My Yakuza Boyfriend

Какаши не знал, что сказать. Он думал, что Ирука знает о нём всё: он определённо вёл себя именно так, будто знал. Без сомнения, учитель, превратившийся в якудза, использовал наблюдение и исследования в пользу одним, за счёт вреда другим. Всё время, что они были вместе, Ирука вёл себя хладнокровно, более сдержанно, чем следовало бы в таком юном возрасте или для такого ограниченного опыта. Его тёмные опасные глаза проклинали Какаши так же, как и его красивые татуировки; шрамы на его лице и спине затягивали Какаши прямо в глубины ада. Он действительно не так уж часто оглядывался назад... к тому, кем он был раньше. Думать о семи годах службы в полиции было бесполезно. Какаши ощущал все свои двадцать пять лет – молодым, как Ирука и одновременно дряхлым стариком. Пока он смотрел на другого мужчину, который разглядывал его так, словно это была вечеринка с ночёвкой, а не изменяющая жизнь сцена исповеди, Какаши был поражён тем, как Ирука, казалось, удивлял его при каждом возможном случае, в том числе и сейчас. Он хотел сделать то же самое. На этот раз Какаши хотел удивить Ируку Умино… босса якудза, бывшего сэнсея, преступника из колонии для несовершеннолетних. — В старших классах я был хулиганом, — неожиданно признался он, глядя на исполосованное шрамом лицо Ируки. Приятное удивление расплылось по его венам, когда Ирука чуть не вскочил с кровати в ответ на сказанное. Мужчина выглядел немного старше своего возраста, изучая фигуру Какаши, будто мог заметить застарелое бунтарство. Его улыбка была широкой и озорной, когда он призывал Какаши продолжать: — Расскажи мне об этом. Боже, он… он действительно хочет знать. Сидя на краешке кровати, Какаши пожал плечами и небрежно махнул рукой в пустоту. — Ну, знаешь, как обычно бывает, — объяснил он, чувствуя, как внутри поднимается смущение. — Я прогуливал занятия. Много времени проводил на крыше, читая книги, – он помолчал, вспоминая, как много раз Майто Гай заставал его дремлющим на солнце, с томиком эротической литературы на лице. Вспомнив ещё одну знакомую сцену из времён своей юности, он добавил мгновением спустя. – Я много дрался. Улыбка Ируки превратилась в дерзкое восхищение. — Я в этом и не сомневался. Дай угадаю, – задумался якудза, его глаза устремились Какаши с невероятной интенсивностью. – Ты потерял девственность со школьной медсестрой. Глаза Какаши расширились, а по щекам разлился румянец. Довольный тем, что его вывод оказался верным, Ирука снова опустился на кровать, слегка приподнявшись на локтях. Он понимающе посмотрел на Какаши и заметил: — Держу пари, Гай бросал тебе вызов всё время, но ты всегда вёл себя круто, будто вы двое вовсе не были друзьями. Какаши поморщился. Он меня и там достал. — Но настоящий вопрос не о старшей школе, — сказал Ирука, его голос был ровным, но звучал всё резче, как будто он подошёл к тому, что всегда хотел узнать. — Каково это — быть полицейским? Каким ты был? Физическая боль от этого вопроса была тревожной: казалось, что Ирука перерезал ему горло, как телохранителю в стрип-клубе Акацуки. Не в состоянии ответить сразу, Какаши потерял секунду на то, чтобы успокоить дыхание, сердце и расслабить мышцы — всё, что яростно пришло в движение, перейдя от режима спокойствия мгновение назад. Но Ирука был терпелив, как учитель, ожидающий ответа ученика: он просто наблюдал, как Какаши медленно настраивался на ответ. – Мне нравилось, – сумел сказать он. Воспоминания его фотографической памяти мелькали, как сегментированные кадры из фильма в телевизоре, щёлкая в мозгу. Были миссии по спасению кошек, вытаскиванию пушистых полосатых зверей с деревьев; были пожары в квартирах, где он вытаскивал детей из чёрного дыма; были ситуации с заложниками, в которых Какаши сделал последний выстрел, положив конец противостоянию и спасая бесчисленное количество жизней; были раскрытые ограбления, убийцы, привлечённые к ответственности и прекратившейся серийные убийства. Он мог представить себе, как Тензо за два года службы в полиции смотрел на Какаши с надеждой, благоговением и удивлением. Была поздняя вечерняя смена, когда Тензо, все ещё форме, встретил Какаши в раздевалке, и объяснил, что бытность полицейским делает его тем, кем он не хочет и не может больше быть, и он так сожалеет, сэмпай, но я ухожу в отставку и думаю, что открою частное детективное агентство, как думаете? Как думаете, я добьюсь успеха...? Такое же странное чувство возникало у него внутри, когда он вспомнил свой первый год на службе, когда их с Обито послали заброшенное здание искать кого-то, нападающего на прохожих. Им обоим было по восемнадцать, молодые, зелёные; они всё ещё боролись за первенство, Какаши действовал превыше их дружбы, а Обито был угрюм и стремился ко всеобщему признанию. Сальные волосы наркомана вылетели из тени, как Банши [1], и Какаши заслонил Обито от острого ножа, который резанул его по лицу, скользнув по глазному яблоку. Несколько секунд, когда Обито осознал, что Какаши на самом деле ценил его — они были такими же уродливым, горячими и кровоточащими, как и его рана, — но не прошло и десяти минут, как Обито получил свою собственную ужасную рану, которая разрушила дружбу между ними, что скрывалась под поверхностью. Принудительное дежурство Обито в качестве офицера-инвалида и его последующее «пошёл к черту – я ухожу» произошли в худшее для Какаши время. Он все ещё помнил, как балансировал на пятках, наблюдая восход солнца на балконе, не спал ни секунды, его мозг гудел от обезболивающих, а печень с трудом фильтровала крепкий алкоголь. Он ни на кого не опирался, отталкивал мольбы Рин, Гая и других. Но он вернулся. Он снова служил. Он отсёк от себя жалкие сентиментальные части. Он работал с Итачи Учихой — словил вместо него пулю — арестовывал и убивал преступников вместе с ним. Он работал с Рин то тут, то там. Её взгляд следил за ним за беспокойством, даже когда у них не было совместных заданий. Она до сих пор поддерживала связь с Обито, пытаясь утешить его, сохранить в целости и сохранности. С Какаши о том, что пошло не так, как надо, о том, как для Обито всё стало ещё хуже, когда он был более увлечённым и страстным из них двоих, что он должен был стать шефом полиции в один прекрасный день, а не Какаши, который взлетел по служебной лестнице, несмотря на свой полуслепой глаз, проданную душу и охладевшее сердце, она говорила мало. Восемь месяцев назад они с Рин были на обычном вызове и наткнулись на Обито. С Какаши они сразу же начали спорить. Очевидно, Рин отчаянно пыталась уберечь Обито от потерь, но их друг стал ещё более далёким, как от неё, так и от всего мира. Тогда в темноте переулка, он разглагольствовал о том, как уничтожит полицию — и все существующие семьи якудза — и перепишет историю города, может, даже человечества — и всё снова будет хорошо, всё будет отлично, они будут в порядке. Какаши сказал: – Я понимаю тебя. Тебе нужна психологическая оценка, — как будто сам он не нуждался в психологической оценке. Обито вытащил пистолет. Рин ахнула. Какаши направил свой «Глок» на бывшего друга. Он выстрелил первым, пытаясь поступить правильно. Это было неправильно. Рин отскочила в сторону; пуля попала ей в горло. Наполовину изувеченное лицо Обито побледнело от ужаса; он сбежал, а Какаши кинулся к Рин. Эти слова на её губах — что она говорила? Что она могла сказать? Могли… могли ли её слова улучшить ситуацию? Объяснили бы, что Обито обезумел? Помогли бы Какаши сообразить, что делать дальше, когда она умерла, а их бывший напарник где-то там погрузил свою душу во мрак? Нельзя было отрицать – он убил своего напарника перекрёстным огнём. Он не сказал, что Обито тоже был там. Его мир был радиомолчанием в течение нескольких месяцев, пока он наблюдал восходы и закаты, восходы и закаты, восходы и закаты. Было спиртное, но никаких таблеток, только не они. Он мало ел. Но потом снова начал тренироваться — в одиночку, разумеется. Он размышлял о том, что делает оружие, на что оно годится. Он смотрел на свои пистолеты каждый день и каждую ночь. Издалека Ирука Умино выглядел интересно. Его силуэт был ровным, чёрным, чётким, безупречным. Он разговаривал со светловолосым молодым человеком с явным интересом, остановив свою машину посреди улицы и подъехав к тротуару. Босс якудза уже наполовину высунулся из окна, почти ругая юношу, и уделяя ему пристальное внимание… Ах, его внимательность заинтриговала Какаши. Сможет ли кто-нибудь смотреть так на меня? … прямо сейчас Ирука смотрел на Какаши, вскинув тёмные брови, влажными чёрными глазами. — Прости, – пробормотал Какаши. Он отключился, раздавленный воспоминанием. Смущение преследовало его сквозь стыд прошлого, и в конце концов он не смог ответить на встревоженный взгляд Ируки. Он не знал, что ответить, когда Ирука положил свою ладонь на колено Какаши. Горло сжалось так, что он почувствовал удушье, Какаши уставился в пол, желая хоть как-то избежать этого ужасного момента. Это было предсказуемо, но все же неожиданно, когда Ирука заключил Какаши в нежные, но всеохватывающие объятия. Хотя он мог бы надавить на Какаши, чтобы получить больше информации о его годах в полиции, об Обито и Рин, но вместо этого Ирука полностью отступил. Он, похоже, понял, что некоторые секреты должны быть раскрыты более органично, и что дальнейшее давление на Какаши может сломить его. Вместо того, чтобы поддерживать свою репутацию, Ирука утешал Какаши, освобождая его от кошмарных воспоминаний о последних семи годах и странных ужасах, которые он видел. Но, пока Какаши был уязвим — Ирука был безжалостен, впиваясь в него когтями, как пантера, которой он мог бы быть. — Ты назвал меня шлюхой, — внезапно сказал мужчина на ухо Какаши, его ярость была ледяной и жгучей. Какаши не мог удержаться от напряжения всего тела разом. Поняв, что попал в ловушку Ируки, он инстинктивно держался совершенно неподвижно. Было весьма трудно игнорировать мгновенно вспыхнувшее в голове сравнение с безвольным животным, обмякшим в пасти злобного хищника. Конечно, он снова поднял бы этот вопрос. Это худшее, что он мог сказать. … я намеренно ударил туда, где было больнее всего. Дерьмо. … голос Ируки был резким и колким, словно осколки разбитого стекла. — Заешь, почему обо мне так говорят? Заставив себя ответить, Какаши покачал головой. Он просто не мог признаться вслух в том, что слышал, что, как ему казалось, он знал сам. Вместо этого… он попытался вспомнить, что Ирука на самом деле был не таким смертоносным, как он представлял… Но опять же… Ирука убил, по меньшей мере, двух человек за последний месяц. — Я не понимал правил, — выдохнул учитель-якудза, смертоносный и мрачный, в серебристые волосы Какаши. Его губы пробежались по чужой коже, когда он издал горький смешок. — Она была мила со мной, а я просто хотел внимания, — Какаши помнил об этой женщине, секс-работнице, в компании которой был замечен Ирука, а его лицо находилось между её бёдер. — А Мизуки — я был так глуп — думал, что мы друзья. Мы с ним ровесники, так что это было похоже на то, чего у меня никогда не было, вроде школьного увлечения, но ты же видел последствия, верно? Какаши обнаружил, что двигается, не думая: его рука легла на спину Ируки, на шрам. Пока он отсутствовал, швы, должно быть, сняли. Во время их секса прошедшим вечером, Какаши не мог увидеть пейзаж татуировок на спине Ируки или его затянувшуюся рану… Теперь он хотел её увидеть. Отчаянно. Но Ирука ещё не закончил говорить. Его голос внезапно стал ниже, холоднее, хрупче. — Ты назвал меня шлюхой, Какаши. Его имя было произнесено с той же силой, что и нож, воткнутый в лицо Какаши много лет назад. Ирука продолжал голосом, полным обжигающего мороза, таким холодным: — Почему? Неужели, ты думаешь, что я раздвигаю ноги для любого, кто скажет мне сладкое слово? Какаши посмотрел на свою ладонь на пиджаке Ируки. Он видел, как дрожат его пальцы. В голосе и руки звучала леденящая сталь, когда он безжалостно заявил: — Я хотел их… и они были со мной. Я был глуп, что влюбился, но никогда и никому в жизни не позволял взять меня. Смысл был прямо на поверхности, маяча на периферийном зрении Какаши, как призрак, проходящий сквозь стены. Неужели он… никогда… ни с кем не был снизу… до меня? Внезапно, между ними появилась пространство, и Ирука уставился на него с расстояния нескольких дюймов. Его глаза уже не просто слезились, крупные капли слёз текли по его пересечённым шрамом щекам. Но выражение его лица было фантастически контрастным, полным ярости, разочарования и болезненным гордости. — Ты, наверное, думаешь, что Котецу и Изумо трахали меня по очереди. Не успел Какаши и глазом моргнуть, как Ирука уже качал головой, скривив губы в отвращении. — Они все так делают, представляют, как двое моих телохранителей трахают меня одновременно. Затем его глаза сузились, ладонь Ируки крепко сжала щёку Какаши, ту самую, с ужасным шрамом. Его голос был на удивление жёстким, даже, когда выражение лица было мягким и печальным. — Поэтому я спал со своими друзьями. И знаешь, что? По крайней мере, после этого они не ударили меня ножом в спину. Какаши, как наяву увидел Котецу и Изумо, их отчаянную попытку ворваться в кабинет Ируки после того, как Какаши был уволен, а Ирука сосредоточился на своём пистолете, сидя под столом. Он видел их в «Бродячих Кошечках», возле «Феникса» и «Весны Юности». По общему признанию… он думал о том, как они берут Ируку, якудза между телохранителями. Но теперь он понял, что Ируке не нужно было вдаваться в подробности, что он действительно неправ — как и все остальные тоже. Ирука Умино был полон страха, но он и сеял страх. Он был человеком, непредназначенным для этой профессии, но теперь, когда он был здесь, то заполнил сломанные части себя огнём, пеплом и страстью. Какаши поцеловал Ируку. Это был один из немногих раз, когда он был инициатором поцелуя. Он был осторожен, в отличие ото всех предыдущих. Ирука был жёстким, твёрдым, непреклонным — всего на секунду, и ещё одну, — прежде чем он растаял в объятиях Какаши, всхлипнув и вздохнув в поцелуй, его напряжение растворилось в тишине спальни. Когда Ирука, наконец, поднял дрожащий взгляд, Какаши тихо сказал: — Прости, мне не следовало этого говорить… я хотел причинить тебе боль. Как и всегда удивительно, что Ирука не отвергал Какаши и не молчал в ответ, и то и другое Какаши мог сделать и сам, если бы оказался в подобной ситуации. Вместо этого плечо Ируки съехало ещё ниже. Он наклонился к Какаши, закрыв глаза и уткнувшись под голову почти скопировав свою позу, какую принял после увиденного кошмара. Он почти беззвучно, как мальчик с разбитым сердцем, смиренно признал: – Ты причинил мне боль. Какаши собрал всё своё мужество и несколько раз поцеловал Ируку в щёку, медленно заставляя посмотреть на себя. Слёзы все ещё грозили сорваться с густых ресниц, но Ирука храбро держал себя в руках. Они смотрели друг на друга, казалось, целую вечность и один день – но, скорее всего, лишь несколько наполненных эмоциями секунд. Устроив якудза на своих коленях, Какаши смахнул влагу с пересечённого шрамом лица Ируки, искренне предложив и снова думая о едва упомянутом генеральном плане Ируки: — А теперь — как нам спасти твоих учеников из лап Акацуки? Лицо Ируки потемнело, когда сострадание и интеллект подавили последние остатки эмоционального смятения. — Их зовут Наруто и Саске.