Девушка за соседней дверью

После того дня мы с Минджи заметно отдалились. Ещё некоторое время девочка как прежде заходила к нам, мы ходили в магазин, разговаривали. Казалось, ничего не поменялось, но я чувствовала образовавшуюся между нами неловкость. Постепенно звонки в нашу дверь стали раздаваться реже и реже. Минджи было неловко, и её нельзя было за это винить. Я не знала, как можно что-то изменить, и оставила всё, как было. В конце концов, может быть, так будет лучше. Иногда я задумывалась о тех видео на ноутбуке и о Ёнджи. Не знаю точно, узнала ли девушка о том, что произошло, но с того раза «ночные концерты» больше не повторялись. Наверное, узнала. Потому что чем ещё было можно объяснить их внезапное прекращение, я не знала. Чем больше я вспоминала детали того вечера, тем больше утверждалась во мнении, что Ёнджи могла быть знакома с кем-то из той компании. Как обычно ведут себя девушки, если их зажимают в тёмном переулке? Кричат? Зовут на помощь? Но Ёнджи не делала ничего из этого. Я не разобрала, о чём они тогда говорили, но ведь это был именно разговор? Это были не фразы типа «пожалуйста, не надо», стандартные в такой ситуации. Если предположить, что она знала кого-то из этой шайки, то также вполне можно предположить, что кто-то из них знает, где она живёт. Да и в любом случае, как-то ведь она оказалась дома после той ночи. Добралась сама или ей помогли? Я допускала, что мои доводы притянуты за уши, но решила, что с Ёнджи в любом случае лучше быть осторожнее. Помнит она меня или нет. Время шло. Один понедельник сменялся другим, но вокруг меня словно всё застыло. Каждый день был похож на предыдущий. С исчезновением Минджи стало только хуже. Всё было до боли предсказуемо, но, вместе с тем, я мучилась от неопределённости и не знала, что будет дальше. Меня словно утягивало в глубокую яму. Я стояла на самом краю. Земля уже скатывалась вниз под моими ногами, но я, забыв об опасности, с болезненным любопытством заглядывала в чернеющую там глубину. На самом деле мне никогда не нравился ни университет, где я училась, ни моя специальность. Я узнала, что буду учиться в Корё, в средней школе. Мне сообщил об этом отец. Произошло всё до смешного буднично. Я тогда рассказывала родителям о том, что моя одноклассница Юми, получила стипендию и сможет без экзаменов поступить в Сонхву*. Мы не были близки, но меня всегда поражала увлечённость Юми. На неё невозможно было смотреть без восхищения. Когда Юми начинала петь, она вся светилась. Это видели все, даже те, кто от музыки был бесконечно далёк. У меня не было особых склонностей, но мне всегда хотелось стать такой же. Хотелось делать что-то особенное и так же светиться. И тогда я сказала об этом родителям. А отец ответил, что я закончу тот же вуз, что и он, и буду финансовым аналитиком. До сих пор помню тот день. Никогда до этого и никогда после я не ругалась с родителями так сильно. Я ещё долго уговаривала их, кричала, плакала, пыталась настаивать на своём, но в итоге через четыре года поступила в Корё. Я думала, что буду ненавидеть университет и эту специальность, но на деле ничего не чувствовала. Мне не было интересно, но не было и скучно. Сейчас эта ситуация с университетом уже не казалась такой ужасной. Не было ничего страшного в том, чтобы учиться именно в Корё. Не было ничего страшного в том, чтобы быть финансовым аналитиком. Если у меня не было уникальных талантов, если мне было всё равно, куда идти, то почему бы и не это? Я не смогла простить родителям только одного — осознания того, что они вольны распоряжаться моей жизнью, как им только угодно. Теперь же, как это ни парадоксально, я вдруг поняла, что начинаю жалеть о том, что больше не могу там учиться. Прежде негласный одобренный родителями план всегда висел у меня перед глазами. Я знала, что будет завтра, через месяц, через год. Однако с утратой этого плана всё в одночасье стало зыбким и неясным. Происходящее ощущалось как затишье перед бурей. Мы с матерью не поднимали эту тему, но мне нужно было думать о том, что я буду делать дальше. Я не смогу вечно жить за счёт родителей. Мне хотелось уехать из этого района как можно скорее. Рано или поздно нужно будет устроиться на работу. Но где я смогу работать без образования? Прежде мне могли бы помочь связи отца. Но какую силу они имеют теперь, когда он потерял всё? Эти мысли давили на меня. Я избегала их, как могла, но, стоило мне остаться одной, как они приходили в голову. Всё чаще и чаще я чувствовала, что мне тяжело долго находиться в квартире. Одно дело сидеть дома, если у тебя есть и поводы, и возможность выйти, но совсем другое, если этого всего нет. Стены давили на меня, но и на улице не становилось лучше. Хотя, по правде говоря, последнее время я там почти не бывала. Более-менее далеко я отлучалась лишь один раз, когда покупала новый телефон на смену тому, который потеряла вместе с сумкой в день нападения. Есть люди, которые привязываются к окружению, а есть те, для кого важны места. Первым переезд даётся куда проще. Я же принадлежала ко вторым. Мне всегда было тяжело расставаться с вещами и привычной обстановкой, но теперь было в сто раз сложнее. До сих пор у меня словно был своеобразный период адаптации. С самого нашего переезда события шли одно за другим. Отъезд отца. Заявление об академическом отпуске. Попытки освоиться на новом месте. Первая работа. Тот вечер и попытки убежать от Тэхёна. Кисок и Мино. Поиск работы. Встречи с Минджи. Наконец, этот случай с ноутбуком. Но сейчас вся эта карусель вдруг остановилась. Не происходило ровным счётом ничего, и именно в этот момент, когда я остановилась на месте и обернулась, неожиданно ко мне пришло осознание, что домой мы уже не вернёмся. Пускай и запоздалое, оно было не менее горьким. Я стала чаще вспоминать нашу прежнюю жизнь. У нас было два дома. Квартира в центре Сеула, где мы жили постоянно, и дом расположенный загородом. Несмотря на то, что в том, втором доме мы бывали нечасто, вспоминался почему-то именно он. Когда мы приезжали туда, все проблемы отступали. Тот дом чудесным образом менял даже родителей: мать делал спокойнее и жизнерадостней, а отца заставлял забыть о делах и вечно звонящем телефоне. Он был просторным и светлым. Там всегда было тепло и солнечно. Выйдя на улицу и пройдя буквально метров пятьдесят, можно было дойти до небольшой горной речушки. Я полюбила её с первого взгляда. Она казалась живой, забавно журчала и вечно колола босые ступни холодными мелкими камешками. Там росли деревья. Настоящие, не такие как в городе. Я не разговаривала с родителями об этом доме. Возможно, это глупо, но связанные с ним воспоминания виделись мне настолько личными, настолько дорогими, что казалось, произнеси я это вслух, они могли пострадать, рассыпаться, как распадается древний манускрипт от соприкосновения с воздухом. Кому принадлежит этот дом теперь? Кто приезжает туда? Когда я думала о нём, на глаза наворачивалась слёзы, и я старалась скорее занять себя чем-нибудь. Чем угодно, лишь бы не вспоминать. Если меня наш переезд менял в худшую сторону, то на матери он, наоборот сказался хорошо. Она родилась в богатой семье и получила блестящее образование, но не работала по специальности и дня, полностью посвятив себя дому. Теперь же я с удивлением замечала, что она словно расцвела. Неблагоприятные обстоятельства укрепили её и проявили все лучшие черты её характера. Ей тоже было нелегко, но она стала спокойнее и даже как-то… счастливее? Это преображение натолкнуло меня на смутную догадку. Не чувствовала ли она себя на протяжении многих лет брака с моим отцом так же, как я сейчас? Я всегда воспринимала то, что мать не работает и всё время уделяет семье, как данность. Прежде, мне не приходило в голову спросить, была ли она довольна той жизнью, которую вела. В начале ноября отец впервые приехал нас навестить. Его выражение лица, его манера держать себя — ничто не изменилось. Только на висках появились седые пряди. Он всегда так следил за собой. Откуда они взялись? Я с болью смотрела на них и не знала, как мне себя вести с отцом. Прежде мне казалось, что, когда я встречу его, я буду холодной и сдержанной. Казалось, что покажу ему, как он задел нас. Но, увидев его, я не смогла себя заставить. Всё что мне удалось сделать, это сдержать слёзы после его: —Здравствуй, дочка… Мы поужинали вместе. Отец приехал совсем ненадолго. Я настолько отвыкла от него, что в его присутствии на нашей кухоньке, и без того маленькой, стало невыносимо тесно. Весь ужин он рассказывал о себе, о дяде Кане и о том, как сильно тот ему помогает, напомнил нам о том, что всё ещё нужно охранять осторожность. А после передал матери деньги (он так и не сказал, откуда они взялись), неловко погладил меня по голове и ушёл. Остаток вечера мы с матерью провели в молчании. За то время, что отца не было, мы настолько привыкли жить одни, что почти перестали ощущать его отсутствие. И вот теперь, появившись на несколько часов и снова пропав, он словно забрал что-то с собой. Однако вместе с горечью, которую отец оставил, я вдруг почувствовала в себе и силы двигаться дальше. Он всегда был настолько убеждён в том, что всё получится, что и у других не оставалось возможности усомниться в этом. Раньше я нередко обижалась на отца, была зла на то, что он уделяет больше внимания бумагам и деловым партнёрам, чем нам с матерью, но именно рядом с ним я всегда была уверенна в будущем. Я знала, что до тех пор, пока отец рядом, ничего по-настоящему плохого не случится. Тех двух часов, которые он провёл с нами, было достаточно, чтобы я об этом вспомнила. Была ли хоть одна из моих проблем нерешаемой? Нет, не была. Я больше не буду отступать. Я не могла вернуть свою прежнюю жизнь, но я могла создать новую. Начать я решила с того, что восстановлю отношения с Минджи. Когда отец ушёл от нас, было уже поздно, поэтому мне пришлось отложить это на следующий день. Тем не менее и на следующий день, во вторник, ничего не получалось. Я не стала «ловить» Минджи с утра, а решила дождаться вечера и встретиться с ней в те несколько часов, которые она проведёт дома, прежде чем отправиться к маминой подруге. Плохая звукоизоляция была мне хорошим помощником. Даже не выходя из квартиры каждые пять минут, я прекрасно знала, что происходит в коридоре. Однако Минджи всё не возвращалась. Это было странно, но даже когда часы пробили шесть, девочка не пришла. Когда маленькая стрелка указала на восемь, я поняла, что сегодня Минджи уже не вернётся. Я чувствовала беспокойство. Прежде такого не случалось. Даже если предположить, что Минджи ушла к тётушке Чон раньше, чем обычно, она в любом случае должна была зайти домой. Как минимум за тем, чтобы взять сменную одежду и учебники на следующий день. Вероятность же того, что она заходила, но я её не услышала, была почти минимальной. Всё-таки я полдня специально просидела на кухне, чтобы не пропустить её приход. Около десяти в коридоре раздались торопливые шаги. Удивлённо покосившись на дверь, я поднялась на ноги. Для матери ещё слишком рано. Она должна была вернуться только через час-два. Кто-то прошёл мимо нашей двери к соседней. Последней по коридору. Торопливо скинув цепочку, я распахнула дверь. —Минджи! Я успела вовремя. Девочка уже набрала код и собиралась войти в квартиру, когда услышала мой голос. Она обернулась так резко, что одна из кос хлестнула её по щеке. Глаза Минджи лихорадочно блестели, а на щеках горел румянец, словно до квартиры она бежала. –Онни, — её голос звучал как-то не так. –Минджи, что случилось? — я переступила порог и поспешила к девочке. Босые ступни обожгло холодом, но я была так взволнованна, что почти не придала этому значения. –Маму увезли в больницу, — девочка отвела взгляд и на долю секунды замерла, смотря прямо перед собой. –Мне нужно сообщить сестре. Не взглянув на меня, Минджи зашла в квартиру. Дверь осталась открытой, и я восприняла это как разрешение, неуверенно двинувшись следом. Минджи же словно не замечала этого. Торопливо скинув обувь, девочка скользнула в одну из комнат. Соляным столбом застыв на пороге, я нерешительно следила за ней взглядом. Расстегнув молнию школьной юбки, Минджи отбросила вещь в сторону и, схватив лежащие на кровати брюки, быстро натянула их. Всё это она проделала, не снимая с плеч верхней одежды. –Ты уже звонила Ёнджи? — наконец выдавила я. Мой голос звучал неуверенно. Я чувствовала себя лишней, но не могла уйти, даже не предложив помощь. Вытащив из школьной сумки телефон, ключи и кошелёк Минджи переложила всё это в небольшую сумку и направилась в прихожую. Её лицо практически ничего не выражало, и, если бы не застывшее выражение глаз, я бы подумала, что всё в порядке. –Да. Ёнджи-онни на работе и не берёт трубку. Я пойду к ней сама. Я попыталась вспомнить, говорила ли Минджи о том, где работает её сестра, но так и не смогла. Потеснив меня, она снова начала натягивать ботинки. –А Ёнджи работает в… Девочка подняла на меня глаза и тут же снова опустила их, сосредотачиваясь на шнуровке: –В ночном клубе. Она потянулась за вторым ботинком, и я невольно отступила ещё на шаг назад, освобождая ей место. –Объясни мне всё по порядку. Ты ведь не собираешься идти к ней в клуб? –Я должна сообщить сестре. А потом мы вместе поедем в больницу, — на последних словах голос Минджи дрогнул, но девочка закусила губу и нахмурила брови, пытаясь подавить эмоции. Закончив с обувью, она выпрямила и в упор посмотрела на меня. Поняв, что мешаю ей, я вышла в коридор и, остановившись у самой двери, сложила руки на груди. Минджи быстро выскользнула из квартиры и захлопнула дверь. Девочка, не бросив на меня ни единого взгляда, закрыла квартиру и зашагала прочь. Прежде я никогда не видела её такой. Я была уверена, что сейчас наша соседка, всегда улыбчивая и вежливая, не станет меня даже слушать. –Минджи! Девочка рывком остановилась и с явной неохотой обернулась ко мне: –Да, онни? Если она думает, что суровый взгляд и нахмуренные брови испугают меня, то ошибается. –Дай мне две минуты. Я пойду с тобой.