут обнаружиться в родном процессоре! О, этот изменчивый мир! — Точно, 3РО… Никогда не знаешь, — он прилёг на секундочку, твёрдо намеренный дождаться: встретить свою возлюбленную жену, вдохнуть её запах у выемки ключиц и рассказать, как же сильно скучал! Открыть сладкое пурпурное вино, жаркое, как их счастливейший медовый месяц и… — Я принесу бутерброды, Мастер Энакин, располагайтесь, — шаркая в сторону кухни, С-3РО внезапно споткнулся о своего малого собрата. — О! Прошу прощения TF700, ты ниже поля локации моих визоров. Кроха-уборщик откликнулся возмущенным бинарным присвистом, что-то о псевдогуманоидных ведрах с ржавыми болтами, возомнивших о себе… Герой без Страха не услышал, забывшись душным, но долгожданным сном.

***

Присутствие. В комнате никого не было — теперь есть. Движется, подкрадываясь со спины, что-то несёт. Объёмное, тонкое, плотное. Ловчая сеть? Дыхание не сбилось с глубокого, размеренного ритма, он сонно причмокнул, пробормотав неразборчивый набор звуков, и невзначай перевернулся на бок. Рука, прикрытая телом, сомкнулась на переключателе лазерного меча. Шаг, шаг, ещё ближе. Убийца замер, присматриваясь, и джедай неуловимо напрягся, готовый к чему угодно. «Давай, ещё чуть-чуть», — против воли забилась жилка на виске, неуловимо в царящем полумраке. Она потянулась. Он перекатом метнулся назад, отпрыгивая, в воздухе активируя себер. Тёплый кашемировый плед не успел осесть на пол — неоново-синий, обжигающий жар с шипением словил каплю пота с её подбородка. Глаза цвета густой карамельной патоки загнанно уставились в его собственные, расширившиеся от ужаса. Дезактивированный световой клинок выпал из разжавшейся металлической хватки. На мягкую кушетку, оттуда, с отрезвляющим стуком на гладкий паркет. — О, Эни! — Падме задушено всхлипнула, прижав бледную руку к губам и, прежде чем муж успел что-то ответить или додумать, прижалась к его груди, поймав пальцами непослушные, мягкие завитки на затылке. — Эни, родной, всё в хорошо, ты дома! — Нет, — он хотел приобнять своего Ангела, но не сумел. Не имел больше права, не… Зрачки, пустые как дула бластеров, вперились в протертую, поблескивающую дюрасталью протеза перчатку. Не дрожала. Его сердце, парализованное шоком и болью, должно было остановиться. Но билось ровно и мощно. Сантиметром выше, сантиметром ниже, а если бы она дернулась вперёд или назад? Если бы наклонилась поцеловать? Если бы… Он угрожал своей жене. Неуравновешен. Опасен. Убийца. — Прости, Падме, я должен идти. Он вывернулся из нежных объятий, страшась опорочить, испачкать въевшейся под кожу грязью. Чёрной копотью, бурым гноем войны. — Нет, Эни, стой! — оклик и мягкая ладонь на щеке. Она пахла сладкой ванилью и чем-то фруктовым, с послевкусием лета на языке. — Посмотри на меня. Улыбка, щемящая душу теплом. — Всё в порядке, милый. Не уходи, я… Я очень скучала, Эни, — дыхание, щекоткой мазнувшее шею, легло ему в рот. Вкусом игристого альдераанского, морским и свежим, скользнувшим мягкостью по кромке зубов, раскрывая, предлагая опробовать. «Да», — в ответ. Текучая, дымная ткань платья почти тает от жара, серебрясь и сминаясь, талым воском стекая с белых, покатых плеч. Ярких, как звезды в холодных тонах Корусанта. Стройная грудь скована кружевом. Полупрозрачным, выпирающим розовыми жемчужинами сосков. Язык влажно касается их сквозь бельё. И комната тонет в тихом, шепчущем: «Ах». Горячая мужская ладонь, грубая от мозолей, касается и гладит, преклоняясь: от упругих полукружий по дугам ребер к тонкой талии и властно ложится на выемку на пояснице, мякоть ягодиц. Металл кусочком льда разглаживает складки ниже, касаясь там, почти внутри, где так томительно, и шёлково, и влажно. Она течёт. Он об этом знает, растирая сок и проникая двумя пальцами в узкое лоно. «Дюрастать. Рука-оружие. Пожалуйста, да, ещё, больше…» — Эн-ни!.. Ловкие пальчики давят на вставшую плоть сквозь все слои ткани. Тянут ремень страстно и зло, царапая каменный пресс ногтями. О, Ангел не всегда непорочна, не тогда, когда образ истлел в чёрных, как ночь, очах. Кушетка пружинит под общим весом, жалко скрипя. Любимая у него на коленях с широко распахнутыми бедрами, вжатая в его естество своим, и всё, что между ними — дважды проклятый лен штанов. Вжикнула молния ширинки. «О, Сила!» — он жил этим мигом весь прошлый месяц. Обволакивающая теснота и жар, поглотивший член целиком в одном решительном движении, резко, смачно и жёстко, как удар, замерев на свистящем выдохе. Когда тобард давит, рубаха душит, туника жмёт. А глаза пожирают блеск бисерин пота на алебастровой коже, как томно колышутся груди, выемку между ними и лебединую шею. Так много… Так полно… И недостаточно. Его аура отчаянно тянулась к ней, почти вырываясь из клеток, но там, где он чувствовал Падме, Сила нашла пустоту. Одна песчинка из тысяч. Что есть капля, когда ты — океан? Крошечная, просто ничтожность. Эта мысль разорвала реальность пополам. Он зарычал низко, утробно, одним слитным жестом подмяв женщину под себя, распластав. Бриллиантовая заколка слетела с пронзительным звоном, рассыпав каскад шоколадных локонов поверх велюровых лилий — вино-алых, в цвет её зацелованных уст. Столкнуться. «Смотреть, пробовать, вдыхать, сжать её волосы, видеть лицо. Всё, ещё, ближе.» Слиться. «Глубже, впусти, пожалуйста. Дай мне почувствовать, узнать, услышать. Всё, ещё, ближе.» Переплестись. «Её икры сдавили пояс, ногти под рубашкой впились в плечи, комкая тунику. Он в ней, язык пьёт её нёбо, а взгляд утекает во взгляд, не видя лица — только тени ресниц и костёр страсти. Но этого недостаточно. Нужно всё ещё ближе и больше.» Она умирает в оргазме. Он не останавливается. И Амидала чувствует это — оно как наркотик, любовь с первого взгляда, туман опьянения. Нечто, заполняющее нутро от низа живота до каждой полости, эфемерное, распирающее, неумолимое как Энакин, вошедший в чрево под кожу. И по румяным щекам покатились слезы экстаза, она закричала, выгнувшись, ударившись головой о низкий столик у тахты, но совершенно без боли. Потому что сейчас все её нервы терзало одно. Удовольствие. Острое, на грани между раем и адом, пламя, сжирающее каждую мышцу в теле и мозг. Рыцарь вонзился в неё всем собой, овладев, достав то единственное в неодаренной возлюбленной, что могла найти его Сила — её жизнь, и пронзил, достигнув пика. Замер, погруженный глубже, чем просто в тело — в самую душу. «Если меж нами нет связи, я сделаю её за нас обоих. Ты целиком, без остатка моя.» Витающий в воздухе запах мускуса, пота и секса топил, разбавленный лёгким сквозняком, шумом города с приоткрытой форточки. Тусклый свет мегаполиса цеплял контраст, выделяя островки света — жёлтые вазы, позолота картинных рам, жаккардовый узор на стенах и молочно-белый силуэт обнаженного Ангела под облаченным в чёрное рыцарем с горящими синим штормом очами. — Ох… Эни… — В постель? — игриво выгнутая бровь, рассеченная шрамом. — Да… Небо, пожалуйста, да, — подрагивающая кисть упала, скатившись с его плеча. — Как прикажет моя королева, — жарким шепотом на ухо, лизнув мочку и прикусив нежно-порозовевшую раковину. Он подхватил её под попу и поднялся с будто бы невесомой ношей, осторожно придерживая энергией изнутри и снаружи, купаясь в их чувствах и связи… На час.

***

— Почему не обтянуть её искусственной кожей? — Бессмысленно. Она легкоплавкая, может слезть в бою и попасть в механизм. Видишь, к примеру, здесь? Под пластинкой мелкое сочленение пружины с подвижной деталью, ниже провод, проводящий импульс до нервной системы. Если он закоротит то, — рука сжалась в кулак, — в общем, это неприятно. — Эни, я… Сенатор нервно сглотнула, стыдливо потупившись в фарфоровую тарелочку, расписанную по кайме яркими васильками. Там подсыхал поджаренный тост с розочкой сливочного масла, лоснился сочный ломоть ветчины и ютились три корзиночки, сплетенные из тонких, похрустывающих листьев салата с нежной начинкой из радужной икры. Она изящно подхватила ломтик сахарной дыни. Сок щекотно стек по запястью — плод таял во рту, смывая неприятные мысли и горький привкус раннего утра — крепкий, чёрный каф. — Нет, ничего. Будешь? Скайуокер был красив, как бог войны из забытой культуры древних — поцелованный жаром двух жестоких светил Татуина, он излучал Силу. Или так просто казалось? Когда под загорелой кожей перекатывались мышцы, а игривый взор цвета предрассветного тёплого моря цеплял её взгляд. Он позволял любоваться росчерками страсти на своих плечах и лучился озорной, мальчишеской ухмылкой: «Я знаю о чём ты думаешь, Падме», — низ живота щекотало десятком порхающих бабочек. Ещё час, два или меньше. — Ммм, обожаю. Давай все. Она позовёт своих служанок заплести тяжёлые, сложные косы к полуденному заседанию в ложе. А он ускользнет точно призрак, бесшумно растаяв в дверях. Мягкий, обитый красным беличьем мехом халатик запахнулся плотнее, скрывая следы ночи и сизо-зелёные синяки на талии, под восьмым ребром, оставленные жёсткой дюросталью — любимый обнимается во сне. Падме украдкой зевнула, почти с завистью глядя на бодрого мужа. Сколько ему хватает, чтобы выспаться? Два, четыре часа? Это особая джедайская техника? Она так и не сомкнула глаз. — Канцлер просил передать, что хотел тебя видеть, как появится время. Нет, ничего серьёзного, — поспешила успокоить дернувшегося было юношу. — Просто он скучает. Не знаю, насколько это искренне и зачем ему, — политик обеспокоенно насупилась, смахнув за ухо прядь, упавшую на лицо. — Эни, ты ведь знаешь, что можешь мне доверять? — Конечно, Ангел, о чём речь? — последний кусочек дыни исчез с общего блюда, и рыцарь, томно прищурившись, слизнул прозрачные капельки с по-своему элегантных механических пальцев. Падме шумно сглотнула, почти ощутив на языке холодный металл и липкую сладость… Он откинулся на спинку кресла: — Я не думаю, что мы задержимся на Корусанте дольше трёх дней, мой падаван почти здорова. — Что? Асока болела? Энакин скривился, сказав больше, чем собирался. Невразумительное полуоправдание-полуотрицание обращалось скорее к карнизу у лоджии, чем к жене. — Ладно, к этому ещё вернёмся. Эни, милый, скажи мне, пожалуйста. Честно. Я поддержу тебя в любом случае. Ты шпионишь для канцлера? С оглушительным грохотом упал опрокинутый стул. — Как ты можешь?! От расслабленной домашней атмосферы не осталось и следа, загустел сам воздух, зависнув озоновым облаком гнева. Женщина стиснула серебряный нож для масла, словно оружие. Тело сковало животным ужасом. Инстинкты кричали бежать, но она не могла сдвинуться с места. Это не её Эни. Любимый никогда не смотрел с такой презрительной, давящей жесткостью. Язык примерз к небу. — Я ждал такой вопрос от крифового Совета или даже Оби-Вана, но от своей жены?! Как ты можешь так говорить?! Канцлер — мой близкий друг, и мне надоело, что вы все пытаетесь втянуть меня в какие-то дурацкие игры! Он ходил кругами — запертый в тесной клетке зверь. Грудь часто вздымалась, силясь сдержать ураган внутри, протез зажимал призванный Силой меч. В ореховых очах Амидалы застыли слёзы. Она дрожала — кролик перед удавом. Страх душил за горло, не позволяя вдохнуть. «Я не смогу его остановить. Никак», — на долю секунды она представила, что эта мощь, Магия обрушится на неё не со страстью, а с безудержной яростью красных песчаных бурь его родины и погребет под собой. Расплющит. — Я не позволю это использовать, ясно?! Он мне как отец! Бронированное оконное стекло пошло широкой молнией трещин, и Сенатор пронзительно всхлипнула. Нож выпал из ослабшей хватки, со стуком покатившись по полу. Она позволила себе разрыдаться, уткнувшись в ладони. Изящные плечи, прикрытые пушистым мехом, надрывно тряслись. — Прости меня, Эни, прости! Я не хотела… Ничего такого! Просто канц... канцлер опасный, — приглушенный шмыг, — опасный человек! — Ангел… — молодой рыцарь пришибленно врос босыми пятками в ковёр в центре комнаты. Он довёл любимую до слёз? Правда? Но как она посмела назвать его предателем?! Решить, будто он способен на измену?! Своему Ордену?! Своему мастеру?! Магистр остервенело трёт припухшие с бессонницы веки, протяжно вздыхая, и виновато улыбается: «Ничего, Эни, иди отдыхай. Я в порядке». На рабочем столе стопки документов, датапад весело подмигивает двузначным числом непросмотренных сообщений, а жёлтая в свете светильников комната пропахла кафом и горьким, стариковским чаем, который Кеноби хлещет по поводу и без, оправдываясь содержанием кофеина и стимулирующим эффектом. «Я член Верховного Совета, мои обязательства — только мои. Однажды принятое решение, — осоловело моргнул, пребывая где-то не здесь, — последствия выбора — бремя, которое приходится нести в одиночку. Надеюсь, тебе никогда не представится случай меня понять», — бессвязный бред, побудивший бывшего падавана молча придвинуть себе добрую половину макулатуры. Обладая фотографической памятью, он мог бы дословно процитировать ряд секретных донесений. Но ударить учителя в спину?! Только не так. Его жена должна была понять. Она словно всосала кусок души, погоняла во рту и выплюнула, потому что ей не угодил вкус. Но ещё Падме плакала. Ангел плакала. «Нет эмоций - есть покой.» — Родная, ну, что ты? Прости, я..., — зубы скрипнули, рискуя раскрошиться в песок: «Нет эмоций. Давай, где там твой хаттов покой?!», — я просто вспылил. Неловко погладил девушку по плечу. Та вздрогнула, закутавшись в халатик плотнее, отгородившись и замкнувшись. Что делать? Он совсем не умел успокаивать. Асоке всегда хватало поддержки и понимания, посланного через ученическую связь. Жёсткого, скайуокеровского «соберись», напоминающего о долге и Кодексе. Оби-Ван… в истерике? Здесь спасовала вся богатая фантазия. Энакин порой сомневался, способен ли наставник на какие-то искренние чувства или притворяется, чтобы простые разумные не заподозрили в нём дроида? Хотя Скайуокер бы не отказался переписать несколько багов в «программном коде» старшего джедая. — Падме, пожалуйста. Хочешь, я уйду? — Нн-нет. Прости, Эни, — она подавилась всхлипом, прежде чем оторвать ладони от заплаканных, припухших век и продолжить, прерываясь на судорожные вздохи. Крупные слезы катились по прелестному лицу, оставляя соляные ожоги на любящем сердце, — я просто беспокоилась. Шив Палпатин — опасный человек, даже если ты не веришь мне. Вчера он сказал, что хочет тебя видеть, что ты ему как «родной племянник». И что я тоже могу в любой момент рассчитывать на его «семейную поддержку». Он продвинул один из моих проектов, ничего не попросив взамен. — Я не понимаю, почему ты говоришь об этом, как о какой-то трагедии?! — возмущение, протест выстраданной свободы бурлил незатухающим вулканом. Хуже чем, когда Кеноби затыкал ему рот своим: «Я знаю лучше, потому что я твой мастер.» Плачь - не способ заставить его молчать! Но рыцарь не хотел расстраивать жену. Ни секунды своего существования. И это делало Героя без страха и упрёка абсолютно беспомощным. Они же так редко виделись! Отзвук счастья, с горьким эхом неизбежного прощания. — Потому что, Эни, в моём мире, в мире политики, нет ничего хуже бескорыстной дружбы. Если тебе не озвучивают цену услуги, значит, она заведомо бесценна, — печальным голосом молвила экс-королева. Её взгляд испытывающ и глубок. Сила сгустилась вокруг, но Избранный не знал, о чём она хотела предупредить. Ложь или правда? — И? — Долги, за которые не расплатиться ни влиянием, ни кредитами, платят жизнью. Это знает каждый аристократ с Набу, если не во всей галактике. Юноша рассмеялся: — Тогда меня уже купили. С потрохами и гарантией. И хотя любимая ответила робкой улыбкой, потянувшись к чашечке остывшего зефирного кафа, шутка прозвучала не смешно.