«Снежные розы»

Понедельник — день тяжелый, это всем известно. Нет, правда, просыпаться ранним утром после выходного куда сложнее, чем посреди рабочей недели, а ведь впереди еще целых шесть дней трудов праведных в ожидании воскресенья! Но с наступлением понедельников ничего не поделаешь, они просто есть и всегда будут. А жаль. Хотя обычно меня понедельники не так сильно расстраивали, как в этот раз, потому что первое апреля решило от души надо мной посмеяться — это был не день, а катастрофа! После эпического побоища, устроенного отнюдь не слабым, как оказалось, графом, на меня косилась вся группа, а по институту поползли разнообразные слухи, основная масса которых меня ему сватала, но я стойко и мужественно боролась с раздражением, а от тех, кто подходил с вопросами, весело отшучивалась. Полезно уметь играть веселушек-хохотушек, помогает держать саму себя в узде и не хамить людям, которые, в общем-то, этого не заслужили. Или заслужили? Ой, не знаю, но я люблю, когда вокруг меня мир и покой, а обижать людей ненавижу, потому просто стараюсь по возможности быть собой, но не портить отношения с товарищами и знакомыми, если мое «я» возжаждет галоперидолу, то бишь психанет. Только вот раздражение, не находя выхода, обычно накапливается, и потому я очень сильно ждала наступления вечера. Но не из-за возможности вернуться домой, вовсе нет! Обычно мы учимся до восьми часов, но в понедельник и субботу заканчиваем на полтора часа раньше, потому как в эти дни у нас нет «окон». И именно тогда-то мы с моими «демонами» активно репетируем, порой аж до самой ночи. К тому же, мы репетируем в среду до обеда, и в пятницу после обеда, потому как в это время «окна» всех членов группы наконец-то совпадают, вот только заниматься выходит всего по полтора часа. Ну а раз сегодня на календаре обозначился понедельник, я ждала возможности расслабиться и получить удовольствие от любимого хобби, пусть даже надо было вымучивать из себя мелодию для неинтересной лично мне песни: это всё равно лучше, чем уворачиваться от скользких тем в разговорах и стараться плодотворно учиться, когда на душе кошки скребут. Правда, обычно в плохие дни я хочу не на репетицию, а домой, ведь там можно в одиночестве предаться жалости к самой себе и посетовать миру на его несправедливость, но вот именно сегодня домой не тянуло, ибо там меня поджидала очередная встреча со стресс-фактором. Особенно если он, как вчера, решит заявиться в мою комнату без приглашения. Наконец последнее занятие помахало студентам на прощание платочком и отпустило нас с миром, вызвав лавину восторгов и облегченных вздохов: сегодня профессор по актерскому мастерству особенно свирепствовал. Я сбегала за ключом от актового зала, вломилась в довольно большое, но ныне пустующее помещение со стройными рядами кресел, где обычно проходили спектакли, концерты и прочие мероприятия, взобралась на сцену, а затем резво начала подключать инструменты: они обычно оставались на сцене, правда, в самом уголке, чтобы никому не мешать, и только перед мероприятиями мы утаскивали их за кулисы (спасибо Мишкиным родителям, если бы не их тесная дружба с ректором, фига с два такое счастье бы на нас обрушилось). Когда я подключала гитару, в зал ворвался ее владелец, тут же принявшийся победно трясти листочком бумаги, словно флагом. Неужто Тоша нашел мелодию? Шикарно! Значит, не придется больше мучиться! Хоть что-то хорошее за этот жуткий день произошло! — Жизнь — игра. Такая тема, — объявили мне, сунув чуть ли не в нос бумажку с текстом песни, выданную всем членам группы еще в обед. — Тош, какая игра? Тут же про любовь! — не поняла я. — Ага, как же! — фыркнул он. — Ты сама-то текст читала? «Я играю, а ты не видишь». А это «софиты жизнь залили темнотой»? — Тош, но это же образно! — Так и «жизнь — игра» тоже образно. Что, если темп то увеличивать, то уменьшать? — Но у нас так раньше не было, — растерялась я. — То-то и оно. Романтики у нас раньше тоже не было, нужно что-то новенькое в музыкальном плане. — Ладно, ладно! Ты наиграешь, когда ребята придут, и посмотрим. — Хм. Катюх… — Антон присел на край сцены и словно невзначай вопросил: — А кто тот парень? Ну, который, как я слышал, тебе помог. Вот. И он туда же. Любопытство сгубило кошку, ты в курсе, Тоша? — Это мой родич, — поморщилась я. — Свалился как снег на голову. В жизни не думала, что у матери родня есть, а оказалось, зря не думала, потому как она есть. И не где-нибудь, а аж в Румынии. — Ого… — протянул мой друг. — Вот тебе и «ого». Только он не такой уж замечательный, как девчонки говорят, — да, умею открывать душу друзьям, точнее, ее часть, ну да ладно. — И в чем же это выражается? — не понял гитарист. — А в том, что он меня достал! — раздраженно ответила я. — Тебя? Тебя — достал? — парень рассмеялся. — Тебя чтоб достать, надо быть занозой всемирного масштаба, ты же себя в любой ситуации способна в руки взять! Ну, почти. Разве что какая-нибудь глобальная гадость, вроде демонов Хаоса, может нашу ледяную принцессу до нервного срыва довести. — Он хуже! — упоминание родного «Вархаммера», пусть даже речь шла о злодеях Хаоса, меня немного успокоило, хоть Тошик и не являлся его фанатом. Просто я ему все уши прожужжала про эту вселенную, вот он и поддерживает меня таким макаром: знает, что от любимых тем у меня на душе легче становится. — Просто его пафос меня в могилу сведет, а поведение… Он умудрился маму из себя вывести, а папа так и вовсе на него злится. — Ясно. Это точно нонсенс. Он, видать, не просто заноза, а самая настоящая язва, — хмыкнул Тоша. — И не говори, — поморщилась я. В этот момент в зал вломились Мишка и Павел, весело о чем-то сплетничавшие. Пашка накручивал на палец черную кудряшку, словно ему мало завитков на шевелюре было, а Миха поражал воображение, демонстрируя тотальную невосприимчивость к холоду, снимая пиджак. Нет, понятно, что он сейчас как за установку сядет, так любой холод в страхе под плинтус забьется, а сегодня так и вовсе довольно теплый день, но отопление-то в вузе уже отключили, а у нас впереди обсуждение! И этому обсуждению я буду очень рада, особенно если мы таки найдем мелодию. Вот только при виде моей скромной персоны глаза парней подозрительно заблестели, а губы растянулись в коварных таких ухмылочках, обнажив неприглядную истину: предметом их обсуждения наверняка был Владислав, который, как я поняла, нынче являлся одногруппником Михаила. Жаль… жаль, что даже мои друзья не могут пропустить утренний инцидент мимо ушей. Очень жаль. — Катюха! Колись, этот чувак в тебя влюблен? — вопросил Михаил, запрыгивая на сцену, совершено позабыв про наличие у нее ступенек. — Не-ет, и ты туда же! Вы что, с Машкой сговорились? — простонала я. — Или она тебя любовными романами на ненужный лад настроила? — Я такой бред не читаю, — нисколько не обиделся барабанщик. — Просто вижу, что он говорит о тебе, как о принцессе. А это ненормально. — Почему же? — хмыкнула я, упирая руки в боки. — Неужто меня принцессой нельзя считать? Я ехидничала, но Мишка заявил на полном серьезе: — Можно. Когда ты поешь. — Ну да, мой образ — это нечто. Только вот он далеко не «принцессий», — фыркнула я. — А наши поклонники так не считают. Ты в курсе, что тебя как раз называют «Ледяной принцессой»? — поинтересовался тоже поднявшийся на сцену, причем по ступеням, Паша. — Да? Но я же не принцессу изображаю. А вот это новость. Как же так? — А какая им разница, дух льда или ледяная принцесса? — фыркнул Миха, проверяя барабаны. — Говори, не говори, что ты Юки-онна, повелительница снега из японского фольклора, всё равно фаны скажут: принцесса. Потому что ледяное спокойствие и проникновенность голоса завораживают. В смысле, когда ты на сцене. — Ну, спасибо за комплимент, — хмыкнула я. — Только было бы лучше, если бы образ не коверкали, он мне важен. — Уж прости, у фанатов и своя фантазия имеется, — пожал плечами Пашка. — Обратная сторона славы, как говорится. — Это точно, — кивнула я. — Ладно, давайте репетировать… — Слушай, ну ты так и не ответила, — перебил меня Михаил, и я подумала, что иногда хорошая память человека — это зло. Для окружающих. — Ой, свали в туман, а, Миш? Он даже чисто гипотетически в меня влюблен быть не может. — Это почему? Ты у нас девушка видная — статная, ладная, ху-уденкая, — съехидничал Паша, прекрасно знавший о моих комплексах по поводу доходяжности собственной бренной тушки. — Ну да, ну да. Худенькая, — хмыкнула я, не поведясь на провокацию. — Но он… Слушайте, я не сплетница, но Владислав — это кара небесная, ниспосланная мне за… даже не знаю, за что: смертных грехов, вроде, не совершала. — «Вроде» или «не совершала»? — хихикнул вредный Павлик и бряцнул по клавишам, создав «трагичный» эффект. — Не гневи меня, дитя полей и огородов. Заморозки нашлю, — нахмурилась я. — Скажем, на партии клавишных в следующей песне. — Молчу, молчу, — ту же замахал руками пианист, игравший виртуозно, обожавший это занятие, но к простейшим мотивам относившийся как к пытке: он любил играть только сложные вещи. Трудоголик, ага. — Тогда, если наболтались вдосталь, приступим к работе и будем пахать до тех пор, пока не придумаем мелодию, ибо песня как была на волосок от смерти из-за недостатка музыкального сопровождения, так и висит, а праздник хоть и нескоро, но времечко-то быстро летит! — подавила «принцесса» бунт и, чтобы не было больше шаловливых мыслей в головах «подданных», добавила: — А про этого… кхм… иностранца, — да, достойную я замену нашла слову «граф», которое обычно мной произносилось с интонацией «гадость несусветная», ну, или «заноза в пятой точке», — забудьте. Он меня не любит, не полюбит и полюбить не может. — А ты его? — сверкнул глазами, пряча кривенькую такую ухмылочку, Антон. Предатель! Не ожида-ала… Вот от кого, от кого, но от тебя, Тоша, вообще не ожидала! Да как ты мог?! Ты же мой лучший друг! — Я?! Ты с какого баобаба навернулся, Тошик? Я его ненавижу! — возмущению моему не было предела — нет, ну как он мог, а? Знает ведь, насколько скептически я к любви отношусь, и знает, как Машкины домогательства на эту тему меня бесят! — От ненависти до любви, как говорится, — поддел меня Миха. Достали уже! Сколько можно?! — От ненависти до любви как от Сиэтла до Сиднея брасом, — фыркнула я, складывая руки на груди и вставая на край сцены, спиной к залу. Ушла в глухую оборону от товарищей, которые мне сейчас ну вот ни капельки не товарищи! Да что ж такое?! Бесит! Ой, как бесит! — Не знаю, как у других, а у меня — так. Ненависть любовью стать не может, слишком сильное негативное чувство. Так что от него до любви не доплыть. И вообще, я плавать не умею. И любить тоже. — Хочешь, научу? — ухмыльнулся Павел. Да пошел ты. Руки сжались в кулаки, мышцы спины до адской боли судорожно напряглись, зубы заскрипели. Ненавижу, ненавижу, ненавижу такие намеки! Да как он мог?! Я его другом считала, а он!.. — Да! Давай! Научи меня! Научи меня, давай! Ну?! Что стоишь?! Крики отражались от стен зала и растворялись под потолком, пересчитывая каждый неровный мазок свежей краски. Перед глазами помутнело, сердце долбило где-то в глотке, делая вопли лишь еще громче, а не приглушая, хотя дыхание сбивалось, а горло перехватывало. Да как так можно?! Ненавижу этого графа! У меня одни проблемы из-за него! Он приперся в мой дом, в мою жизнь, испортил мои отношения с единственным человеком, с которым я могла поговорить по душам, да и с которым я вообще могла просто поговорить дома, заставил всех трястись от священного ужаса перед его бабками, наплевал на наши привычки, на наши мысли, на наши чувства! Добил своими полуприказами-полупросьбами, а еще хитровымудренными интригами, благодаря которым я познала всю силу фразы «не мытьем, так катанием» и маминых слов о том, что богачи привыкли всегда добиваться своего; заставил меня плясать под его дудку, хотя я давно решила, что никто и никогда не посмеет мне указывать, а теперь… а теперь еще и весь вуз уверовал в то, что я в него влюблена, на меня бросают косые взгляды знакомые, а встречи с фанатами я вообще боюсь, как огня. Так мало этого, он ходит по МИТИ и говорит обо мне не пойми что, из-за чего даже мои друзья, люди, которым я доверяла, уверились в моей любви к нему, ну, или в его любви ко мне, что особой роли не играет! Какое «люблю»?! Я люблю музыку и актерское искусство! Я вообще любить мужиков не хочу! Достал! — Ну давай, научи меня любить! Что же ты стоишь?! Кажется, у меня истерика. Меня не смог довести граф, не смог довести Кирилл, зато довел удар под дых от людей, которым я хотела верить и которые ударили по больному, прекрасно зная о моем отношении к этому самому «больному». Они знали, что я это ненавижу, знали, как и Машка, но к ее выпадам я привыкла, а вот эти трое всегда с пониманием относились к чужим тараканам, так что же случилось теперь? И почему они превратились в бесчувственных дроидов именно сегодня, когда у меня и так нервы ни к черту?! — Вот прямо здесь и сейчас — научи меня любить! Чтоб прекратили за мной таскаться фанаты с вопросами «есть ли кто?», чтоб знакомые отстали с вопросом «а почему у тебя парня нет?», чтоб Машка прекратила доставать своими любовными романами и орать на каждом углу: «Смотри, какой лапочка, а ну, быстро влюбись в него!» И чтобы мои друзья, хотя даже не знаю, друзья ли, потому что друзья не топчутся на любимых мозолях, не строили на пустом месте догадок и не косились на меня из-за того, что у меня никогда не было парня! Ну, давай! Научи меня любить! Что, не можешь? Достало! Меня всё уже достало! А эта ваша любовь — в первую очередь! Я вам не… И вдруг на мои плечи легли холодные, мягкие и почему-то очень нежные ладони. Какого черта?! Я резко обернулась и не поверила своим глазам. Это был он. За что?! Он всё слышал! Этот мерзкий граф всё слышал!!! Ненавижу! Себя. За то, что он увидел меня такой. Теперь он будет думать, что я истеричка, неспособная держать себя в руках, и либо настучит маме, либо, что более вероятно, начнет манипулировать мной, руководствуясь новыми знаниями, ведь манипулировать он умеет превосходно… Я замерла. — Ты!!! — этот вопль, наверное, мог бы убить, если бы в моей крови были гены банши. Но не убил. Наоборот, Владислав лишь тепло и как-то очень понимающе улыбнулся, а затем провел пальцами по моим щекам. — Ты плачешь, не нужно, — прошептал он и показал мне мокрую от слез ладонь. Я растерялась. Даже вся агрессия вмиг куда-то испарилась, как прошлогодний снег. Я ведь сейчас плачу хоть и часто, но только по ночам в подушку или в парке на скамейке, истерика же у меня была последний раз довольно давно, потому как в последний год такое случается крайне редко. Да что со мной? Почему я не смогла удержаться? Почему сорвалась? — Не плачь. Всё в жизни меняется. Всё. Если хочешь, я уйду, только не плачь, хорошо? Это шутка? Издевка? Да сколько же можно?! И почему глаза такие честные? Да где, в конце концов, ты настоящий, где?! Слезы хлынули градом, в горле странно булькнуло, а затем я разрыдалась — по-настоящему, в голос, со всхлипываниями и подвываниями. Но не из-за того, что злилась, а из-за того, что до меня наконец дошел истинный смысл его слов. — Ты… ты!.. — единственное, что сумело прорваться сквозь спазмы в горле. Да, я злилась на него, но вместе с тем в душе росло совсем неуместное, а может, единственно правильное чувство — благодарность. Не за утренний инцидент, нет, хоть я так и не сказала «спасибо» — за то, что он меня понял. Он ведь не слышал начала разговора, это я точно знаю, тогда еще видела всё вокруг, и его в зале точно не было. Он слышал лишь мою последнюю тираду, и всё равно понял. Меня впервые кто-то понял без слов. — Не плачь, хорошо? — он вновь вытер мои слезы, а затем, поколебавшись, мягко обнял и прижал к груди. Вот черт… Стало неуютно, по спине вновь промчался мышечный спазм, а новый всхлип сдавил горло. Перед глазами начало темнеть, ноги подкосились, но я тряхнула головой и отогнала подкрадывавшийся обморок. Нельзя позволить какому-то нервному срыву сделать меня слабачкой! Вот только оказалось, что упасть бы мне в любом случае не позволили: Владислав держал меня хоть и очень бережно, но крепко, не позволяя ни пошатнуться, ни тем более рухнуть к ногам людей, уронивших последнюю каплю в чашу моего терпения. Людей, прошедшихся по моим нервам залпом огнемета. Ненавижу, когда мне указывают, как жить, но еще больше ненавижу, когда смеются над тем, как я живу… Владислав не смеялся. Он просто был рядом. Внезапно стало абсолютно всё равно, кто меня обнимает. Главное — кто-то есть рядом, кто-то живой, чье сердце бьется так же быстро, как мое, даже еще быстрее, кто-то, способный поделиться со мной своими чувствами, а главное, понять мои и не топтать их… — Не нужно, не плачь, — приговаривал Владислав, начав гладить меня по волосам, а я… Смачно хлюпнув носом, я замахнулась и долбанула его кулаком по груди. Потом еще раз, и еще, и еще, а затем вдруг в последний раз всхлипнула и прижалась лбом к черному двубортному пиджаку, краем сознания отметив, что крупные пуговицы с гербом впиваются в кожу, выдавливая на ней свой отпечаток, но на это мне было наплевать. Рыдания перешли в плач, а затем и тот начал стихать, но вот граф от меня отстраняться не спешил — напротив, продолжал успокаивать, бормоча что-то на ухо, перескакивая с русского языка на румынский, и гладить по голове, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Я начала приходить в себя. Злость исчезла, а может, просто залегла на дно, как обычно; нервное напряжение начало спадать, сознание прояснялось. И первым, что я осознала, было отнюдь не мое положение — я подумала, что у Владислава ужасно холодные руки. Да и вообще, он не был привычно теплым, как мама или Машка, которых я изредка обнимала, наоборот, а его руки напоминали руки Антона, страдавшего малокровием, и оттого вечно замерзавшего, только у Влада всё было еще хуже. А вот дыхание, замиравшее на моей щеке, отчего-то было очень горячим, и в голове промелькнула глупая мысль: «Он сплошное несоответствие. Внутри горячий, а сверху совсем холодный». Несоответствие. Разница. Один снаружи, другой внутри. Маски, роли, фальшь и правда. Я тоже такая. Разная, делящаяся на множество граней, показывая разным частицам мира разные стороны своего «я». Может, это и есть правда, которой я не понимала? Владислав Батори не фальшивый, он просто разный. Как ни странно, эти мысли меня отрезвили, дав наконец понять, что, вообще-то, меня обнимает почти незнакомый человек, который и стал первопричиной этого дичайшего стресса. Вот гадство… Я резко отстранилась и начала вытирать кулаками зареванную физиономию. Влад же грустно улыбнулся и протянул мне белый шелковый носовой платок, но я лишь замотала головой со скоростью вентилятора и пробормотала: — Он дорогой… В ответ лишь фыркнули — ну да, чего напрягаться и что-то говорить? А в следующую секунду фырчащее существо самолично начало вытирать мою мордень белой тряпочкой. Заботливый, прям как бальзамировщик, фанатеющий от своей профессии! Сначала во мне проснулся дух бунтарства, требующий начать сопротивление, но накатившая смертоносным цунами апатия вывесила столь ненавистный мне белый флаг. Я решила: ну его, нравится — пускай трудится. И вообще, ему на психотерапевта надо было идти, а не на режиссера, ну, или на психиатра, вон как с истерикой справился, хотя по большей части из-за него она и возникла. Впрочем, с его-то характером… — Да уж, — подал голос Паша, и я резко дернулась. А-а-а, твою же гарпию мечом да по хребтине! Они всё это видели! Я дура, нет, я клиническая идиотка! Теперь они мне ни в жизнь не поверят и будут думать, что у нас с Владиславом любовь-морковь! Ну почему всё так, почему, почему?! Нет, спокойно, Катя! Но держаться сил не было. Я резко обернулась и зло посмотрела на Павла. — Да! Уж! Действительно — уж! — это уже не голос, а сочащая ядом угроза. Но, кажется, Владислав понял, что сейчас начнется скандал, а потому осторожно взял меня за руку и мягко, но настойчиво потянул к выходу. — Пойдем. Завтра. Всё завтра, хорошо? И самое странное — я потянулась. Вот только дело было не в решении подчиниться графу, а в том, что и сама понимала: сейчас мне скандал совсем ни к чему. В себя бы прийти, а то мало ли… Не прощаясь, я быстро направилась к двери, и лишь на выходе из института поняла, что Влад так и продолжает держать меня за руку, словно боится, что я сбегу и продолжу Вопли Видоплясова. Не дождется. Я идиотка, но не до такой степени. Хотя судя по моим сегодняшним поступкам… — Всё, я в порядке. В вестибюле во мне проснулась тяга к самостоятельности, так что оккупированная конечность была у графа отобрана, а из сумки извлечен номерок. На спутника мне смотреть совсем не хотелось, а потому я быстренько забрала у подозрительно нас разглядывавшей гардеробщицы свою куртку и поспешила выйти на свежий воздух. Холод ударил по разгоряченным, всё еще влажным щекам наждачной бумагой. Я резко заморгала и поспешила накинуть куртку, только вот «молния» отказывалась сдаваться на милость дрожащих пальцев, и в свете ярких фонарей мне казалось, что воздух, вылетавший изо рта призрачными клубами, замерзает насмерть. Было холодно, очень. От утренней жары не осталось и следа, а мне отчаянно хотелось списать дрожь в руках на погоду, только разум отказывался подчиняться. Я сегодня проиграла. Самой себе проиграла. Устроила истерику, а ведь думала, что никто больше не должен видеть моих слез, особенно посторонние… Наконец замок поддался, и я порадовалась этой маленькой победе. На душе стало немного легче. Даже получилось поднять взгляд, вот только, как и ожидалось, вместо пустынного крыльца в поле зрения обозначился уже застегнувший пальто граф. Заметив мой взгляд, он понимающе улыбнулся и очень внимательно, но как-то грустно на меня уставился. — Что? На лице, что ли, что-то? Так чего молчать? Опять манеры? — Нет, я не тормоз, просто газую редко. — Я… Ответь, прошу, только честно. Я настолько тебе мешаю? — осторожно спросил граф. — Честно? Вот это вопрос! И как на него ответить? С одной стороны, можно сказать, что он меня достал, и пусть валит куда подальше, вот только фигу он свалит, так что будет скандал еще и дома. А можно сказать, что всё пучком, и продолжать терпеть его присутствие молча, хотя всего один день общения с ним довел меня до истерики. — Прошу, Катя. Я знаю, что вызываю у тебя отторжение, но ты первый человек, который сказал мне, что я должен быть самим собой, а не справочником по этикету, потому прошу, ответь мне честно. Если я… — Влад явно подбирал слова, чтобы не ляпнуть очередную фразочку из восемнадцатого века, но мне это сейчас было не нужно. Я бы поняла любую фразу. Точнее, мне так лишь казалось, потому что в следующую секунду он сказал нечто, чего я никак не ожидала услышать. — Если я мешаю тебе, то уйду. Уйду и больше не появлюсь в твоей жизни. Никогда. Вот же… М-да, мечтай — мечты сбываются. Вот только последствия могут повлечь совсем не то, на что ты рассчитывал. Влад смотрел на меня с такой болью, а улыбался так печально, что я… Нет, Катя! Не смей, не поддавайся!.. Поздно. — Нет. Уходить не нужно. Дура, ой, дура! Да он же!.. В памяти моментально вспыхнули два прошедших жутких дня, руки сами собой сжались в кулаки, и я опять сорвалась: — Но ты и правда достал! Твое пренебрежение ко всем, твое вечно надменное выражение лица, твои слова и поступки… это не просто девятнадцатый век! Это девятнадцатый век плюс завышенное до небес самомнение и презрение к другим! — Я… — он явно растерялся, аж глаза забегали. — Я никого не презираю! О, а вот и возмущение. Кажись, я ему говорила, что если будет правду требовать, в итоге обидится? Ну вот, обиделся. Только мне что-то не весело… — Ага, а твое вечное «фу на вас — я пуп Земли?» — Прости?.. Ну да, он же иностранец. А у меня склероз, кажется. — Да блин… Ты всё время ведешь себя надменно, словно ты — самый настоящий король мира, а остальные — твои рабы! Вот сегодня утром. Мне, вообще-то, тоже надо было в ванную, но ты заплыв устроил на полчаса, в результате я так туда и не попала, а на кухне мыло только для хозяйственных нужд — им не стоит руки выше локтя мыть, если кожа сухая, а я изгваздалась! И вообще, я тоже обычно поздно встаю, так мне что, не умываться? Не говорю уже о том, чтобы душ принять. А твоя манера смотреть на всех сверху вниз, даже на тех, кто старше? А за ужином? Ты же когда просил добавки, просто ткнул в маму тарелкой и заявил: «Положите мне еще», — таким тоном, словно она твоя служанка! И с тортом то же самое, хотя он вообще у тебя перед носом стоял! А когда папа начинал спрашивать что-то о твоей семье, ты как реагировал? С ледяным пренебрежением заявлял: «Не имею желания говорить об этом». Нельзя было вежливо отказаться? Почему обязательно надо свое превосходство демонстрировать? Или когда папа потянулся в конце вечера за салфетками, которые стояли от него за километр, но совсем рядом с тобой — неужели нельзя было подать? Так ты даже не посторонился, чтобы ему их удобно достать было! А двери? То ты их распахиваешь, блистая галантностью, то не мог за собой дверь захлопнуть, хотя последним из квартиры выходил — просто потопал вниз, будто я обязана за тобой закрывать. А почему твои чемоданы мои родители тащили, они что, носильщики или твои личные домработники? И таких моментов просто тьма была! Не знаю, что там насчет манер, но простая вежливость куда важнее, потому как она показывает отношение к людям, точнее, она показывает, что человеку на них не наплевать, но вот у тебя манеры зашкаливают, а вежливости ни в одном глазу. Почему? Чем мы хуже тебя, тем, что не знатные, тем, что не богатые, тем, что не сильные? И что с того? Все люди равны! Только почему-то всегда выходит так, что «одни равнее других». Почему? Ты говоришь, что устал от этикета и пренебрежительного отношения к людям, но почему же ведешь себя так, словно мы игрушки, которые выбросят после того, как ребенок наиграется, причем ребенок этот лишь временами делает вид, что игрушки с ним на равных, словно бросая подачку, а затем снова закидывает их в дальний угол! Почему нельзя просто относиться к людям так, как хочешь, чтобы относились к тебе, и вести себя соответственно? Всё. Я ему всё высказала. Точнее, не всё, а часть, но часть главную, так что на душе аж полегчало. Стоп. Стоп! А если он разозлится?! А если из-за моего срыва нам всем будет плохо?! Я же обещала маме! Да он еще и не просто аристократ, а из элиты!.. Странно. Он молчит. Молчит и не отбрыкивается. Никакого скандала, никакой злости, только морщина меж бровей и сосредоточенный взгляд, погруженный в себя. Да ладно, серьезно?! Он что, обдумывает мои слова? Упреки переваривает? Я что, сплю? Не будите тогда, а то разревусь. Хотя на сегодня воды из организма уже вышло достаточно… — Значит, вот как… — пробормотал наконец Владислав после долгой паузы, в течение которой я успела себя трижды проклясть, дважды вспомнить маму в гневе и раз пять понадеяться, что, возможно, всё и обойдется. А самое странное, что, похоже, мои надежды в кои-то веки решили оправдаться. — Вчера я обратился к тебе за помощью не только ради того, чтобы ты научила меня правильно говорить, но и чтобы ты научила меня поступать правильно. Понимаешь, моя семья… Ее Сиятельство всегда относилась к простым людям как к низшим существам, но дедушка не позволил ей привить мне те же взгляды. Он много рассказывал о людях за стенами, которых я почти не видел, и я считал их удивительными, однако до сегодняшнего утра не задумывался о наших слугах. Они… Они отличаются от простых людей, они… в курсе тайн нашего клана, и потому я никогда не задумывался об их чувствах, просто вел себя так же, как Его Сиятельство, то есть не обращая на них никакого внимания. До сей поры у меня не было возможности осознать, насколько мое поведение отличается от общепринятых понятий морали и вежливости. Мы… мы отнюдь не монстры, однако порой кажется именно так, поскольку наша семья совершила немало страшных поступков. Я не горжусь ими, однако стараюсь не стать копией Ее Сиятельства, поскольку не желаю отгораживаться от окружающего мира. Однако, к величайшему моему сожалению, несмотря на все усилия дедушки, часто отлучавшегося из дома, я всё же перенял многие черты своих родителей, особенно Его Сиятельства, казавшегося мне менее жестким, нежели Ее Сиятельство. Пусть и против собственной воли, я впитал многое из того, от чего пытался отречься. И теперь не замечаю собственных ошибок, попросту не подозреваю о них. Посему единственным спасением от становления тем, кем не желаю быть, я видел в общении с людьми, которые могут научить меня видеть нечто большее, нежели закрытый мир нашего клана и сообщества. Именно об этом я хотел просить тебя, однако не знал, смею ли, будет ли моя просьба истолкована верно, или ты решишь попросту игнорировать мои странные поступки, опасаясь гнева нашей семьи. Но теперь я вижу, что ты на самом деле не боишься. И потому прошу, говори о моих ошибках. Как только я сделаю что-то не так, говори мне об этом, ведь я на самом деле не желаю становиться тем, кем мечтают видеть меня Их Сиятельства. Я просто… хочу научиться по-настоящему жить. Прошу, помоги мне. Что происходит?.. Это что, шутка? Да нет, какие уж тут шутки, мне ему в глаза смотреть просто больно. Вчера, когда он меня упрашивал, явно веселился, словно думал: «Ну, и за сколько я ее уломаю? За минуту или за две?» Только один раз осознание происходившего промелькнуло. А сейчас… У него в глазах такая боль, такая тоска и… мольба. Он не просит, он умоляет. Мама миа… Что же я за стерва-то такая, раз настолько парня довела, что он умолять начал?! И вообще, кто мне дал право его отчитывать? Кто мне дал право его судить? Оценивать? Я ведь ничего о нем не знаю, совсем ничего, но по какой-то непонятной причине решила, будто он такой же, как все те, кого я терпеть не могу — представитель «золотой молодежи», богач, считающий всех вокруг мусором. А ведь он говорил, что, фактически, вырос, не покидая усадьбы: ни в школу, ни в институт не ходил, не представляет, как ведут себя простые люди, значит, общался только с такими же богачами или, максимум, с подхалимами, которые не смели ему слова поперек сказать. Он жил в «золотой клетке», не зная даже, что почистить ковер сложно, так разве можно судить его по обычным стандартам? Он ведь и правда попросту не понимает, что кого-то обидел! Но, главное, он действительно хочет измениться, сейчас это явно видно, а я, не разобравшись, повесила на него ярлык и воспринимала в штыки, противореча тем самым собственному принципу: «Не суди книгу по обложке». Если среди убийц есть хорошие люди, почему их не может быть среди богачей? Почему я так на этом зациклилась? И почему обвиняю его в ужасном поведении, хотя сама себя веду с ним просто по-свински, постоянно читая нотации и обвиняя, вместо того, чтобы просто поговорить? Так не должно быть. Просто не должно! Нельзя судить о человеке, не узнав его. Да и кто я такая, чтобы судить? Сама ошибок совершила столько, что на десять жизней хватит. — Если это поможет, хорошо, — вместо связной речи вышло какое-то постыдное бормотание, недостойное будущей актрисы, но у меня в голове и сердце была такая каша, что на это было уже просто наплевать. А вот Владислав слабо улыбнулся, правда, лишь краешками губ. Глаза его по-прежнему были полны тоски и боли. Вот только мольба сменилась на робкую, едва заметную надежу. — Правда? — осторожно переспросил он. — Правда, — кивнула я, на этот раз абсолютно уверенно. — Спасибо. — Не за что. Совсем. Ты прости, я вела себя ужасно. Понятия не имела, почему ты поступаешь так, как поступаешь, а поспешила ярлык навесить. — Значит, ты просто живое существо, — осторожно сказал он. — Ведь всем живым существам свойственно ошибаться, идеала на свете нет. — Да, только я об этом забыла, требуя от тебя невозможного. Извини. За всё. — Нет, напротив, я благодарен. Если бы не твои слова, я бы многого не осознал. Спасибо. Я окончательно смутилась и растерялась, потому как благодарность за хамство получать — то еще «удовольствие», а потому поспешила сменить тему, правда, кажется, как-то неудачно: — А вообще, смотри, какой ты умница — уже научился говорить «спасибо» вместо «благодарю»! — А? Да, — он слегка смущенно улыбнулся и, кажется, попытался пошутить: — Я тренировался весь день. — Это хорошо. И что тренировался, и что было за что благодарить. Ладно, пойдем, нечего возле института стоять, а то вдруг кто из знакомых мимо пройдет? Маловероятно, но… — Ты меня стесняешься? — окончательно расстроился Влад, опустивший взгляд и выглядевший настолько потеряно, что, казалось, его любое грубое слово может не просто ранить, а по-настоящему убить. Только вот убить его мой ответ не мог, и потому прозвучало абсолютно искреннее: — Нет, просто не хочу, чтобы у народа появился еще один повод для сплетен. — Каких сплетен? — удивился граф и потопал по ступенькам вниз, явно повеселев. У него вообще настроение, кажется, довольно быстро меняется, хотя когда маску напяливает, возникает ощущение, будто его эмоциональный диапазон меньше, чем у устрицы, запертой в ракушке тоннами песка. — Сплетен о том, что мы с тобой встречаемся, — ответ дался нелегко, но пришлось наступить себе на горло и его озвучить, а то граф хоть и вырос «при дворе», сплетнями явно не интересуется. — Прошу прощения? — удивился он, резко останавливаясь и оборачиваясь ко мне. — Что за глупости! — Вот и я о том. — Ура! Он со мной согласен, хоть кто-то со мной согласен! — А с того. Сегодня утром ты такого шороху навел, что все решили, будто мы пара. — Не понимаю, — нахмурился Владислав. — Пройти мимо девушки в беде — неподобающее поведение для любого уважающего себя мужчины. Неужто здесь дозволено помогать лишь своей возлюбленной? У нас так не принято. — Да у нас тоже, — пожала плечами я, прекрасно понимая его недоумение: сама была в шоке. Только вот стоять и дальше у входа в институт не хотелось, так что я поспешила прочь от злосчастного крыльца. — Но тут не в том, что ты сделал проблема, а в антураже. Смотри: я никогда не писала романтичных песен, и об этом все знают. Это раз. — Как могут все быть осведомлены о подобном? — не надо так удивляться, всё сложно. — Ой, длинная история, давай потом расскажу? — поморщилась я. — Если вкратце, я пою в группе и пишу для нее песни. Влад кивнул, шествуя по правую руку от меня, и я продолжила: — Так вот, в добавок к этому я просто терпеть не могу все эти розовые сопли вроде: «Я тебя люблю, пошли со мной гулять под грибным дождем и петь песенки о любви». В песне смысл должен быть, а не пустое перетирание фразы «я тебя люблю». Вся эта романтика не для меня. — А я люблю романтику, — осторожно улыбнулся Владислав. — Но, безусловно, лишь в том случае, если она полна глубокого, подлинного смысла, коего, на мой взгляд, несколько не хватает современной эстраде. — Вот! — я подняла верх указательный палец и наставительно продолжила: — И я о том: во всем должен быть смысл. Он снова кивнул, и я, возрадовавшись тому, что еще один человек согласился с моим принципом относительно искусства, продолжила объяснения: — Так вот, про любовь я никогда песни не писала, а тут… Понимаешь, после экзаменов в институте будет праздник, так наша ректор, любящая романтически баллады, попросила поздравить не только парней, как у нас это обычно получается, по ее мнению, но и девушек. То есть велела спеть как раз об этой самой любви, и спорить бесполезно, иначе группе не дадут репетировать в зале. Короче говоря, одну песню я написала, но она мне не очень нравится, потому решила написать вторую. Ой… — Что-то не так? — удивился Влад. Я встала как вкопанная и растерянно на него посмотрела. Свет фонарей вычерчивал высокую черную фигуру с белоснежной кожей, казавшейся сейчас полупрозрачной, и на секунду мне почудилось, будто передо мной стоит призрак, созданный из тьмы и света. Странное, неестественное наваждение, заставившее родиться и тут же умереть еще более странную мысль: «Он словно неживой. Пришедший откуда-то издалека, из миров Азатота и Ньярлатхотепа, где нет ни времени, ни пространства…» Я тряхнула головой, чтобы избавиться от бредовых идей, порожденных моей неадекватной психикой, слишком усердно впитывавшей творчество Говарда Лавкрафта, и вернулась к тому, что, собственно, меня и встревожило: — Да понимаешь, дома поговорить не получится. Мама сказала, чтобы я держалась от тебя подальше. Извини. Да, несколько грубо, но не врать же мне ему? Сам просил говорить всё как есть. Пускай теперь «наслаждается» и знает, что не одна я его терпеть не могу. Хотя, если честно, в себе я уже сомневаюсь… в смысле, сомневаюсь в том, что терпеть его не могу. Оказывается, он может быть нормальным и даже хочет измениться, так что мою неприязнь его искренность основательно так поколебала. — Из-за чего? Из-за денег? — он так нахмурился, словно стоял перед обрывом, а сзади папуасы его в спину копьями тыкали. — Это как сказать, — правду говорить совсем не хотелось, но и врать тоже, причем не только из-за его просьбы быть искренней. Просто отчего-то мне очень не хотелось его обманывать. Возможно, потому, что я буквально только что поняла: он всю жизнь провел среди лжи и устал от нее. А правда хоть и бывает болезненной, но, по крайней мере, она не фальшива. — Мама велела не подходить к тебе, чтобы не сболтнуть лишнего и не обидеть. Потому как, по ее мнению, если это произойдет, ты испортишь мне жизнь. — Что? Что?! Ох, ёлки. Вот я тулуп с прорезями для вентиляции! Не стоило этого говорить, всё же не стоило! Владислав был не просто зол, он был в бешенстве. Снова застыв посреди дороги, он сжал кулаки, а глаза так сузились, что превратились в крошечные щели, полные ярости. Впрочем, видно было, что злится он не на меня и не на маму — скорее уж, на самого себя. И тут случилось нечто непредвиденное и абсолютно непонятное: он схватил мою ладонь обеими руками и так крепко сжал, что у меня опять чуть слезы из глаз не брызнули. — Я никогда — слышишь? — никогда не причиню вам вреда! Ни тебе, ни твоей семье! Обязательно скажи об этом маме. Нет, я сам ей скажу! — Не надо! — Только не это, только не это! Я перепугалась и тоже со всей силы вцепилась в его руки, как утопающий в соседа. — Не говори ей! Не нужно! — Почему? Она должна знать, что меня не нужно бояться! «Испорчу жизнь». Да за кого она меня принимает? За монстра? Влад осекся. Взгляд погас, и он отвел его, вглядываясь во тьму, клубящуюся вокруг фонарей, наползавшую на них, словно дожидаясь, когда лампы наконец перегорят и позволят Неизвестности совершить трапезу, пожрав, как лангольеры, всё сущее. Глубокий вдох, медленный выдох, дрожь ресниц на полуприкрытых глазах, и полностью расслабившиеся ладони, отпускавшие меня. Вот только я его руки из своих не выпустила, продолжая крепко сжимать: боялась, что он всё же расскажет маме о моих сомнительных «подвигах», из-за которых мне и самой теперь было стыдно, а это грозило бедой. Большой бедой. — Впрочем, полагаю, многие и впрямь считают меня монстром. Такие, как твоя мама. Те, кто меня не знает. А знают меня лишь единицы. Обо мне судят по моим родителям, в основном по Ее Сиятельству. Его Сиятельство может общаться с людьми, хоть и презирает их, поскольку часто надевает маску благожелательности, выходя на публику, а вот она… она их ненавидит. Причем абсолютно всех. — Что ж у тебя за семья-то такая, — пробормотала я и замерла. Язык мой — враг мой! Но, вопреки моим ожиданиям, бурного возмущения не последовало. Напротив, Владислав со мной согласился! Странно, а ведь товарищей защищал. — Ты права, моя семья — отнюдь не образец для подражания. Однако не вся. Мой дедушка. Я безумно люблю его, а он — меня. Он всегда был для меня и матерью, и отцом, и другом, и советчиком, он единственный, кто понимает меня, и кто помог мне не стать таким, как мои родители. — Погоди, но, если твой дедушка такой хороший, почему тогда твои родители?.. Он по чьей лини тебе дедушка? — Растерянный взгляд графа напомнил о его национальности, так что пришлось пояснить: — В смысле, он папа твоего папы или мамы? — Он отец Его Сиятельства, однако воспитанием сына занимался не он, а его жена. Она же была… Она ненавидела всех и вся даже больше, чем Ее Сиятельство, причем эта ненависть распространялась не только на людей, но и на… — он поперхнулся воздухом, резко отвернулся, а затем, тряхнув головой, продолжил: — Она ненавидела всех, включая богатые, знатные семьи. Вот только дедушка ее не любил, и потому всё время уезжал из дома в путешествия. Эта привычка сохранилась у него до сих пор. — Теперь понятно, почему ты отправился в путешествие, — улыбнулась я. — Решил поступить как дедушка: временно сбежать из дома, потому что постоянное задирание носа и придирки со стороны близких надоели? — Что-то в этом роде, — улыбнулся Влад, поднял наконец глаза от земли и посмотрел на меня с безумной благодарностью, словно я ему подарила пляж в Майами. Впрочем, он в пляже не нуждается, нуждался бы — сам бы купил… — Ты меня понимаешь. Спасибо тебе. — Да не за что, — пожала плечами я. — Для этого ведь и нужны товарищи, разве нет? — Товарищи? — он просиял. — Ты сказала «товарищи», значит, теперь ты мой товарищ, настоящий? — «Не настоящие товарищи» — это как-то странно звучит, словно люди друг друга используют, — поморщилась я. — Вчера ты меня вынудил сказать, что являешься моим «другом на испытательном сроке», кстати, это было очень обидно, но раз на самом деле ты нормальный человек, а всё, что я себе напридумывала, только плод моей же собственной не в меру глючной фантазии, можем стать товарищами. До друзей тут далеко, конечно, потому что «друзья — это одна душа на двоих», как сказал Аристотель, но товарищами быть мы вполне можем. Только если ты не будешь родителей обижать! Да, я опять ворчу, потому что память настойчиво постучала в сознание обидками, накопленными прошлым вечером. — Я приложу все силы, дабы ничем более не оскорбить твоих родителей, слово чести, — выдал Владислав, склонился в изящном поклоне и поцеловал тыльную сторону моей ладони. — Я буду взвешивать собственные поступки, а не просто действовать по привычке. Спасибо тебе за то, что согласилась помочь. За то, что решила попытаться принять меня. — Да ну тебя, — ну вот, опять меня смутил, паразит! Просто мне впервые целовали ручку аки принцессочке не в театральной постановке, где я эту самую принцессочку играла, а в реальной жизни. Да и эти его благодарности… Брр! Не за что ведь благодарить, наоборот, злиться нужно! Я ведь хамила. — Товарищи должны друг другу помогать. — Конечно, — он наконец-то отпустил мою конечность (не важно, что до этого я сама его не отпускала) и широко улыбнулся. — Однако я действительно тебе благодарен. Ты не представляешь, насколько это для меня важно. Меня никто и никогда не понимал, кроме дедушки, но он… скажем так, он тоже граф, и его жизнь без этикета так же невозможна, как жизнь моих родителей. А ты… ты другая. Живая. По-настоящему живая. Настоящая, не замерзшая, и ты меня понимаешь… — Владислав, ты перебарщиваешь, — поморщилась я. — Чтобы тебя понять, мне надо тебя узнать, по-настоящему узнать, а то, что я о чем-то догадалась — это не понимание. Знаешь, я тоже мечтаю, чтобы меня поняли, и мои друзья порой действительно понимают какие-то части моего «я», но настоящее понимание, которое мне нужно — это другое. Это когда… — я замялась. Странно было бы высказывать постороннему человеку настолько сокровенные мысли, если честно. Но Влад снова меня поразил, причем на этот раз куда сильнее, чем прежде. Осознав, что продолжения фразы не дождется, он вдруг печально улыбнулся и закончил ее сам. Закончил словами, что вертелись у меня на кончике языка: — Понимание — это когда твою душу читают, словно открытую книгу. Я опешила. Широко распахнутыми глазами смотрела в черные воронки, казавшиеся слишком живыми в контрасте с мертвенно бледной призрачной кожей, и не могла понять, почему человек, которого мне всего час назад хотелось проклясть, озвучивает мои собственные мысли. Но Влад разрушил оцепенение, добавив: — Я искренне верю в это, однако также верю, что «дорога в тысячу ли начинается с одного шага». Только дедушка понимал, отчего я на самом деле отправился в путешествие, остальные считали это жаждой приключений, юношеским бунтом, интересом к другим странам, иной жизни, даже простым подражанием дедушке. Потому я смею надеяться, что первый человек, догадавшийся о настоящей причине и желающий узнать меня лучше, когда-нибудь сумеет пройти весь путь. Возможно, я излишне самонадеян, возможно, надежды — это чрезмерная роскошь в моем положении, однако кто может убить надежду? Лишь мы сами. Я же не желаю хоронить ее, ведь это будет означать, что я похороню себя заживо. Я вздрогнула. Похоронить, да? Какое занятное сравнение… Порой мне кажется, что земля на моей могиле давно уже поросла травой, а порой надежда так отчаянно вгрызается в глотку, что хочется выть и крушить всё вокруг. Но, возможно, он прав? Не стоит кидаться в крайности, нужно просто жить, не задумываясь о том, когда же наконец мечта исполнится, идти к ней, не гадая, достигнешь цели или обратишься в прах по пути. — Наверное, ты прав. Кремировав собственные мечты, точно не сумеешь воплотить их в жизнь, даже если представится шанс. Влад улыбнулся, кивнул, и мне показалось, что он очень доволен, а затем вдруг нахмурился, о чем-то призадумался и напряженно спросил: — Скажи, могу ли я просить тебя об одолжении? К чему бы это? И почему такая резкая перемена темы? Нет, я не против, но что-то мне как-то не светит соглашаться на просьбы не пойми о чем! — Смотря о каком, — протянула я. — Не факт, что что-то одолжу, но попросить попробуй, в лоб не дам. — А?.. — он растерялся, но тут же бросил попытки понять, что я только что сказала и озвучил просьбу: — Раз мы товарищи, не могла бы ты называть меня «Влад»? Дедушка говорил, что друзья могут называть меня по сокращенному имени, но… знаешь, видимо, настоящих друзей у меня и впрямь нет, поскольку так меня зовет лишь он сам. Другие не осмелились бы, даже предложи я им это. Но ты… думаю, ты бы не испугалась. Как всё запущено… Мама миа, как всё запущено! Не семья, а просто какие-то… Крестные Отцы, вот. Всех на родине запугали, их даже по имени сокращенному называть боятся, что уж думать о советах на тему «быт и его особенности»? — Конечно! С радостью! — рассмеялась я. — Честно говоря, думала, ты уже не предложишь. — Что? Но ведь ты говорила, что я не могу быть твоим другом, а потому я осмелился предложить подобное, лишь получив шанс стать им, — растерялся граф. Очень странный граф, будто выползший из другого измерения. — Не знаю, как у вас, но у нас таких правил нет. Я всех своих знакомых зову сокращенно, как и они меня. Даже если мы с человеком знакомы не так давно, но уже перешли на «ты», я обращаюсь к нему сокращенно, — так странно пояснять нечто настолько обыденное! Чувствую себя учительницей начальных классов для инопланетян, право слово. — Вот как? Значит, все, кто старше, также могут звать меня «Влад»? — Ясен фиг! — Прости?.. — В смысле, «конечно». — Но тогда… — он опять нахмурился. — Почему твои родители зовут меня «Владислав»? — Хороший вопрос, — поморщилась я. — Ты сам говорил, что о тебе судят по твоим родителям, а возможности узнать тебя-настоящего ты никому не предоставил. По крайней мере, здесь точно. Разве что мне, и то только потому, что… — вместо продолжения пришлось закусить губу. Не хотелось обсуждать с Владиславом мой концерт без заявок. — Я понял, — умеет быть понятливым, когда хочет! — Постараюсь убедить твоих родителей, что не стоит меня бояться. Я никогда не причиню вам вред. Ты мне веришь? И снова эти глаза щенка в приюте для животных, взирающего на потенциального благодетеля! Вот как им сопротивляться? Совершенно непонятно. Впрочем, к счастью, в данном вопросе мне сопротивляться и не надо было, честный ответ — всё, что могло прозвучать. — Верю. Сейчас мне кажется, что ты хороший парень, просто будь проще, и все поймут это. — Спасибо, надеюсь, так и будет. — Да не за что. Ну так, зайдем в парк? Там можно спокойно поболтать, а время еще есть, хоть и темно уже. — Хорошо, — кивнул он, и мы быстрым шагом направились в сторону лишенных зелени деревьев, видневшихся неподалеку. Темнота клубилась вокруг, фонари исправно защищали дороги, ведя постоянный бой с захватчиком, снег под ногами сменялся лужами, чтобы на следующем метре превратиться в слякоть, а стылый воздух холодил щеки, замирал на ресницах липкой паутиной, пробирался под одежду, мечтая понизить температуру тела и заставить его замереть навечно. Настроение мое отчего-то скакало с лирично-мрачного на ехидно-позитивное, и я уже сама запуталась в том, что чувствую, а надежды на то, что этот клубок распутает кто-то другой, не было, потому оставалось лишь то предаваться унынию, то мысленно пытаться заязвить саму себя, отчего-то начавшую нервничать, топая в темный парк с малознакомым человеком. Нет, ну что он меня, зарежет под кустом, что ли? Пф-ф! Это еще кто кого зарежет… Так, не о том сейчас, не о том! Надо быть позитивнее, а не рисовать вокруг депрессивные пейзажи, иначе психолог клеймо поставит — вовек не отмоешься. Впрочем, мне и так уже не отмыться — никогда…