«Снежные розы»

Мы поднялись на третий этаж как раз в тот момент, когда мама отперла дверь нашей бобровой хатки и проскакала в коридор гордой ланью. Я павлином прошествовала следом и начала разуваться, в то время как она со скоростью электровеника уже вешала в шкаф пальто, которое ей помог снять папа. Он, кстати, держался бодрячком, но явно еле сдерживался от привычной попытки заязвить на чем свет стоит московские пробки, а мне пришлось вместо того, чтобы быстренько кинуть на пол тапки и побежать мыть руки, неспешно изображать из себя леди. Да уж, весь этот цирк меня добьет… Правда, ни мне, ни маме наш высокородный гость раздеться не помог, что лишь подтвердило мои догадки о его принадлежности к секте Презирающих Средний Класс, однако внезапно случилось нечто неожиданное. Владислав вошел последним, почти бесшумно затворил дверь, осмотрелся в светлой узенькой прихожей и произнес: — Как у вас хорошо. У нас не так… Голос его потерял надменность и холодность, а с моськи лица сползло пофигистичное выражение, сменившееся — чем бы вы думали? Широкой, открытой, доброжелательной улыбкой! У него что, раздвоение личности? — А? — удивилась моя маман, настолько опешившая, что аж попытки впихнуть вешалку с пальто в шкаф приостановила. — Я заметил, что в вашем доме крайне уютно, — терпеливо повторил парень. — Ну да, — растерялась мама, явно такого не ожидавшая. Вот это номер. Значит, он всё же не такой, как она говорила? Впрочем, нет, он не такой, как она думала! Йи-ха, живем!!! Стоп, а мне-то что делать? Стою как дура и молчу. Смотрю на маму. Она смотрит на гостя. А гость в наглую разглядывает прихожую и коридор, не замечая всеобщего замешательства. Спас положение батя. Он ухмыльнулся и сказал: — Добро пожаловать. — Благодарю, — сверкнул идеально белыми зубами парень и протопал в комнату… не снимая ботинок! Я думала, мама его прибьет, ну, или по меньшей мере устроит скандал, ведь за такое даже Климову-младшему порядком доставалось, но она лишь со вздохом выудила из шкафа новенькие черные тапки тридцать восьмого — нет, вы прикиньте! — размера и прошла в комнату. Я-то думала, она их себе купила. У высоченного мужика такого размера ноги быть не может! Никак, совершенно никак не может! Хотя вдруг он, как китаянки, носил в детстве деревянные башмачки? Я заглянула в комнату. Граф-свинюшка стоял у окна и разглядывал хмурый московский весенний пейзаж, открывавшийся с высоты третьего этажа. Негусто, полагаю, но дворик с парой березок видно, здание напротив — тоже, и то ладно. А вот что не «ладно», так это грязные следы на мамином любимом зеленом ковре, подаренном Климовым-старшим на их с папой свадьбу. М-да… У меня слов нет, вот честно. Мама же обогнула журнальный столик, притулившийся у дивана, протопала прямо к окну и, поставив тапки на пол, обратилась к родственничку: — Владислав, вы не могли бы переобуться? Вам будет несколько неудобно ходить по квартире в ботинках. — Почему же? — не понял тот. — Я привык ходить в них по дому. Вот он дурак или искусно притворяется? Сравнил дом с прислугой и квартиру с моей мамой! — И всё же, — холодно улыбнулась Мадам Непреклонность. То ли до гостя, как до жирафа, доехало, что его поведение переходит все границы, то ли он почувствовал, что моя мама на пределе, но мне почему-то кажется, что он просто решил проявить вежливость и удовлетворить требования хозяйки дома, в результате чего сверкнул страшным сном корыстного стоматолога, заявил: «Благодарю», — и присел на корточки. Быстро развязав шнурки, он скинул башмаки и переобулся, после чего спросил, причем на этот раз действительно спросил, а не «почти приказал»: — Не соблаговолите ли показать мне дом? Мама кивнула и терпеливо пояснила: — Это гостиная и моя с мужем спальня. Напротив спальня Екатерины. Я надеюсь, в мою комнату они «осматриваться» не попрут?! У меня там незакрытый Пуп Земли, Око Ужаса и вообще не прибрано! К счастью, мама мои мысленные мольбы услышала (хотя, скорее, она изначально не собиралась пускать пришлого в горницу своей дщери неразумной), и экскурсия продолжилась дальше по коридору. — Слева кухня. — Парень с интересом заглянул в царство кастрюль и сковородок. — Справа кабинет. Там вы будете спать. Владислав открыл дверь и внимательно осмотрел свою новую спальню. М-да. Мы будем совсем-совсем соседями: жить придется буквально через стенку, причем не особо толстую, так что теперь ни попеть, ни повздыхать громко, ни побурчать в собственной комнате мне не светит… — Простите, но на чем я буду спать? — внезапно уточнил явно незнакомый с простой жизнью богатей, озадаченно разглядывая высоченные, до потолка, книжные шкафы, заполонившие все стены, а также письменный стол у окна и крошечный журнальный столик с притулившимся возле него креслом в углу, у торшера. — На раскладушке, — пояснила мама, и я мысленно позлорадствовала: гость-то, оказывается, всё же не идеально знал русский язык, потому как тут же переспросил: — На чем? Мама растерялась. Даже она, филолог до мозга костей, не могла подобрать слов, чтобы пояснить, что такое раскладушка! Положение в который раз спас батя. Я прям удивляюсь его находчивости, внезапно проснувшейся пару часов назад. Где она до этого-то была, интересно? В коме? — Вот на этом, — сказал он, выуживая из-за двери непонятую дворянчику конструкцию и собирая ее в койко-место, которое заняло почетное место посреди комнаты. — Благодарю за пояснение, — ослепительно улыбнулся парень. Его вообще хоть чем-то смутить можно?! Я уже теряю всякую надежду… — Но не будете ли вы так любезны показать, где располагается душевая? Вещи еще не доставили, однако мне стоит туда заглянуть. Папа его понял и хмыкнул, кивнув на две двери между кухней и временным пристанищем мсье графа: — Вот туалет, вот ванная. — Благодарю, — прозвучал вполне стандартный ответ нашего высокоблагородия, которое скрылось… правильно, в туалете. «Ненавижу слово „благодарю”! Он что, „спасибо” говорить не умеет?» — подумалось мне. А еще наконец стало ясно, почему из вещей у него при себе была всего лишь одна несчастная барсетка — чемодан за ним сам ходит, ногами носильщика… Печально всё это, крайне печально, господа присяжные заседатели! Хоть он и «оттаял», права была мама насчет его натуры: царям с холопами не брататься, и все эти улыбочки хамского поведения совсем не окупают. Мама тяжело вздохнула, закатила глаза и вернулась в зал. Башмаки миллионера так и стояли посреди комнаты на пушистом зеленом ковре и обтекали. Он умудрился на каких-то двадцати метрах от машины до подъезда отыскать лужу и вляпаться в нее! Не граф, а свинтус какой-то! Бессовестный. Поморщившись на безответственность и наглость парня, выраженную в осквернении чужих ковров, которые мне потом придется оттирать, я поспешила вымыть руки, а то сейчас Его Сиятельство из туалета выползет и займет ванную, а свинкой ходить не в моих правилах. Чистюли мы, ага. Старательно игнорируя зеркало над раковиной, я быстро вымыла ласты и свалила на кухню, где обнаружилась мама, накрывавшая на стол. В сковородах что-то аппетитно шкворчало, и стало ясно, что приготовила ужин она еще до нашего паломничества к аэропорту, а теперь вот наспех разогревала, но разносолов явно не предвиделось, две сковородки и ноль салатов — это явно типичный для нашей семьи ужин, а не «поляна», накрываемая для гостей. — Потом ковер почистишь, когда уроки сделаешь, — буркнули мне. Оно и понятно, ведь в вопросах уборки я пользуюсь девизом десанта, причем вполне себе российского, а не космического: «Никто, кроме нас!» Почему? Да потому что сей девиз мне безапелляционно навязали еще в детстве, лет, эдак, в восемь, несмотря на то, что у нас на полу настоящий дубовый паркет лежит, а не ламинат, и потому мыть его несколько сложнее. Хорошо хоть, мастикой раз в год его натирает папа, а не я, ведь это то еще мучение! Я как-то пробовала, больше не хочу, вот честно… Лучше лишний раз взять тряпку в лапки и, встав в позу огородника, пропалывающего морковку, приступить к помывке. Правда, есть из всего этого моего большого правила (или обязанности, это как посмотреть) небольшое исключение: когда мама впадает в тоску-печаль, убирается она сама, в остальное время ей лень, да и некогда, готовиться к лекциям надо. Я вздохнула, покивала для проформы и прошествовала к окну, изображая принцессу, заточенную драконом. Слегка отодвинув голубую занавеску в тон скатерти, пришлось вновь вздохнуть: пейзаж, ровно тот же, что открывался из спальни родителей, глаз не радовал. Я подумала было сесть на угловой диванчик, притулившийся у окна, но передумала: мало ли, какое правило этикета будет попрано? Я ведь в подобном разбираюсь как свинья в отбивных, то бишь что-то наваять могу, но результат будет плачевен в первую очередь лично для меня. Мама металась между плитой, раковиной, холодильником и столом, на который я хотела было опереться ладонями, но вновь не решилась. Папа пропадал в ванной, а я старалась отвлечься от мельтешения перед глазами разглядыванием шкафов, висевших по всему периметру кухни. Можно, конечно, было бы вмешаться в происходящее и помочь, но готовка — это мамино поле брани, на которое я обычно не суюсь, потому как готовить не люблю, да и вообще ленива, вследствие чего у нас еще давным-давно установилось негласное правило: мама готовит, я убираюсь. Причем по собственному печальному опыту знаю, что когда она злится, ей под руку лучше не лезть, потому как любая помощь будет воспринята в штыки, и тебя не то, что не отблагодарят, а еще и в скандал втянут. Нет, вообще мама у меня, в отличие от отца, спокойная и злится редко, а вспыльчивой становится исключительно в ситуациях, выбивающих ее из привычной колеи, но так как сейчас она явно была, мягко говоря, не в себе, мне следовало как можно тише сливаться с обстановкой, постигая искусство ниндзя или разведчиков. А что, вдруг в жизни пригодится? Стану второсортным актеришкой и буду играть деревья али шкафы в детских спектаклях… Тем временем мама чуть не разбила тарелку, доставая ее из шкафа, и стало ясно, что она еле держится. Да уж, неудивительно! Она так эту зеленую «полянку» любит, а тут нашествие диких кабанчиков… обидно. Вот только у меня на языке вертелся вопрос, не озвучить который я просто не могла, хоть и не хотела привлекать внимание временной пробирки с взрывоопасной смесью. Но ведь правда, граф хоть и свин, но не ледышка, так как же мне быть? — Мам, а мне всё так же себя вести? Он, вроде, «оттаял», — едва слышно прошептала я, наконец решившись. Видимо, во мне умер знатный экстремал! — Не заблуждайся, — нахмурилась Миссис Недоверчивость. — Он просто искусно притворяется. О людях судят по делам, а не по словам. — Да, ты права, — скуксилась я. Надежды на финал фарса рухнули. Но, с другой стороны, мама права, улыбочки улыбочками, а грязь мне отчищать потом придется. В этот момент из ванны выплыло умывшееся, посвежевшее Сиятельство и чинно уселось за стол на один из двух стульев, спиной к плите. Второй стул располагался у двери, и мне вспомнилось, что богатеи обычно не садятся спиной к окнам и дверям, потому как боятся всяких непредвиденных атак. Интересно, а взрыва бытового газа он, выходит, не боится, раз спиной к плите умостился? Мама закатила глаза, так, чтобы гость не заметил, и продолжила помешивать солянку, а папа протиснулся к окну и занял наконец любимое место на диване. Кстати, стол у нас был очень большой, дубовый, и стоял он прямо посередине кухни, мешая всем по ней шастать, потому как размерами она хоть и радовала, в отличие от кухоньки Маниной хрущевки, всё же из-за этого монстра, как и зеркало, доставшегося маме в наследство, свободно лавировать попросту не получилось бы — врежешься либо в другую боевую единицу толпы, либо в мебель, причем легче всего было впилиться кормой в холодильник у двери, ведь он у нас здоровущий: мы с папой любим поесть, и это наша единственная точка соприкосновения, кроме любви к чтению… — Как долетели? — спросил тем временем папенька у Владислава. — Благодарю. — «Убейте меня кто-нибудь…» — Хорошо. Прежде мне не доводилось путешествовать самолетом, это было довольно познавательно. Однако это не сравнится с прогулкой, пешей либо конной, согласитесь? Пешком мой папа гулять любил, на самолете летал, а вот лошадь… не было такого. — Согласен, — пожал плечами Георгий Константинович, считавший, что самолет — это саркофаг, который, чуть что, станет братской могилой. Вот ведь пессимист, да? — Позвольте спросить, часто ли вы летаете? — Да нет. Только по работе. — Прошу простить, а ваша профессия?.. Ни фига себе! Он что, не знает, к кому приехал, что ли? Аж досадно! Не соизволил даже озаботиться сбором сведений о своих спасителях, вот как так можно? Это уже сродни хамству, прямо скажем… А если бы мы не могли его принять «по техническим причинам»? Он вообще-то интересовался, сможем мы его у себя поселить или нет? Что-то я как-то начинаю сомневаться. А если бы у нас не «трешка» была, а «двушка»? Где бы он спал тогда? На потолке? Или в ванной, на коврике? Да нет, скорее, на коврике спала бы я, судя по всему, а Сиятельство заняло бы мои апартаменты… Кстати, папе это тоже явно показалось странным, но он не стал заострять внимание на нелогичном поведении богатея и просто ответил: — Я профессор истории. — О, я питаю огромную любовь к истории! — обрадовался парень, казавшийся сейчас почти живым. У него даже глаза заблестели, и только речь да полная неподвижность при идеальной осанке рушили образ живого человека, возвращая нас к страшным реалиям. — Позвольте узнать, вы преподаете историю своего государства? — Нет, мировую. — Это чудесно! — вот ведь детская непосредственность, право слово… — Я не очень хорошо знаком с историей России, однако мировую историю изучал довольно долго, она мне импонирует. Честно говоря, я запуталась, причем, похоже, окончательно и бесповоротно, потому как при всех его странностях и дремучих выражениях, Владислав всё же был на удивление живым. Вот говорил он: «История мне импонирует», — а я, хоть убейте, в интонациях слышала: «Обожаю историю, вау!» То ли у меня уже мозги на полдевятого, так что просто не могу адекватно воспринимать правильную до безобразия речь, то ли парнишка гораздо проще, чем мне казалось. Только бы второе, только бы второе! Мозги-то жалко… — А где вы учились? — уточнил любопытствующий историк. — На дому, — наконец отмерев, пожал плечами Влад. — Однако затем я поступил на факультет режиссуры в Бухаресте. — Хм, значит, вы живете в столице? — Отнюдь, наша резиденция расположена неподалеку от Брашова. Живописное место с богатой историей и культурой. — Интересно… — пробормотал папа. О, а я, кажется, про этот город слышала, один из десяти крупнейших в Румынии, вроде. А у нашего «графинчика» аж целая резиденция рядом с ним! Интересно, а на карте ее найти можно? Хотя нет, неинтересно: оно мне надо, географию Румынии изучать? А разговор тем временем свернул в несколько иное русло: — Позволю себе спросить, как давно вы живете в Москве? Полагаю, всю жизнь? Вот интересно, наше юное дарование женщин из принципа игнорит или из шовинизма? Только бы первое… — Да, я коренной москвич, — кивнул отец. — Впрочем, не думаю, что важно, из столицы ты или нет. Главное, кто ты в душе. Парень просиял. С чего бы? — Я с вами полностью согласен. Без души человек и не человек вовсе — пустая оболочка, не способная быть самим собой. — Ну, душа — залог жизни, разве нет? — хмыкнул мой отец. — Если душа от тела отделяется, человек умирает. — О, прошу простить, — улыбнулся Влад и отвел взгляд, а мне почему-то показалось, что он расстроился и то ли растерялся, то ли смутился, слишком уж у него говорящая мимика была, когда он жертву Горгоны не изображал. — Я говорил образно, возможно, что-то напутал в речевых оборотах… — Да нет, вы ничего не напутали, — фыркнул папа. — Вы целиком фразу построили неверно. Мама звякнула тарелками, да так громко звякнула, что я от неожиданности чуть не подпрыгнула. Ну, мысленно. Я вообще-то не пугливая, ага. — Георгий, будь любезен, порежь хлеб, — ледяным тоном попросила (хотя, можно сказать, приказала) мама, и до меня, как до жирафа, доехало, что грохотом посуды она пыталась сказать мужу: «А ну, отставить учительский тон в общении с гостем недорогим!» Впрочем, гость оказался любознательным — к вящему маминому неудовольствию — а потому вопросил: — Тогда не могли бы вы подсказать мне правильное построение? Безусловно, если вас не затруднит. Папа встал, достал из хлебницы, лежавшей на холодильнике, батон и начал усердно его пилить. Он маму прекрасно понял, но с подводной лодки, как говорится, не сбежишь, открыл ящик Пандоры — разгребай завал несчастий… — Я бы на вашем месте построил фразу примерно так: «Человек, который не осознает, кто он в душе, — лишь тень человека, не имеющая индивидуальности». — Тень, да? — призадумался граф и даже, казалось, слегка загрустил. — Благодарю за помощь, я уяснил урок. «Что ж он говорит-то так, а?!» — мысленно взвыла я. Нет, правда! Мама говорила, он идеально знает русский, но у меня стойкое ощущение, будто он только выполз с первого бала Наташи Ростовой, причем явно не намерен идти кутить с Долоховым, цыганами и медведем, а, наоборот, стремится к дубу князя Болконского, чтобы предаться глубоким размышлениям. Нельзя быть хоть капельку попроще, а? И вообще, как он учил русский и где, раз так выражается? Эх, так хочется спросить, но нельзя, иначе одним грохотом посуды мы не обойдемся. — Всё готово, рассаживайтесь, — объявила мама, водружая на стол тарелку с овощным салатом и начиная раскидывать солянку. О, это она мне, потому как остальные-то давно расселись. И правда, к чему мужчинам стоять? Они лучше посидят, отдохнут, несмотря на то, что князь Болконский никогда бы при стоящей Наташе усесться не посмел. Вот оно, ваше воспитание, граф-свинюшка! Речь-то красивая, а отношение к окружающим ей не соответствует. Хотя, может, при дворянке вы бы и изобразили фонарный столб, кто знает. Мы-то с мамой вам не ровня… Ну и ладно. Раздражает такое несоответствие, но это мелочи, в отличие от башмаков, убранных мамой в коридор и теперь обтекающих на тряпке, а не на ковре. Так как мой любимый стул был нагло занят не спросившим где его место графом, пришлось умостыриваться рядом с выходом, после чего я царственно так бросила: — Приятного аппетита. — Приятного аппетита, — отозвался гость, подозрительно на меня глядя. Мама поставила перед ним тарелку с солянкой, и он поинтересовался: — Что это за блюдо? — Тушеная капуста, — ответила профессор филологии, плюнув на оригинальное название, потому как еще свежа была в памяти эпопея с раскладушкой. — Благодарю. Мама раздала тарелки остальным, а затем притаранила с плиты сковороду и начала раздавать котлеты. Парень озадачился. Похоже, у него дома так не принято… Но что-то мне даже неинтересно, как именно у него принято, потому что, чую я, обедает он за огромным столом в большой зале, а обслуживает его прислуга. Нет, я не против богатеев, я против их отношения к простым людям, которым нынче стало модно тыкать нам в нос по телевидению. Постоянно какие-то светские львицы, олигархи и певцы, а то и депутаты вместе с прочими высокими чинами высказывают свое пренебрежение к простому населению, то обзывая его по-всякому, то заявляя, что оно недостойно в тех же ресторанах ужинать, что и элита. А ведь если простые люди не будут ходить на концерты, «звезды» обанкротятся, если люди не станут покупать товары сверх необходимого, олигархам придется затянуть пояса, а уж о том, что все чиновники живут на зарплаты, созданные из наших налогов, вообще молчу. Правда, вот как раз «на зарплаты» чиновники и не живут, они живут на доходы от бизнеса, порой легального, порой не очень, а еще воруют деньги из казны. У нас ведь как? Украл булку в магазине — пять лет тюрьмы, украл миллиарды из бюджета и свалил за границу — олигарх. Да, конечно, чтобы в таких масштабах воровать, надо иметь очень высокоразвитый интеллект, нам, простым людям, до такого далеко, но вот ведь парадокс: если не будет тех, у кого можно украсть деньги, воры обнищают. Только отчего-то «знать» в большинстве своем этого не понимает и продолжает вещать в новостях и на ток-шоу о том, что их окружает быдло, да писать в Твиттере, что летать одним самолетом с жирными бабищами настоящей леди не к лицу. А ведь каждый человек уникален. И каждый по-своему полезен обществу, за исключением тех, кто висит на нем неподъемным грузом, вроде алкоголиков и наркоманов. Никакого «быдла» не существует, есть лишь люди, у которых меньше денег или знаний, чем у других. Так что же теперь, их за скот держать, раз они честно работали, но заработали лишь стандартную пенсию, а не миллиарды в швейцарском банке? Как говорится, «в высоких кабинетах нужно вешать не портрет президента, а карту России, ведь без налогов, которые платят ее жители, не было бы и чиновников». Эх, может, не так уж неправ был Махно в своем стремлении к анархии? Практически-то, конечно, в большом государстве ее не осуществить, но выглядит так заманчиво… Хотя мне ближе изначальная идея социализма о равенстве, но, как верно подметил Оруэлл в романе «Скотный двор», на практике все эти шедевральные идеи равенства вечно скатываются к одному и тому же стандартному: «Все равны, но одни более равны, чем другие». А жаль. Ну да ладно, чего это я расфилософствовалась, глядя на то, как котлеты занимают почетные места в тарелках? Непорядок! Наконец мама уселась за стол, и тут вдруг случилось неожиданное. Владислав сложил ручки в замочек и склонил голову. Что за статуя вселенской скорби?.. И тут до меня дошло, что он читает молитву. Я ошарашено посмотрела на маму, а та — в полном шоке на графа. Да уж, ну и задал он нам задачку… «Что делать, что делать? — Сушить сухари!» Нет, правда, мы не атеисты, но перед обедом молитвы не читаем, так как быть? Ой, ладно, посижу тихонечко, главное, чтобы живот не заурчал, а то мой желудок скоро сам себя переваривать начнет… Минуту спустя парень вернулся на грешную землю, и мы, до сих пор сидевшие, затаив дыхание, расслабились, по крайней мере, мама явно с облегчением выдохнула. А вот папа вопросил: — Граф, а к какой вере вы принадлежите? — К православной. Однако прошу, зовите меня по имени. Этот официоз ни к чему, мы не в Румынии. Ага! Всё с тобой ясно, птичка певчая! Ты ж банально от манер устал в своем Брашове и сбежал, но они в тебя настолько прочно въелись, что ни одним «Мистером Мускулом» не ототрешь! Бу-га-га, я гений! Хотя стоп, православный он? А разве у нас принято перед обедом молиться, лапки в замочек складывая? Я со всеми этими церемониями почти не знакома, верить-то верю, но не фанатично, так что подобными вопросами никогда не интересовалась, но почему-то думала, будто это католическая традиция… Но мама на это заявление не прореагировала, потому пришлось смириться с необъяснимым феноменом. — Хорошо, — пожал плечами отец, пока я предавалась тяжким думам. Ему в принципе было по барабану, звать гостя «граф» или «Владислав»: он вообще не привык обращаться к молодежи на «вы» вне института, и это его сильно задевало, однако поделать он ничего не мог, потому как сей вопрос они с мамой явно обсудили уже давно. Вот только его это точно злило. Он хоть и не морщился, но губы поджимал, а «вы» произносил с едва заметным налетом раздражения, но, главное, когда папа злится, у него шея краснеет, в отличие от лица, которое остается бледным в любой ситуации, разве что на курорте он как-то обгорел и был похож на вареного рака, но это мелочи жизни. А так папенька у меня бледный, сухопарый, с глубокими морщинками вокруг глаз и всегда идеально выбритым подбородком, ибо он искренне верит, что небритость — признак бескультурья. Кстати, не знаю, во что там верит причина нынешнего злобного состояния папеньки, но бреется он тоже крайне тщательно, судя по идеальной гладкости кожи, хотя, если честно, вот сейчас, глядя на него с минимального расстояния, у меня почему-то возникло ощущение, что он вообще еще никогда не брился, ибо кожа у него была настолько гладкая и тонкая, чуть ли не прозрачная, что я даже предположить не могу, какие процедуры смогли бы настолько убрать типичные следы бритья. Но объект моих раздумий, прожевав соляночку, продолжил беседу: — Позвольте узнать, верующий ли вы? — Да, конечно. Я тоже православный, как и вся моя семья. — Это логично, — пожал плечами дружащий с логикой, но не с современными тенденциями граф. — Если глава семьи принадлежит к одной вере, его жена не может принадлежать к другой. — Ох, как вы заблуждаетесь, — рассмеялся папа и получил от сидящей слева от него, то бишь у окна, жены гневный взгляд. — По крайней мере, там, откуда я родом, принято именно так, — ничуть не смутился Влад. Он вообще был какой-то непрошибаемый. — Скажите, а где вы планируете продолжить обучение? — поинтересовался мой отец, решив сменить тему от греха подальше: больно уж мама на него страшно зыркала, а подобное случалось крайне редко, причем абсолютно всегда в ситуациях, когда поведение папеньки угрожало именно ему самому. Повисла тишина: граф усердно жевал, потому как явно не привык говорить с набитым ртом. Манеры! Где же они были, когда ты на ковер в башмаках проперлось, а, Сиятельство? Наконец он прожевал солянку и улыбнулся маме: — Это очень вкусное блюдо, благодарю за новый опыт, — а затем, наконец, ответил на вопрос: — Я не знаю, на какой срок прибыл сюда, посему планировал продолжить обучение в московском институте. — В каком именно? — В МИТИ. Блин!!! Вот не будь я относительно воспитанной, заматерилась бы! За что мне это? За что?! Чего я такого ужасного в жизни совершила, что меня наказывать начали, не дав и четверть века прожить? Риторический вопрос… — Хм, — отец нахмурился. — Катя учится там же. — Вот как? — Сиятельство искоса на меня посмотрело, причем в глазах промелькнул привычный по первой «радостной» встрече холодок. Ага, не хочешь со мной общаться? Спасибо, мама, ты меня своим советом спасла: он от манер убегает, значит, надо и дальше быть манерной! Тогда он будет меня избегать, и я смогу жить в институте как прежде. — Позвольте спросить, на каком именно факультете? — Актерское искусство, — поморщился мой родитель. Парень улыбнулся, но почему-то мне показалось, что он ухмыляется. Понял, гад, да? Папа! Какого лешего ты болтаешь так много, а?! Нельзя было вспомнить золотое правило «когда я ем, я глух и нем»?! — Ясно. Благодарю за пояснения, — сказал этот хитро… мудрый гадик, не будем излишне грубо выражаться, хоть и очень хочется. Он же теперь мне точно даже в вузе житья не даст! Впрочем, еще не всё потеряно. Может, я таки буду ему неинтересна? Сегодня ведь со мной не общаются, то ли считая неподобающим говорить с женщинами, то ли просто этих самых женщин тихо презирая. Но, как бы то ни было, он хитро сверкнул глазюками и возвратился к трапезе. О да, он не ужинал, он трапезничал. Ибо граф… Ужин, к несчастью, оставивший нам с мамой кучу мелких неприятных воспоминаний из-за поведения гостя, закончился в полном молчании женской части общества и под мерную болтовню мужской. Говорили они с какого-то перепуга об истории России: гость оказался очень любознательным и выспрашивал всё до самых мелочей. Мне порой казалось, что он спросит, какой цвет любил Владимир Красно-Солнышко, и в каком возрасте Борис Годунов научился читать, право слово… Наконец мы допили чай с тортом, и я решила по-тихому свалить к себе. Нет, ну а что? Я должна всё время стеночкой притворяться и радовать взор этого мучителя? Фигу вам. — Простите, я, пожалуй, пойду, — подчеркнуто вежливо, но тихо объявила я, а Влад отчего-то вдруг тут же подскочил и улыбнулся: — Приятного вечера. — И вам того же, — флегматично ответила я и свалила в туман. Интересно, с чего это вдруг меня одарили манерами, которые дрыхли сном Илюши Муромца, когда я стояла у окна, а наши доблестные мужчины тешили свои пятые точки мягкостью мебельной обивки? Он что, не всех женщин игнорирует, а только манерных? Да быть не может! Маму-то он тоже игнорил. А может, ее он игнорировал из-за ее явного нежелания идти с ним на контакт? Хм, вариант. Но что-то мне как-то это всё уже капитально надоело, а ведь прошло всего полдня! Причем больше всего надоело странное поведение графа, которое за манерами, временами нагло впадающими в кому, прятало крайне неуважительное отношение к гостеприимным хозяевам, то бишь к нам. В чем это выражалось? Да в мелочах. Владислав общался с отцом довольно вежливо, но при этом вел себя с мамой как с домработницей, в приказном тоне заявляя права на добавку, игнорируя ее попытки протиснуться мимо него к плите без потерь (неужели так сложно чуть подвинуться, понимая, что человек еле пролезает?!)… Да нас просто завалили кучей всяких мелочей, на первый взгляд малозаметных, однако в сумме дающих почувствовать себя прислугой, которой позволили присесть в присутствии господина! Эх, и как прикажете жить дальше? Скрипя зубами, как раб на галерах? Надоело всё, ой, надоело… Оказавшись у себя в комнате, я наконец-то вздохнула свободно и уселась за компьютер: надо было допечатать реферат, а то завтра огребла бы по первое число. К счастью, работы оставалось совсем немного, и я быстро управилась, после чего извлекла из кармана брюк флешку, выданную Машей, и быстренько перекачала фотографии в особую папку, предназначенную как раз для медиа-файлов с мероприятий. Вот только спокойно поразглядывать себя и друзей мне не дали — примерно в одиннадцать часов раздался стук в дверь. Я напряглась. Отец ко мне никогда не заходил, а мама стучалась крайне редко — в моменты нерешительности, когда не хотела что-то обсуждать, но должна была. Вот ёпрст… Я тут же закрыла файл, вскочила и напялила маску «я вся такая гордая и неприступная, что помирайте при моем появлении от ужаса и благоговения». — Войдите, — этим ледяным голосом с легким немецким акцентом можно было резать сталь, и я им по праву гордилась. В конце концов, он принадлежал одному из моих самых любимых образов, который на секунду потеснил в шатком сознании второкурсницы образы дворянок. Это всё паника! Вдох-выдох… Дверь отворилась, на пороге возник… угадайте, кто? Правильно. — Могу ли я войти? — поинтересовался Влад. — Как вам угодно, — ответила я, и он таки вошел. Не понимают миллионеры прозрачных намеков, ой, не понимают… Вошел, значится, закрыл за собой дверь, а затем почему-то вплотную подошел ко мне. Чего это он? Уйди, противный, не хочу твоим пафосом заразиться! Но в следующий миг парень посмотрел мне прямо в глаза, хотя за ужином взглядом ни с кем не пересекался, и я окончательно растерялась. Его взгляд был на удивление живым и веселым — совсем не то, что на кухне, а уж с аэропортом сравнивать и вовсе грешно! К чему бы это? Что происходит? — Позволю себе заметить, что вы неплохая актриса. — Меня аж улыбкой одарили, причем ехидной. — Даже я не сразу понял, что это лишь игра. — О чем вы? — отозвалась я, а этот нахал беззвучно рассмеялся. — Не притворяйтесь, это совершенно ни к чему. Ваши манеры неплохи, однако до идеала им далеко: вы их не чувствуете. Впрочем, подлог довольно трудно распознать. Дурак, что ли? Что значит «трудно распознать»? Да кто вообще сейчас в нашем обществе так себя ведет?! Ну, кроме тебя, конечно… Стою и молчу. Он тоже молчит. А потом снова лыба а-ля «я модель в рекламе зубной пасты», и у меня опять возникло ощущение, что он ухмыляется. — Я осведомлён о том факте, что мы являемся ровесниками. Возможно, данное обстоятельство позволит нам стать друзьями? — Ага, «щаз»! Разбежался! — Вы могли бы показать мне завтра институт, объяснить все тонкости учебы в России. — А тебе губозакатывательную машинку не подарить, парниша? — Впрочем, если я вас так раздражаю, что вы даже говорить со мною не желаете, а потому изображаете куклу, я пойму и больше вас не побеспокою. На этих словах его улыбка померкла, а в глазах промелькнули грусть и одиночество. Блин! Не смей, Катюха, не смей!.. Поздно. Я расчувствовалась. — Да нет, вы мне не противны, — идиотская маска «куклы» была сброшена, на ее место пришел тяжкий вздох. Ну, хоть один плюс — я наконец-то смогла вздохнуть, как мечталось! — Тогда к чему это представление? — А сами не понимаете? — К сожалению, нет, — озадачился парень. — Поясняю. Вы сюда что, из восемнадцатого века прибыли? — Простите? — удивление на его моське было настолько забавным, что я бы рассмеялась, право слово, если бы не раздражение и усталость, накопившиеся за этот жуткий вечер. — Манеры манерами, воспитание воспитанием, но можно же быть хоть чуть-чуть похожим на человека? — Прошу прощения? На кого же я похож? — не догнал граф. — На куклу! — хмыкнула я. — Меня обвинили, а сами? Вы же тоже не такой. — Хм… Интересно, — пробормотал парень и отвернулся. — Это вы о чем? — О том, что это любопытно: мы едва знакомы, а вы уже успели понять, насколько фальшив мой привычный образ, несмотря на то, что мы перекинулись лишь тремя фразами. — Я вообще понятливая. — Наглость — второе счастье, а ехидно фырчать, когда тебя как-то очень сомнительно похвалили, вообще необходимо! — Я вижу, — заявил Влад и усмехнулся. На этот раз абсолютно открыто. Мама миа! Вот это да. Он таки и впрямь не робот. Прости, мамуся, но у меня не получилось соблюдать манеры рядом с гостем. Вот только ты была неправа: его это не раздражает, наоборот, ему это абсолютно точно по душе. Живем! — И что собираетесь делать? — Подружиться с вами, — пожал плечами граф с таким видом, будто озвучивал очевидное. — А силенок хватит? — фыркнула я и сложила руки на груди. Парень озадачился. Он явно не привык к отказам. Ничего, привыкай! Я вообще люблю народ обламывать, а богатеньких папенькиных сынков — особенно. — Любопытно… — вновь пробормотал он, склонив голову набок. Да чего ему так любопытно-то?! — Что ж… Я люблю сложности! О как. Оказывается, и богачи могут любить «сложности». Наверное, ему нравится, когда запирают кладовую с вареньем, а ключ прячут, после чего он его ищет. Вот только сердце человеческое — не кладовка, и ключей от него не существует. Либо ты туда сам проникнешь, без отмычек, либо гуляй, Вася… Только он этого, похоже, не понимает. А не понимает — объясним! Только не словами… Я ухмыльнулась: — Рискните. — Разве у меня есть выбор? — пожало плечам Сиятельство. Не поняла. Объясните тупому, будьте так любезны… — А что, нет? Вы богаты, с вами многие пообщаться захотят. — Несомненно. Однако я предпочитаю преодолевать препятствия. — А они могут быть непреодолимы. Парень поморщился. — Вы сейчас говорите прямо как Ее Сиятельство… — Как кто? — Нет, я не тормоз, просто иногда забываю логику с ручника снять. — Графиня, — пояснил Владислав, бросив на меня такой взгляд, каким обычно воспитатели-энтузиасты на детей в яслях глядят, то бишь снисходительный, чуть насмешливый, но в то же время немного умилённый. — А почему не «мама»? — удивилась я. У этих миллионеров что, мозги совсем на полдесятого, если ему мать по титулу приходится звать?! — Она не любит, когда я ее так называю. — И что, не разрешает нормально обращаться? Мне почему-то вдруг стало его жаль. Нет, ну что за свинство, собственного сына так отталкивать! Бедный… — Не скажу, что не разрешает, однако ее неприязнь видно невооруженным взглядом. — Неприязнь? — К подобному обращению. — Как всё запущено… — Что ж, вас тоже зовут полным именем, не сокращая, — фыркнул, кажется, слегка задетый граф. — Да прям, — поморщилась я. — Никогда не звали и звать не будут. Только если злятся… — Из-за чего же ваши родители на вас сердиты сейчас? — парень хитро прищурился. На грубость нарываешься? Вот не думай, что из-за титула я промолчу! Не с той связался! — Из-за того, что у нас гости, а при них нужно вести себя сдержанно, хотя я к этому непривычная. Гости-то странные. — Странные? Позвольте, но отчего я кажусь вам странным? — искреннее недоумение на моське лица меня отчего-то вновь рассмешило, но мы стойкие оловянные солдатики, мы сдержимся! Потому что этот его странный речевой фильтр раздражает куда больше, чем веселят наивные, по-детски распахнутые странноватой формы глаза. — Та-ак… Слушайте, с домашним обучением я еще понимаю ситуацию, но вы же в институт-то ходили! Как можно так разговаривать?! Вот этим вы и странный. — Хм… Мне несколько неясно, что именно я говорю не так. — Да всё! Вот какой век на дворе? — Двадцать первый. — В точку! А тогда с какого перепуга вы говорите как в девятнадцатом? Парень растерялся и о чем-то задумался, впрочем, ненадолго. Его бурная мыслительная деятельность породила новый вопрос: — Сейчас в России излагают свои мысли иначе? — Ясен фиг! — Простите? — моська товарища, который вовсе нам не товарищ, вытянулась, словно он привидение увидел. Бу-га-га! Он и впрямь не идеально знает русский язык! — Я говорю, «да», — нельзя быть совсем уж злой, надо пояснять пришлому, что извергает мой пропитанный сленгом, как «ромовая баба» алкоголем, рот. — Прошу простить. Языку меня обучал дедушка, а он… он учился на старых книгах, равно как и я, — и почему мне сейчас почудилось, будто граф замялся и срочно подыскивал верные слова? — Лев Толстой, Федор Достоевский, Антон Чехов… — Так два века уже прошло, конечно, язык изменился. — Но позвольте, я не умею говорить иначе. — А вы учитесь, иначе на вас тут все будут смотреть как на пришельца, — фыркнула я и поняла, что вляпалась. По-крупному вляпалась… Язык мой — враг мой! Отрезать, что ли? Не, он мне еще пригодится… — Вы меня не обучите? — просияло Сиятельство, простите за тавтологию. — Нет, — хмыкнула я, упирая руки в боки и нагло на него глядючи. Нет, людям в беде помогать надо, не спорю, но вот богачам в их причудах — увольте. — Нет? — изумился парень. — Не-а. Вы мне хоть и родственник, но дальний. — Он отчего-то вдруг передернулся, словно его хлыстом ударили, и нервно отвернулся. Ой, да ладно! Неужто так противно с бедняками в родстве состоять? Или я опять чего-то не догоняю? Но вместо погружения в бурную мыслительную деятельность я окунулась в монолог: — Мы не друзья, не товарищи и даже не близкие знакомые. С чего мне соглашаться на непонятную авантюру? И вообще, не знаю уж, что за отношения у наших семей, но я не собираюсь вам поддакивать только потому, что вы титулованный миллионер! Ой… опять меня занесло. Каюк мне. Если меня не убьет Сиятельство, это сделает моя родительница, ибо нажалуется оно ей точно — вон как моська вытянулась. — Но я… Парень замер. Я тоже. Будильник на столе мерно отбивал пульс времени, а за окном скребли шинами по асфальту автомобили, не боящиеся колдобин и ухабов, притаившихся в ночной мгле. Что-то мне как-то нехорошо… Где там мой меч и огнемет, а?.. И вдруг Влад рассмеялся. Вот просто взял и рассмеялся, тихо так, но весело и заразительно. Даже лапкой рот прикрыл и глазки закатил! «Але, психушка? У меня румынский граф спятил, что делать? — Везти на родину, это у него от смены часовых поясов!» — Нет, вы серьезно? — хмыкнул он. — Я-то думал, в чем дело, а это из-за денег… Даже обидно, право слово. А вот не видно обиды-то. Скорее, просто прикалываешься. Только вот мне не весело. Бесит. Ой как бесит! — Не думаю, что стоит над этим смеяться, — холодно сказала я. — Вы так себя ведете… Нет, молчи, Катька! А то мама потом тебя харакири заставит сделать! — Как? — уточнил объект моего негодования с ухмылочкой. Ой, вот запустить бы в эту твою ухмылочку будильником-то, а! — Да никак. Шли бы вы… подобру-поздорову, пока я не сказала всё, что о вас думаю! А то потом вам же неприятно будет. — Нет, не будет, — заявил он с довольным видом. — Я люблю, когда мне говорят всё в лицо, а не перешептываются за спиной. — О’кей! — всё, я рассвирепела… Прости, мамуля, дочь неразумную, но твой родич (опустим тот печальный факт, что, вообще-то, и мой тоже) меня достал! А когда меня достают, случается апокалипсис. — Давайте-ка по полочкам. Говорите, богатство — фу, обидно, что из-за него к вам так относятся? Так не в богатстве дело, а в вашем же к нему отношении! Вы думаете, раз у вас куча денег, то все остальные — так, мусор? И поэтому к ним можно относиться соответственно? — Простите, но я не понимаю, чем я вас обидел. Улыбочка сползла с его наглой морды, глаза округлились от удивления, а губы едва заметно дрогнули. Он явно напрягся и даже расстроился. Что? Правду хотел? «Получи, фашист, гранату»… — Меня? Нет. Меня вы не обидели. Напрямую не обидели. Но вы обижаете моих родителей! — Чем? — Пренебрежением. Если у вас по десятиэтажному особняку с бассейнами принято шастать в уличной обуви — всё равно служанки уберут — то у нас слуг нет! А вы умудрились в лужу своими тапками из бутика влезть. И потом, вот вам сколько лет? Девятнадцать? А моему отцу сорок четыре. Разница существенная, не находите? Так почему же он, профессор истории, уважаемый человек, должен вам «выкать» и заискивать перед вами? Из-за ваших денег? Так они не ваши, а ваших родителей! Я бурлила как чайник, а с моськи «обвиняемого» постепенно сползало выражение самодовольства и надменности. Он был расстроен, растерян и вообще несчастен. Ну и правильно! Нечего вести себя как пуп земли! Ишь, павлин нашелся тут… — Понятно, — пробормотал он наконец, бегая взглядом по ковру. — Не стану оправдываться, — да кто бы сомневался! — однако мое воспитание разительно отличается от вашего, а условия проживания не имеют абсолютно ничего общего. Вы правы, у нас убирается прислуга, и мне не пришло в голову, что грязь с ботинок придется чистить хозяйке дома. Это просто… Это просто нонсенс для меня. Я не могу представить себе Ее Сиятельство с щеткой в руке. Глаза парня внезапно ехидно заблестели, и я поняла, что всё-таки может, а он продолжил: — К тому же, я не хочу, чтобы кто-то, независимо от возраста, материального положения и социального статуса, передо мной пресмыкался. Это отвратительно. — То ли у меня глюк, то ли Сиятельство вполне искренне… — К моему глубочайшему сожалению, я не знаю, что сделал неправильно, раз поставил вас в «заискивающее» положение, всё же я старался быть максимально вежлив и учтив. Ее Сиятельство всегда говорит, что простые люди… — он замялся, поджал губы и нервно мотнул головой. — Я не разделяю ее мнение, а потому оно не важно. Однако я не думаю, что хоть в чем-то повел себя оскорбительно с вашим отцом, я говорил с ним так же, как говорю с Его Сиятельством. Ого, впервые слышу о высокородном папочке. — Да что вы говорите? Вот скажите, как ваш батюшка к вам обращается? — «Владислав» или «сын», — удивленно ответил парень. Чего? У него и батя психанутый?! Бедный мальчик… точнее, богатый, но я не о том. — Я не про имя. Он обращается к вам на «ты» или на «вы»? — Он говорит со мной учтиво, по всем правилам дворянского этикета и обращается ко мне на «вы», если переводить его речь на русский язык. Звезда в шоке. Нет, ладно его дедуля — начитался «Войны и мира» и кинулся внука манерам древности учить, но отец!.. Они что, из средневековья выползли? Да кто они вообще такие?! Семья буйнопомешанных?! — Да уж… У нас так не принято, — смягчилась я. — Не принято? Позвольте, но мне говорили, что ко всем малознакомым людям, независимо от возраста, следует обращаться на «вы». И я полагал, что ко мне будут обращаться так же, поскольку это предусмотрено этикетом. — Этикетом? — хмыкнула я. — Да это ж этикет двухсотлетней давности! Вы бы еще заявились в латах и с мечом, как из пятнадцатого века, вообще было бы замечательно. Влад окончательно растерялся, и мой мысленный взор тут же нарисовал картину того, как пухлые тараканы в его мозгу с бешеной скоростью бегают в «колесах», вращая валы, которые, в свою очередь, крутят шестеренки, отвечающие за мыслительный процесс. Картина была забавная, а вот взгляд иностранца — растерянный и полный немой тоски, потому моя нежная сердечная мышца не выдержала и смягчилась. В результате я вздохнула и спокойно — достижение! — сказала: — Если вы продолжите в том же духе, у вас не будет ни друзей, ни даже товарищей. Только толпы подхалимов начнут жаться, а остальные разбегутся. С зазнайками люди иметь дело не привыкли. — Но как же тогда?.. — парень окончательно растерялся, и мне почему-то стало его жаль. Вот рос-рос ребенок в тепличных условиях, не зная окружающей действительности, а тут бац — пнула его судьба-злодейка (опустим тот факт, что он сам себя пнул), и он оказался непонятно где, в настоящем мире, где правят законы современности, а не античности. Мать ему всю жизнь мозги деньгами полоскала, отец — этикетом, а дедуля у него вообще не от мира сего. Научил внучка тому, что ему в жизни не пригодится, и послал как агнца на заклание. Да уж, невеселая ситуация. И что мне делать? Жалко же его… Нет, ну, не совсем же я зараза, умею понимать чужие проблемы. — Ладно, — раздалось тихое бормотание сдавшегося мягкотелого существа. — Я помогу… — Правда? — просиял Влад. — Да уж не вру. — Я вас отблагодарю! Ну вот, опять. Что ж он на бабках так помешан? У меня аж моська скривилась, словно в рот цедры напихали. — Не стоит, я не нуждаюсь, — моим голосом можно было заморозить, но граф лишь рассмеялся. — Позвольте, кто же говорил о деньгах? Вы еще увидите, я и сам кое-что могу. Независимо от суммы в кошельке. — М-да? — я скептически изогнула бровь. — Интересно было бы посмотреть. Вот только благодарность ваша мне ни к чему, ни материальная, ни какая-либо еще. Сиятельство озадачилось, у него аж морщинка меж тонких, идеально ровных бровей залегла. — Вы очень интересная девушка. Разительно отличаетесь ото всех моих знакомых. — Ну-ну. Хотелось бы сказать, что я уникум, но не буду врать. Вы просто общаетесь с меркантильными подхалимами. Парень нахмурился. Кажись, я переборщила. Обзывать человека — это одно, а обзывать его друзей… Это очень и очень некрасиво. — Не могу сказать, что вы неправы, однако и правоту вашу признать не могу, — холодно ответил он. — Ну, я ваших друзей не видела, так что, наверное, переборщила, однако тот факт, что они не отказываются от вашей «благодарности», заставляет задуматься. Ну, не привыкла я сдаваться, даже если неправа! Самой стыдно, но такой характер — ничего не поделаешь… И только если очень сильно задеваю человека, начинаю извиняться чуть ли не до посинячки — то бишь до того самого момента, пока меня на самом деле не простят. Просто не люблю причинять окружающим боль, хотя по мелочи подкалывать просто обожаю. — Неважно, — мотнув головой, спокойно произнес Влад. А он умеет себя в руки брать! Даже немного завидно. — Так, давайте не будем о грустном. Нехорошо людей за глаза обсуждать. — Да, нехорошо. Повисла неловкая пауза, и я бегала взглядом по ковру, нервно теребя подол бежевой блузки. На собеседника смотреть отчаянно не хотелось. Но тот, видимо, не любил — или просто не имел права из-за этикета — подолгу выражать недовольство собеседником, а потому вскоре улыбнулся и спросил: — Если вам не нужна благодарность, выраженная в материальных благах или поступках, возможно, вы хотите чего-то еще? — Нет. Просто не относитесь к окружающим с пренебрежением, если возможно, и прекращайте говорить как путешественник во времени. — Хорошо, — пожал плечами граф и съехидничал: — Но ведь вы говорили, что не имеете привычки помогать малознакомым людям и тем, кто не является вашим другом. Вот он мстительный, а! Ну и ладно, ну и пусть, заслужила. Только вот наезд-то нелогичный! Так что мы его вмиг разобьем! — Не утрируйте. С какого перепуга я, по-вашему, вообще никому не помогаю? Я помогаю нуждающимся, а не тем, у кого просто бзик очередной, вот и всё. — Значит, я нуждаюсь, — призадумался парень и вдруг снова рассмеялся, но на этот раз приступ веселья быстро прошел. — Никогда не думал, что подобное меня коснется… Однако я согласен, мне необходима ваша помощь, а чтобы вам не было неловко и вы не шли против собственных принципов, предлагаю вам дружбу. Ах ты, жук!!! Вредный, наглый, хитрый жук! Да ты ж… ты… А-а, как я зла! Нечестно так! Вывернул всё наизнанку, оратор чертов… Я замялась. Ну а как не замяться: то ли ты тупо скажешь, что готова принципы собственные обойти, то ли пойдешь у него на поводу. Верно мама говорила: они привыкли добиваться своего, эти родственнички. Не мытьем, так катаньем взял, гад! Но я тоже не лыком шита, выкручиваться умею. — Хм, а я подумаю. И посмотрю на ваше поведение. Считайте, что у вас испытательный срок. Дружба — это не то, что можно получить, лишь захотев. Ее нужно заслужить. — Согласен, — ничуть не расстроившись, улыбнулся граф и показался мне абсолютно нормальным парнем, а не заносчивым богачом. Эх, может, он и не такой плохой, как я думала, а?.. Наивная я, да, прямо как мышь, бегущая обниматься с предложившим ей погреться в теплом подшерстке котом… — Хорошо, на том и порешим. Только в воздухе растворились слова вынесенного приговора, как дверь внезапно распахнулась. На пороге возникла моя мама собственной персоной. Ну всё, мне каюк. Стою руки-в-боки, на моське — ехидство… Прощайте, люди добрые, я прожила так мало, что аж обидно помирать. Хотя, может, еще не всё потеряно? Вроде, при графе скандала не должно быть, а там выкручусь… Я же хитрая. И привычная. — Что здесь происходит? — удивленно спросила маман, гневно сверкая глазами из-за толстых стекол очков. — Прошу простить, — ослепительно улыбнулось Сиятельство, — я посмел отвлечь Екатерину от учебы, поскольку у меня возник ряд вопросов. — Если у вас есть вопросы, задайте их мне. Да уж, не ожидала я от нее такого… Сама же говорила: манеры, вежливость, а тут таким тоном гостя припечатала, словно перед ней враг народа номер один стоял! Что ж она его так ненавидит-то? — Благодарю, — улыбнулся этот самый «враг», ничуть не смутившись, а впрочем, возможно, просто не подавая виду, потому как он явно снова «закрылся». — Однако я уже узнал то, что мне было необходимо. Разрешите откланяться? Дико захотелось сказать: «Ну давай, кланяйся, а то только языком чесать умеешь», — но я сдержалась. Не при маме же… Шутка. — Я постелила вам на раскладушке, можете ложиться. А Кате надо делать уроки. — Не извольте беспокоиться, я уже ухожу. Однако мои вещи еще не доставили. Без них я не могу лечь, потому послушаю музыку, телефон изначально был при мне. — Мама поджала губы, а парень обернулся ко мне и заявил: — Разрешите откланяться. Улыбка на прощание, и он наконец-то свалил в туман. Скатертью дорога, вымогатель! Ой… а вот мама осталась. Кажись, сейчас меня будут убивать… Но вместо ожидаемого скандала случилось нечто неожиданное: мама закрыла дверь, тяжело вздохнула, села на кровать и закрыла лицо руками, скинув очки на стол. Чего это она? Неужели этот паразит так ее достал? — Я сейчас почищу ковер… — осторожно начала я, но она лишь махнула рукой: — Сама почищу. — Да не нужно, я ведь… — Нет. Делай уроки и поменьше выходи из комнаты. А еще лучше, почаще бывай у друзей, — грустно сказала она. Да что ж такое-то?! — Мам, я всё понимаю, конечно… точнее, наоборот, я ничего не понимаю. — Пришлось присесть рядом с родительницей, потому как стены у нас были не особо толстые, и Его Сиятельство вполне могло поступить как дворяне, воспетые Дюма-старшим, то бишь подслушать непредназначенное для его длинных ушей. — Он же нормальный! В смысле, он, конечно, странный, но тех заморочек, о которых ты говорила, вроде «падайте ниц предо мною и трепещите», у него нет. — Катя… — закатили глаза в ответ. — Ну какой же ты всё еще ребенок! Да, пока ты гладишь его по шерстке, он нормальный. Скажешь что-то поперек, и сразу увидишь его истинное лицо. А нам этого не надо. — Мам! Да в конце-то концов! — я вскочила и скрестила руки на груди. Чего она так боится какого-то пацана?! Правда, мозги у меня не отключились, так что покричать не удалось, пришлось едва слышно шипеть. — Я не понимаю! Да, он богат. Да, он граф. И что? Он что, в силах тебя уволить? Квартиру отобрать? Уедем в Саратов и будем жить там, а ты будешь в тамошнем вузе преподавать! Что ты перед ним пресмыкаешься?! Кто он такой?! Так, какая-то выскочка! — Катя! — воскликнула мама, вскакивая и сверля меня гневным взглядом, но тут же взяла себя в руки и зашипела буквально на ультразвуке: — Я не пресмыкаюсь! Но нам ни к чему ссоры. Мы не сможем выставить его при всем желании, а потому нам придется его терпеть, придется! — Позволь заметить, — фыркнула я, — что это он гость в нашем доме, а не наоборот! Значит, и условия должны диктовать мы! Мы его не звали! Мама закусила губу и отвела взгляд. — Не звали, но им условия не больно подиктуешь. Смерят ледяным взглядом и продолжат поступать по-своему, в лучшем случае. В худшем — устроят такие неприятности, вовек не разберешься. Легко сказать: «Уедем в Саратов». А ты подумала, на что мы будем жить и где? Если нас лишат всего, не особо-то пошикуешь. И квартиры нам не видать… Да ладно мы, мы уже пожили, а ты? Ты вылетишь из института, и карьеры актрисы тебе не видать! — Мам… — до меня дошло. Наконец-то до меня дошло, почему она старается ему не перечить. — Это ты из-за меня? Боишься, что они меня из МИТИ выпнут? Не бойся! Даже если и так, это не страшно! Во многих городах есть хорошие университеты… — Да, но с «волчьим билетом» тебя туда вряд ли возьмут. Ты уж, пожалуйста, подумай над моими словами и реши, что для тебя важнее, месяц-два побыть вежливой и спокойно закончить учебу или начать препираться с этим… гостем и испортить себе жизнь. К тому же… — она вновь закусила губу, а затем вдруг подошла ко мне вплотную и едва слышно прошептала прямо в ухо: — Это опасная семья, поверь мне, очень опасная, и они могут не только лишить нас имущества. Поверь, от таких, как они, лучше держаться как можно дальше, это не просто богачи, это… Она замялась на секунду, а у меня по спине побежали мурашки. Сейчас моя вечно спокойная, мягкая, но решительная и строгая мама была комком нервов, источавшим лишь одно-единственное чувство. Страх. Панический ужас, передававшийся и мне, проникавший под кожу, разъедавший нервы, отравлявший душу… Что это за люди? Почему мама их так боится? Они что… убивают неугодных? Да не может быть! Или же?.. Мама крепко обняла меня, чмокнула в щеку и, явно немного успокоившись, снова прошептала: — Просто держись от него подальше, и всё будет хорошо. Взяла со стола очки, надела их, поправила кофту и быстро вышла. Вышла, бесшумно закрыв за собой дверь. А в воздухе остался висеть удушающе липкий, холодный, затхлый аромат ужаса, того, что охватывает перед разверстой пастью могилы, ласково приглашающей тебя в гости к мертвецам, на пир в глубинах Преисподней… Я поежилась, тряхнула головой и отогнала от себя так некстати накатившие эмоции. Что за бред, никто никого не убьет, всё будет хорошо. Влад ведь только что со мной разговаривал, и я ему нагрубила, но он не кинулся меня душить, напротив, абсолютно адекватно воспринял довольно резкие слова. Значит, он не совсем такой, как думает мама. Или всё же она права, и мне стоит научиться лучше разбираться в людях? Да нет, не похож он на убийцу, совсем не похож. У человека, решившего убить, глаза превращаются в воронки. Ты просто тонешь в них. Навечно. Я передернулась, фыркнула, махнула пару раз кулаком в воздухе и медленно выдохнула. Стало легче. Так, отставить нервы, давайте думать рационально, товарищи! В качестве подготовки к небольшому мозговому штурму мне пришлось плюхнуться на кровать, укутаться в одеяло, закусить губу и сосредоточенно уставиться в некую абстрактную точку на потолке. Нет, вылетать из института я не хотела, но и пресмыкаться тоже. Я могу не хамить напрямую, да и не хамлю, если меня не обижают, но терпеть хамство в свой адрес не буду. Нет, я не собираюсь доставлять родителям проблемы, это отвратительно было бы с моей стороны и эгоистично, а я хоть и эгоистка, но в меру. Вот только нахала можно на место поставить, не только дав в лоб или обозвав идиотом — способов много. И я попробую немного схитрить… Сам же просил научить нормальному поведению, так что отказываться не буду. А то это ведь неуважение! Хех. Говорила же, что я хитрая и умею выкручиваться? Надеюсь, сработает! А если нет… что ж, тогда и буду составлять новый план. Только вот всё же надеюсь, что он не понадобится, потому как Владислав Батори не показался мне неадекватным монстром. Напротив, было в нем что-то хорошо знакомое, понятное, настоящее… и именно из-за этого я решила ему помочь. Боль. Он был пропитан ею насквозь.