Удачная рокировка

К вечеру поднялась метель. Путь до этого едва можно было назвать легким, а когда ветер в лицо, когда не видно ничего вокруг — что впереди, что по бокам, что вверху, когда порывы сильны настолько, что ноги отрываются от земли, – тем более. Нетрудно догадаться, что барон Ниорский и граф Алиерский брели рядом. Они спешились, понятное дело, время от времени поругивались, когда ноги проваливались куда-то, но больше молчали. Старались сохранять силы. Изидор усиленно размышлял: что делать. Он-то, понятно, пытался избавиться от этих двоих, сбежал из деревни, пошел не накатанным большаком, а едва заметной колеей, которая должна была привести его к другой деревне, а оттуда к небольшому городку, в котором он рассчитывал отоспаться, дойти до архива и даже попробовать надеть что-то кроме балахона и сандалий. Но, кажется, с колеей он просчитался: что у них было под ногами, подходило на неплохо слежавшийся снег, но никак не на дороги, по которым летом ходят каждый день, а зимой несколько раз в месяц. Следовало останавливаться. Сопротивляться метели значило полностью обессилеть и замерзнуть куда быстрее. Устроиться на ночлег — следовало как-то позаботиться о лошадях, но даже днем, когда еще можно было разглядеть небо и окрестности по крайней мере на пятьдесят шагов вокруг, ничего не находилось, где можно было бы укрыть их. Разумеется, Тальвинн знал немало способов оглядеться, даже когда на зрение рассчитывать не приходилось, и даже защитить себя и спутников. Изидору бы остановиться, сосредоточиться, обратиться к знаниям и возможностям Тальвинна — но как раскрываться перед Ниором и Алиером? Насколько Изидор знал и успел заметить, магическими способностями они не обладали, но отличить просто хорошего и удачливого колдуна от выдающегося все же могли. А то, что мог проделать Изидор, используя знания Тальвинна, превосходило даже выдающиеся способности. И даже если эти двое промолчали бы сейчас, то потом, отдохнув и задумавшись о прошедшем, могли задаться очень неудобными вопросами, которые оказались бы для Изидора опасными. Тем более сам щенок упорно молчал, отчего сбежал из дома, по каким конкретным причинам не желал терпеть этих двоих рядом и что именно они о нем знали. Изидор едва не ударился лбом о столб — каменный истукан высотой в полторы сажени, с гранями шириной в четыре ладони, на которых высечены не только гербы королевства, провинции и уезда, но и оберегающие символы. Столб стоял очень давно, провинция называлась иначе, а уезд перестал существовать очень давно. Если Изидор правильно помнил, то за этим столбом должны были начаться земли, на которых люди предпочитали жить, только если у них не было никакого выбора вообще. Беглые скрывались тут, чтобы затем перебраться в соседние земли; контрабандисты и носа не совали, потому что земли эти лежали очень в стороне от центральных трактов, на них ничего не росло, так что и скрыться, если что, не удалось бы. Где-то дальше на запад могли стоять хутора, потому что на земле там хоть что-то могло расти, а еще дальше в холмах кто-то умудрялся растить овец, но их шерсть годилась только на то, чтобы валять безнадежно грубый войлок. Изидор прижал руку к столбу — камень был обжигающе холоден и хранил крохотные остатки магии, неожиданно пробудившие знания, доставшиеся Изидору от Нарамы. Через некоторое время (по ощущениям часа три, но если верить Нараме, путь не мог занять больше трех четвертей часа, даже если брать в расчет метель и окоченевшие конечности) Изидор, Ниор и Алиер стояли перед высокими воротами некоего замка. Тальвинн, как ни старался, не мог вспомнить ничего подходящего. Память Нарамы показывала Изидору картинки внутренних помещений замка, какие-то лица, горы по другую сторону монастыря, а Тальвинн удивлялся: у него все не получалось опознать местность. А Изидор неожиданно затосковал: здесь ему было бы очень хорошо. Наверное. Если бы эти двое и отец оставили его в покое. Дверь рядом с воротами была закрыта, но не заперта. Словно кто-то должен был вернуться, и хранитель замка, зная, что в этих местах просто не может быть чужих людей, а самому ему тяжело дожидаться возвращающегося, отправился к себе, рассчитывая, что этот человек сам войдет, сам запрет дверь и будет дальше хозяйничать. Хотя, если судить по скрипу, который издали завесы, и по неподатливости двери, ею не пользовались добрый десяток лет. Ниор и Алиер не стали дожидаться, пока им откроют ворота, ввели лошадей через дверь — она только-только подошла, чтобы и лошади могли войти через нее, и Изидор закрыл дверь. Хотел было задвинуть засов, но неожиданно воспротивилось что-то, оставшееся от Нарамы. Нельзя, мол, а если какой-то еще заблудившийся путник придет? Пока кто-то дойдет из центрального зала — это при условии, что этот кто-то будет находиться именно там, да еще и прислушиваться к происходящему у ворот, заблудившийся путник замерзнет. Изидор проверил засовы, осмотрел ворота и пошел к замку. Отчего-то невозможно было избавиться от странного ощущения не раздвоенности даже — растроенности, что ли. Тальвинн чувствовал себя все неуютнее, Нарама — в нем смешивались страх и радость. Изидор — ему было тепло. Он хотел остаться тут. У двери в центральное здание Изидор остановился. Повернулся спиной к зданию, лицом к воротам. Над стеной было видно, как свирепствовала метель. Во дворе — ничего, ни снежинки, ни малейшего дуновения ветерка. Двор был удивительно чист, хотя звуки почти не распространялись, даже когда лошади цокали копытами по камням, слышно этого почти не было, и не раздавалось эхо. Створки ворот украшал герб, который все так же ничего не говорил Тальвинну, а Нарама упрямо молчал. По какой-то из трех причин Изидору было страшно входить внутрь. Правда, еще глупее ему казалось оставаться под открытым небом. Так что он собрался с духом и потянул за кольцо. Эта дверь открылась бесшумно, совершенно без усилий, словно только и ждала этого. Внутри горели факелы — ровным пламенем, совершенно не коптя, в большом канделябре в зале горели все свечи, да еще и на стенах светильники тоже. Иными словами, помещение было залито светом, причем Изидор даже замер, пораженный такой расточительностью. Тальвинн только и хмыкнул: он не видел в расточительности ничего зазорного, просто обратил внимание на то, что не бросилось в глаза неопытному мальчику — все это поддерживалось колдовством, причем чуждым ему. Только поэтому Тальвинн начал подозревать, что это за место. А Нарама молчал все так же упорно. Стол в зале был застелен льняной скатертью, старательно, но не очень успешно выбеленной. Она была далека от изделий столичных мастерских, но вышита с усердием, которое трудно не заметить. Как если бы несколько десятков монахинь какого-нибудь закрытого ордена возились с ней несколько месяцев. Посуда, правда, стояла в шкафах. – Здравствуй, – раздалось за спиной Изидора. Он резко развернулся к человеку, которому навскидку дал бы лет двадцать пять. Этот человек неодобрительно посмотрел на посох, который Изидор держал наперевес, и покачал головой. – Если ты обещаешь мне не избавляться особо извращенным способом, Патта, я оставлю его у двери, – произнес он. Патта согласно склонил голову и отступил в сторону. Изидор почти дошел до двери, когда он заговорил снова: – Не один, а сразу два, Нарама? Изидор пожал плечами. – Я сделал все, чтобы избавиться от этих тупиц в одном из городов, но они упорно нагоняли меня. – Как тебя упорно нагоняла мантия архиепископа? – мягко сострил Патта. Изидор обернулся к нему: Патта уже стоял у стола, смотрел на него с добродушной улыбкой, разглаживал скатерть. Нижняя рубаха под робой была сделана как бы не из того же льна, что и скатерть, кажется, и вышивкой украшена. Получается, что это вовсе не монахини спасали себя от безделья, а сам Патта? Затем они мирно накрывали на стол. Патта рассказывал ему: такой урожай собрал, такие травы сажал, столько у него забрали купцы, заявляя, что платили не меньше, чем в столице. Изидор спросил о цене, а узнав, присвистнул: и правда не надурили. – Отчего они должны? – удивился Патта. Изидор замер, вгляделся в его глаза — блеклые, выцветшие, давно уже не зеленые. А лицо было все тем же, каким его помнил Нарама. И улыбка — мягкой, доброй, не содержащей ни капли обиды, которой отчего-то ждал Нарама. Он подошел, уткнулся плечом в плечо Патты и отстранился. Тот совсем легко коснулся его руки. – Ты все же вернулся, – прошептал он. И они тут же отошли к разным концам стола, потому что к залу приближались звуки шагов барона Ниорского и графа Алиерского. После пышных приветствий, еще более витиеватых благодарственных слов Ниор и Алиер решили, что в достаточной мере выразили свою радость от почти неизбежной возможности замерзнуть в метели посередине пути между Никуда и Нигде. Патта согласно покивал; он, казалось, не вслушивался в то, что ему говорили, предложил усаживаться, сказал, что сейчас принесет ужин. – Я помогу, – тут же встрял Изидор. Патта посмотрел на него не без удивления. Наверное, было отчего: в ордене, к которому относились он и когда-то Нарама, все считались равными. Много позже, когда Нарама добивался епископской тиары, он тщательно следил за тем, чтобы не давать никому забыть о своем величии. Это стремление, кажется, зародилось еще здесь, в этом всеми, в том числе и Небесным Господином забытом монастыре. Изидор вспыхнул, едва не обиделся, с трудом прикусил язык, чтобы не огрызнуться, надулся, но все же пошел за Паттой. Ужин был неожиданно хорош — обилен, вкусен, сытен, хотя не содержал ни мяса, ни, понятное дело, рыбы. Барон Ниорский и граф Алиерский еле собрали сил, чтобы начать трапезу, а затем, обретя достаточно сил, принялись сметать все, до чего могли дотянуться. Патта и Изидор отщипывали кусок за куском от пирога, обсуждали церковное начальство в столице, в провинции, новые книги, которые Патта хотел бы заполучить в библиотеку, и те, которые он составил о травах и о духовных практиках. Изидор ограничивался восхищенными репликами и безобидными уточняющими вопросами, старался пить по возможности мало пива, предпочитая воду. Патта, привычно чуткий к чужим настроениям, первым заметил, что Ниор и Алиер уныло ковыряются в своих тарелках и прилагают все больше усилий, чтобы держать глаза открытыми. Он поднялся: – Позвольте показать вам комнаты, в которых можете отдохнуть после тяжелого пути. Алиер с Ниором переглянулись, повернулись к Изидору. Тот пожал плечами, всем видом говоря: отчего нет, тем более хозяин очень гостеприимный, наверняка позаботился с впечатляющим старанием о их удобстве. Ниор, кажется, порывался спросить что-то. Наверное: «С вами точно все будет в порядке, дорогой Изидор, не способный сам постоять за себя?» Единственным возможным ответом было отвернуться и сделать вид, что очень занят крайне сложным выбором — пирог с грибами или с голубикой. Шаги стихли в другой половине строения. Изидор посидел немного и начал убирать со стола. Немного запачканную скатерть он стряхнул, затем дотронулся до пятен от вина, пива и ягод. Заклинание, чтобы избавиться от них — проще некуда, если в тебе есть хоть капля колдовского дара, ты сможешь его освоить и пользоваться им всегда и в любом состоянии. Пятна и правда исчезли, когда Изидор применил его. Но вслед за ними стала исчезать и скатерть. Просто растворяться. Вскоре остался только стол с выскобленными добела досками. Изидор в задумчивости следил, как исчезает скатерть, поднял голову, осмотрелся. Крыша была крепкой, окна — надежными, за ними — ни ветра, ни снега, и от очага шло вполне естественное тепло. Чтобы проверить, прав он или нет, Изидор уронил глиняную миску на пол. В ней оставалось немного ячменной каши, и осколки разлетелись на добрых три шага. Он отошел подальше, отломил еще немного пирога и начал следить. Каша осталась лежать. Осколки миски — исчезли. Изидор убрал все, перемыл посуду, поставил ее сушиться, хотя что-то подсказывало ему: вскоре от нее останется только воздух. От всего замка, впрочем, тоже. Он коснулся ближайшего факела, и тот потух, за ним — остальные светильники, словно этого ждали. В зале, тем не менее, по-прежнему было светло, наверное, от снега снаружи. Изидор пошел искать место, где он будет ночевать. Или Патту. Патта обнаружился в небольшой библиотеке — Нарама помнил эту комнату, ею обычно пользовались для дополнительных уроков каллиграфии. Патта уже сидел за небольшим пюпитром, на котором были разложены листы, и старательно выводил буквы. – Они уже спят? – негромко спросил Изидор, оглядываясь. – В тепле и всевозможных удобствах. Куда гонит тебя недобрая сила? – ответил вопросом Патта. Его рука с пером замерла, сам он чуть повернул голову. Изидор подошел к нему, положил руки на плечи. – Недобрая не привела бы меня сюда, – тихо ответил он. – И приветствовала бы посох. Патта положил поверх его руки свою, прижался щекой. – Недобрая как раз могла вести тебя сюда, мой неугомонный. Изидор опустился перед ним на колени, провел пальцами по щеке. Разум говорил ему… что только не говорил ему разум. А кожа под руками была теплой, упругой, юношеской. И теплым же, благодарным был взгляд. И шелковистыми волосы. А до чего обжигали губы! Как только Патта увлек его за собой в комнатушку, которой пользовался как своей спальней, в библиотеке точно так же погасли все светильники. Впрочем, отражения лунного света от снега хватало, чтобы не споткнуться ни о что, найти кровать, опуститься самому и увлечь за собой Патту. Где-то в середине ночи он окликнул его по имени, от которого защемило в груди и обожгло слезами глаза — Нарама. Еще позже Патта спросил его, успешен ли он там, далеко. Изидор повернулся к нему, подложил руку под голову и усмехнулся. – Успешен, разумеется. Ты сомневался? Патта тихо засмеялся. – Ты спросишь, сделал ли успех меня счастливым? Патта повернулся к нему и покачал головой. – Если бы сделал, тебя не было бы здесь, Нарама, – мягко откликнулся он. – Хотя я вообще не понимаю, что привело тебя сюда. Изидор поднялся и положил голову ему на грудь. – Вина, Патта. Я, наверное, не должен был уходить. Либо, уйдя, должен был послать сюда гонцов, чтобы утвердить власть короны и церкви над вами и землями. Либо, не прислав, как-то иначе поддерживать вас. – Хвала Небесному Господину, что ты не сделал ничего из этого. Мы хорошо жили и даже с контрабандистами не воевали. Это — тихий угол, ненужный никому. Ни врагам короны, ни врагам церкви. Ни, к счастью, самой церкви. Изидор вскинул голову. – Наверное. Вы так и хранили те книги? Тогда хорошо, что никто не помнил о вас, а я старался забыть. Сюда не приехал никто, чтобы потребовать соблюдения новоустановленных обрядов. Ты наверняка бы воспротивился. – Он ласково погладил волосы Патты. – От этого места наверняка не оставили бы камня на камне. Патта ухватил его за руку, поцеловал ладонь. – Наверняка. Столица очень изменила тебя. Какое счастье, что не окончательно. Он спрашивал Нараму: как тот жил, что двигало им, куда его увлекали сердце и мысли. Изидор отвечал. Спрашивал о том, что происходило с Паттой. Тот рассказывал: приходилось отбивать набеги самых разных людей, иногда случалось, что приходили странные, чуждые силы, словно обережные символы на границах каких-то земель не могли сдерживать колдовство, становившееся самостоятельным. Так что стены монастыря подвергались нападкам. Но — редко. А вообще жизнь тут текла, как еще при Нараме — давным-давно, до того, как он отправился в провинцию, якобы чтобы искать образования, на самом деле — чтобы найти лестницу, способную привести его на самый верх. В этом монастыре огород находился все там же и росло на нем все то же. Деревья в саду старели, и их сменяли теми же сортами. Кажется, даже звери приходили к стенам все те же, либо их дети. И уж точно над этими землями вставало все то же солнце. – Так что ты не мог не вернуться сюда, Нарама, – завершил Патта. – Я должен был вернуться, – подтвердил Изидор. Много позже, засыпая, утомленный, Изидор держал Патту за руку. Хотя знал: это бесполезно. Утром он проснулся оттого, что комнату заливал солнечный свет. Кажется, метель закончилась, так что можно продолжать путь. Изидор спустился вниз, заглянул в кухню. Хмыкнул, обнаружив свежие, ароматно пахнувшие пироги. Пошел будить Ниора и Алиера. Те просыпались с трудом, а проснувшись, недоумевали и тут же хватались за мечи. Изидор, поджидая их, вышел во двор. На землю одна за другой опускались снежинки. Иными словами, не мешало убираться отсюда побыстрей. Он заглянул в конюшню, чтобы убедиться, что лошади отдохнули и сыты, обошел здания, добрался до сада, долго смотрел на старые яблони, груши и вишни. Некоторые деревья стояли с обломанными под весом снега ветвями, и ни одного молодого. Рядом с садом стояла небольшая часовенка, и в нее тоже заглянул Изидор, хотя неожиданно запротестовал Тальвинн. Издалека казалось, что с часовней все в порядке. Дверь открылась легко, и Изидор удивился тому, как светло внутри. Зайдя же, понял, отчего: крыша лежала на полу, причем явно она обвалилась давным-давно. Им хватило часа, чтобы поесть и собраться. – Следует убрать со стола? – подозрительно глядя на блюда, спросил Алиер. Ниор перевел на Изидора настороженный взгляд. – Нет нужды, – беспечно отозвался тот. Напоследок он побежал в библиотеку, чтобы прихватить пару книг, насчет которых не сомневался, что с ними будет все в порядке. Отдохнувшие лошади шагали по дороге все быстрей; Изидор положил посох на плечи. Он шагал, не оборачиваясь, подставляя лицо яркому полуденному солнцу, и старался не думать о том, что именно спасло их. Барон Ниор и граф Алиер тоже молчали, но, если Изидор правильно расшифровывал доносившиеся до него сзади звуки, оглядывались в попытках объяснить, с чем столкнулись ночью. Снега намело — до пояса. И все же вскоре они втроем вышли на дорогу, по которой без чрезмерных усилий смогли добраться до города. Охранник на воротах был охоч поболтать, пока Изидор расплачивался с ним, возмущался метелью, властвовавшей добрых три дня, а затем закончившейся внезапно, словно оборвавшейся. Спросил, где честные гости смогли ее переждать. – В руинах Эрмедисского монастыря, – хладнокровно ответил Изидор. Ниор и Алиер переглянулись, а затем начали сверлить взглядами его затылок. Охранник же неожиданно приутих. – Говорят, в тех руинах ни с кем никогда ничего не случается. Можно, говорят, рядом с волком спать, и он не тронет, – с неожиданным почтением произнес он. Изидор предпочел не заметить обращенного к нему вопроса: – Давно он, кстати, в руинах стоит? – Лет сорок, добрый странник. Охранник начал рассказывать: монастырь-де давным давно насчитывал даже и три тысячи братьев, а лет восемьдесят назад в нем оставались хорошо если двадцать. Еще там искали убежища грешники. Или — выгнанные из семей дети, что юноши, что девицы. Некоторые приходили беременными и искали помощи, знамо дело, детей оставляли в нем же. Кто-то потом уходил оттуда, кто-то выбирал остаться. Постепенно менялась погода, бывало то слишком жарко, то слишком холодно, вокруг замка, в котором оставалось все меньше монахов, почти не осталось растительности и очень редко добредали какие-нибудь животные. Но однажды убежища попросили разбойники, пришедшие откуда-то из-за границы. Что именно случилось, никто не знает, свидетелей-то не осталось. Предполагали разве что: позарились на утварь и книги, оставшиеся со времен относительной успешности, но в живых не оставили никого, ни монахов, ни их гостей. – Кто их хоронил? – спросил Изидор. – Так никто, добрый странник. Туда никто не отважился идти, даже когда пожар прекратился. – Охранник замялся, опустил голову, отвернулся. – Лет сорок, говоришь, – пробормотал Изидор. Патта вполне мог выглядеть именно так лет сорок назад. Изидор нашел место для ночлега, спрятал книги, переписанные Паттой, спрятал посох и отправился обратно в Эрмедисский монастырь. Ниор и Алиер, насколько он понял, нашли себе компанию, в которой вознамерились развлечься вечером, чтобы избавиться от щемящего чувства, навеянного рассказом охранника, так что не должны были увязаться за ним. Он добрался до монастыря ночью, но не пошел в него, а опустился на коленях перед ним. Нарама смотрел на разрушенные стены, обугленные ворота, прореху вместо двери, и молчал, собираясь с духом. Затем только, когда засветила луна, достал книгу, которую прихватил с собой, и начал читать. Он-то помнил стихи, но не хотел рисковать и сбиваться. И ему казалось: все вокруг притаилось – ветер, снег, животные где-то рядом, луна и та следила за ним внимательно. И один за одним с Нарамой прощались его давние знакомые, безмолвно благодарившие за то, что он все-таки вернулся. Ранним утром Изидор отважился зайти внутрь руин еще раз. Каким чудом было, что на одну ночь он и двое его соглядатаев, от которых никак не получалось избавиться, обрели тут защиту, кров и еду. Он не рискнул заглядывать внутрь зданий — а ну как обвалятся, но коснулся рукой двери и пошел обратно к городу. Вечером Ниор и Алиер разыскали его. – Дорогой, бесконечно добросердечный мой Изидор, – восклицал Алиер, сжимая его руку и прижимая к сердцу, – как велика ваша вера, чтобы позволить нам спастись от метели и позволить этим добрым и чистым душою людям проститься с живым миром! – Кроткий, сверхъестественно щедрый духом мой Изидор! – вторил ему Ниор. – Сколь широка ваша натура, что вы верою своею защитили нас и позволили избежать этой ужасной участи замерзнуть где-то посередине дороги! Изидор только закатывал глаза. А на улицу уже выкатывали бочки с пивом, коробейники орали один громче другого, предлагая праздничную сдобу, и в трактирах поблизости пьяные глотки дружно орали праздничные песни. – Отчего в этой душной корчме сидеть, любезные господа? – воскликнул Изидор, вскочил и потянул их на улицу. На ней как раз собрался небольшой оркестр и начал первый танцевальный мотив. – Ведь говорят же, что лучше нет, чем приветствовать третью звезду в кругу друзей верных! Так что будем следить за нею взглядом радостным. – Лучшая награда духу ищущему, – неожиданно серьезно ответил Алиер. – Если не получится обрести спокойствие, так укрепиться в уверенности, что путь под твоими ногами — верный, – подхватил Ниор. – Чтобы она сохранилась в сердце на тридцать лет, – закончил Изидор. Хмыкнул. Тряхнул головой и побежал в ближайший хоровод. Совсем немного осталось до смены лет, и Изидор не желал терзаться тем, до чего не мог дотянуться, что пока еще не понимал. Но одно его радовало: третья звезда светила ярко на чистом небе, так что печалиться не стоило ни в коем разе. Еще бы из этих двоих вытянуть, что они от него хотят, и новый год встречал бы куда радостнее.