«Снежные розы»

— О, скамеечка! — радостно воскликнула я, углядев ближайшую к выходу из старого неказистого парка лавочку и рысцой подбегая к ней, когда мы, наконец, забрели в царство зелени. Впрочем, сейчас это самое царство больше напоминало выжженный врагами человечества мир, ну, или зону отчуждения после ядерной атаки, потому как кроме голых веток и непролазной грязи на местах, предназначенных под клумбы, вокруг ничего не наблюдалось, разве что асфальт да лавочки, но постапокалиптический пейзаж они не портили, в отличие от горевших фонарей, сбивавших весь поэтичный настрой, зато придававших уверенности в себе. Да, в темный парк я бы не пошла даже с членами группы! Ух… Не хочу их вспоминать, редиски они. Такие воспоминания только настроение испортят, и будет оно под стать пейзажу! Короче говоря, тоска, но не зеленая, а серая. — Ты бежишь к ней так, будто она одна-единственная, — озадаченно протянул Владислав, глядя на меня как на… нет, ну, не на полную дуру, а, скорее, на человека с ограниченными умственными способностями. М-да. Выкрутилась я, но как-то хило. — Ой, подумаешь? — фырчание в ответ на замечание — лучший способ показать, как собеседник неправ. Наверное. — Она не единственная, но она мне нравится. А вдруг займут, и я останусь с носом? Скамейка наконец-то оказалась в пределах досягаемости, и я, дико уставшая на занятиях по актерскому мастерству, а главное, вымотанная морально, с радостью на нее плюхнулась. Главное, не отморозить почки. — Но здесь никого нет, — еще больше озадачилась Его Сиятельство. — А вдруг набегут, аки татары на Русь, и захватят мою лавочку? — фыркнула я вновь. — Не набегут, — усмехнулся Влад, неспешно шествуя ко мне и демонстративно разглядывая точно такую же лавочку напротив. — Никого не видно на очень и очень немалом расстоянии. — Ну что ты придираешься? — простонала я и похлопала по сидению рядом с собой. — Садись давай. Или иди ищи еще одну свободную лавочку, мне места больше достанется. — Ты меня прогоняешь? — расстроился граф. — Да нет же! — чуть ли не взвыла я. Нет, он не тупой, он просто не очень хорошо заточен. — Я тебе предлагаю не рассуждать, что, зачем и почему, а сесть и наслаждаться видом… ну… вон того серого здания, например. Неэстетичный тычок в сторону видневшейся за забором высотки должен был, по идее, покоробить нашего местного любителя манер, но тому на такое явное пренебрежение этикетом было попросту плевать. Подойдя к скамейке, мой верный рыцарь, вооруженный белым платком как мечом и щенячьими глазками как щитом, осторожно присел на край — это он от меня, что ли, убегает? А зачем? Но ответа на этот вопрос мне найти не удалось: Влад посмотрел в ту сторону, куда я только что некультурно указала, и заявил: — Нет, пожалуй, лучше позволю себе насладиться видом прекрасного ночного неба. Он улыбнулся и запрокинул голову. Было в этом жесте нечто настолько простое, не графское, что в голове промелькнула очень правильная мысль: «А всё-таки правило не судить о людях, не узнав их, на самом деле верное». Длинные черные волосы, терявшиеся в темноте, всколыхнулись, и ветер подхватил их, решив заиграться в парикмахера. Владислав смотрел на небо, не щурясь, не мигая, и казалось, что он может застыть навечно, не нуждаясь даже в малейшем движении. Он вообще умел застывать, как изваяние, только вот сейчас это изваяние казалось живым. — Эй, Влад, слушай, — неожиданно для самой себя спросила я, — ты ведь мог снять шикарные апартаменты или просто жить в гостинице — зачем ты приехал к нам? Ведь у нас мало места, ты спишь на раскладушке, а не на тридцати перинах, и вообще лишился слуг. Нет, конечно, мы тебя и кормим, и поим, и убирает мама за тобой, и стирать она будет, но ведь раньше всё по-другому было. Захотел ты чаю, гаркнул: «А ну, принесли мне быстро чай, мои верноподданные!» — и чай бежит к тебе на ножках хорошенькой горничной. В чем смысл? — Смысл в том, чтобы этих самых горничных не было, — не глядя на меня, как-то очень тоскливо ответило «изваяние», — а еще в том, чтобы мне объяснили, что именно я делаю не так. Вынужден признать, оказавшись в одиночестве, я не справился бы с домашними делами. Да, я могу заказать еду в ресторане, а для уборки могу нанять горничную, но чем это будет отличаться от моего повседневного существования в Румынии? Ничем. Я же хотел хоть немного пожить вместо того, чтобы существовать, как птица в клетке. — Ясно, то есть ты искал общения, — подводить итоги я умею, у папеньки набралась. — Можно сказать и так, — пожал плечами Влад. — Я осознавал, что, вероятнее всего, в институте мой титул и деньги воспримут как всегда — как нечто, к чему стоит быть как можно ближе. — И начнут подлизываться, — вклинилась я в его рассуждения. — Можно сказать и так, — неохотно согласился он. — Полагаю, мои опасения были не напрасны: если бы не твой совет, я непременно представился бы как граф, поскольку это принято в нашей семье, а замалчивание титула считается позором. — Я мысленно закатила глаза и подумала, наверное, в сотый раз, что они там все какие-то аномальные. — Мы обязаны уважать свои корни, а значит, и титул, доставшийся нам от предков. Полагаю, из-за подобного представления многие относились бы ко мне предвзято, ведь даже без упоминания титула люди догадались о моем финансовом положении, из-за чего некоторые предприняли попытки сблизиться. Однако я стараюсь как можно меньше говорить о своей семье и своем прошлом, а на вопросы отвечаю крайне уклончиво, потому о происхождении пока никто не догадался, и тех, кто во всем мне потворствует, в итоге оказалось меньше, нежели в Румынии. В те редкие дни, когда я посещал университет, например, во время экзаменов, меня обступали толпами, ведь наша семья крайне известна, но даже те, кто не знает о ней, отчего-то стремились быть ближе к титулованной особе. Буду честен: подобное меня всегда удивляло, я стремился заговорить с теми, кто не искал моего общения, однако эти люди старательно меня избегали. Возможно, по причинам, сходным с теми, что озвучила ты… Здесь мне удалось избежать чрезмерного внимания, и я надеюсь, в дальнейшем его будет еще меньше благодаря нашим занятиям по современной речи. Если, конечно, ты всё еще согласна помогать в этом вопросе. — Куда ж я денусь с подводной лодки? Владислав растерянно на меня покосился, но веселый смех его успокоил. Он вообще как-то нервно на мои высказывания реагирует, интересно, почему? Вот моя мама его обидеть боится, потому что опасается последствий, а он почему мои слова ловит, как мухоловка насекомых, и при этом принимает их настолько близко к сердцу? Это всё из-за той детской зацикленности? Брр, что-то мне захотелось парк покинуть… Да ну, ерунда! Наверняка у него есть причины. А объект моих дум тем временем решил еще больше озадачить и без того замученный им разум: — Однако я хотел пожить с вами не только ради того, чтобы меня учили, при этом помогая с вопросами быта. Ой, какая формулировка-то неприятная, жуть! Аж настроение портиться начало. — А ради чего же? — Я много слышал от дедушки о вашей семье. Он ее… он считает вашу семью замечательной, — сказал Влад, и мне его тон показался несколько странным. Чего это он весь такой напряженный и загадочный? — Он говорил, что твои бабушка и прабабушка были людьми без предрассудков, однако твоя мама относилась к нам с подозрением, и ему показалось, что ты больше похожа на бабушку. Потому я захотел с вами познакомиться, ведь с самого детства моей мечтой было — найти друга, однако, чем старше я становился, тем больше убеждался в невозможности осуществления этой мечты, ибо в Румынии за мной следовал шлейф репутации нашей семьи. И я решил, что, возможно, найду его в России, а больше всего мне хотелось, чтобы моим другом стала ты, поскольку я верю дедушке и его суждениям о людях, он никогда не ошибается. Безусловно, чтобы подружиться с человеком, надо узнать его лично, но, признаюсь, я был слишком вдохновлен призрачной возможностью осуществить мечту, а потому заранее решил, что в первую очередь попытаюсь подружиться именно с тобой. Как оказалось, судьба милостива: сегодня мечта стала ближе, и я приложу все силы, дабы не упустить свой шанс. Он радостно улыбнулся, а я похвалила себя за то, что пару минут назад промолчала и не полезла в бутылку с обвинениями на тему «Ах, так значит, я для тебя только справочный материал?!» Впрочем, сейчас меня волновало совсем не это, а признание высокопоставленной особы. Я-то гадала, с чего он так на мне зациклился, а тут всё просто, оказывается! Всё дело в одиночестве. Ему хотелось найти друзей, людей, которые бы его понимали, но таковых не обнаруживалось, зато дедушка рассказывал о своих юношеских подвигах, подкармливая мечты, а затем и вовсе посадил в удобренную почву семечко под названием «отправная точка для осуществления надежд», и этим семечком стала я. Короче, во всем виноват титулованный старикан, замусоривший голову внука странными фантазиями. Вот уверена: как только Влад услышал про далекую заснеженную Россию, по которой якобы ходят медведи с балалайками и алкаши в шапках-ушанках, оказавшуюся родиной «человека без предрассудков», он сразу же нафантазировал, что этот самый человек станет его другом не разлей вода. Подростки вообще склонны к максимализму, даже если тот жизнь портит: протест против родителей — так в школе одни двойки, и плевать на будущее, протест против общества — так наколка на всю спину, а в сорок потолстеет и будет рыдать оттого, что красивый разноцветный череп стал похож на Лавкрафтовское бесформенное чудище. Сама такой была, знаю, о чем говорю… Эх. Зато теперь ясно, что причуды нашего Сиятельства совсем не опасны. Вот и славно, а то я уже вся извелась из-за них! — Ты явно меня переоцениваешь. Предрассудков у меня полно, вон, тебе же из-за них и досталось, — тяжкий вздох и острое чувство вины. Неприятно признавать собственные ошибки, особенно вслух! — Полагаю, проблема не только в твоих предрассудках, но и в моем поведении, а значит, мы виноваты оба, — улыбнулся Влад, всё еще глазевший на небо с таким видом, будто пытался там карту сокровищ разглядеть. Хотя зачем ему сокровища? Риторический вопрос. — Но предрассудки у меня всё-таки есть. — Никто не идеален. Однако ты смогла их перебороть, и это крайне обнадеживает… Я использовал верную фразу? О, а вот и сомнения в знании русского! Да он и впрямь решил от меня совсем не закрываться, раз даже решился на такую откровенность! Мужики же обычно терпеть не могут «слабости показывать и дураками выглядеть», как говорит Машуня, очень любящая общаться с теоретически сильным полом, многие представители которого ныне без похода в солярий свою жизнь не представляют. — Фраза-то правильная, но ты меня переоцениваешь и перехваливаешь. Поосторожнее с последним, а то смотри, зазнаюсь — ты от меня взвоешь! — Я не умею выть, — рассмеялся парень. — Что, совсем? — расстроилась я. — Воют на луну исключительно оборотни, а я, к счастью, таковым не являюсь, — о, а вот и графский юмор! Живем! — Не, просто ты слишком закомплексованный. Вот, учись: не только оборотни да волки на луну воют, но и люди от тоски и от нечего делать, — выдала я и, запрокинув голову к непроницаемо темному небу, завыла. Протяжно так, жалостливо… Влад проникся. Он вскочил и зашикал на меня: — Катя, не нужно! Нас арестуют за нарушение общественного порядка! — Шутишь, что ли? — рассмеялась я. — Во-первых, полиции поблизости не наблюдается, как и вообще хоть кого-нибудь; во-вторых, я негромко, к тому же, шуметь разрешено до двадцати трех часов, так что имею право; а в-третьих, я же не хулиганю. Просто вою от тоски. — От тоски по чему? — озадачился граф. — Наверное… Нет, ты смеяться будешь, — не признаваться же! Хотя чуть не проговорилась, каюсь. — Я не могу смеяться над девушкой, тем более, над своей подругой, — нахмурился Владислав. — Опять графские заморочки? — фыркнула я, начав растирать ладони, и тут же пожалела о сказанном. Влад как-то очень грустно посмотрел на меня и ответил: — Нет. Это мой личный принцип. Что-то мне как-то неуютно стало… Я внимательно на него посмотрела и — ну ничего себе, довел девушку! — извинилась. — Влад, прости, я как-то не подумала. — Нет. Не стоит, — вымученно улыбнулся он. — Я осознаю, что со стороны выгляжу глупо и нелепо, а потому каждое мое слово воспринимается сначала с точки зрения: «Не его ли это очередная блажь?» Ну вот, я совсем его обидела. Причем на этот раз оправданий нет, это была просто глупость, попытка сменить тему, не подумав о том, что почувствует собеседник из-за моего высказывания. Ощетинилась, как дикобраз, и вот результат — кровотечение у тех, кто оказался в зоне поражения. Что-то мне как-то нехорошо… Я встала и подошла к парню. — Нет, Влад! Не говори так, ты не глупо выглядишь, просто странно и старомодно, но не глупо. — Я не слепой, Катя. Не стоит пытаться ободрить меня таким способом, — грустно усмехнулся он и отвернулся от меня, а затем быстрым шагом направился к выходу. Ой, я ду-ура!!! Где я была, когда все в очереди за мозгами стояли?! Отсыпалась, как кошка из легенды про Джаююниши, или выторговывала себе побольше язвительности? Доторговалась, кретинка! Хорошего человека обидела! Я ломанулась следом за быстро удалявшимся силуэтом, который пыталась поглотить вечерняя мгла, и на выходе из парка крепко ухватила его за руку чуть выше запястья. Он нехотя остановился, но не обернулся, а я с разбегу впилилась носом в каменную спину. Черт, больно! И почему он словно из бетона сделанный?! — Да постой ты! Я не хочу, чтобы ты расстраивался, ты хороший человек, но это не значит, что я буду тебе лгать, чтобы подбодрить. Это правда, ты ведешь себя странно по современным меркам, но не глупо. Глупо — это как Кирилл сегодня днем цепляться к другим, доводить до истерики. Глупо упорствовать в ошибке и доказывать всем, что ты самый умный. Глупо считать, что мир вращается вокруг тебя и пытаться подчинить себе окружающих. Помогать людям в беде и при этом использовать речь без сленга с парой архаизмов на десяток предложений не глупо. Странно, необычно, непривычно, даже временами смешно или раздражающе, в зависимости от настроения, но не глупо. А вот я себя повела по-свински, извини. Хотела тему сменить, но, как обычно, ляпнула первую пришедшую в голову колкость. Я вообще язвительная, очень. Говорила же, ты от меня еще взвоешь… Просто, когда нервничаю, начинаю ехидствовать и язвить. Причем чаще всего не думаю о том, что говорю и кого это может обидеть, а потом вот извиняюсь. Сколько раз Машку из себя выводила, с Мишкой один раз чуть не разругалась вдрызг, про маму вообще молчу! Вечно у меня так: нахамлю, а потом прощения прошу. Определиться уже надо: либо не хамить, либо не извинятся, а вот никак не получается… Я не специально, правда. На автомате гадость сказала. Извини. Да и, если честно, не думала, что тебя может так сильно расстроить что-то подобное, ты ведь не обиделся, даже когда я про твою семью нелестно отозвалась. Сложно не топтаться на мозолях человека, которого почти не знаешь. Но, если честно… я бы хотела попытаться тебя узнать и понять. Потому как мне кажется, что ты действительно хороший человек, и я тебе очень благодарна. Не за помощь в обед, хотя и за нее тоже, конечно, спасибо, кстати… Просто ты мне помог там, в зале. Меня до истерики трудно довести в последнее время, а тут… В общем, я могла с друзьями разругаться, а ты меня от этого уберег, да еще и успокоил, выслушал и не стал смеяться или издеваться. Другие бы как минимум подшутили из-за такого представления, как же, устроила всемирный потоп! Спасибо за это. Но правда, я хоть и язва моровая, обижать тебя не хочу. Ну, дай мне в лоб и давай мириться, а? Он давно уже обернулся и с удивлением смотрел на меня, старательно изучавшую пуговицу на его пальто. Круглую черную пуговицу с четырьмя дырочками и узорчатым ободком. Мне было стыдно. Он правда хороший парень, а я себя так по-свински веду, ну почему? Почему у меня вечно всё через чакру Кундалини? — Ты правда хочешь меня понять? По-настоящему? — едва слышно переспросил он. Ну вот, кто о чем, а наркоман о глюках. Мне казалось, что сейчас другое важнее, но его логика с моей явно не дружит. — Правда. — Даже если моя семья… совершала ужасные поступки? — Не важно. — А если я тоже их совершал? Я пристально на него посмотрела, точно зная, что пытаюсь увидеть. Но в черных глазах, полных боли и тоски, не было и намека на воронки в Бездну. А это значило лишь одно: Владислав — не тот человек, который с легкостью переступает через чужую жизнь. Впрочем, он мог быть искусным актером, а у меня «сбился прицел», и я не распознала обман, однако я ему верила. Не знаю, почему, просто что-то в глубине души шептало: «Рискни, поверь. Ты не знаешь чего-то важного, однако есть нечто куда более значительное: ты можешь верить ему». Интуиция у меня не очень, да и прислушиваюсь я к ней редко, но отчего-то сейчас хотелось ей поверить, на самом деле хотелось. Даже если Влад убьет сотню, у него будет на то причина. Так ведь?.. — Я тебя не знаю, поэтому вполне допускаю, что ты тоже можешь быть преступником, особенно если у вас и правда мафиозный клан. — Он как-то слишком уж удивленно на меня посмотрел, но я не стала акцентировать внимание, сейчас надо было донести до него свою точку зрения. — Только почему-то мне кажется, что если ты совершал нечто ужасное, то у тебя были веские причины. Не знаю, может, я и ошибаюсь во всем, но мне так интуиция подсказывает. И я хочу ей верить. А раз так, то у меня нет причин тебя избегать. Наоборот, я правда хочу попытаться найти с тобой общий язык, потому что… Пришлось прикусить язык, чтобы не ляпнуть лишнего, но меня вновь жестоко обломали. — Почему? — спросил Владислав с такой надеждой, что мне сквозь землю провалиться захотелось. Вот и как теперь промолчать? Опять обидится ведь! Но произносить то, что даже мысленно старалась не оформлять, совсем не хотелось… — Это действительно важно. Вот же белочки еловые, шишечки сосновые! Чего он прицепился?! А ну и ладно, ну и пусть, побуду мямлей и рохлей — скажу правду. — Потому что мне с тобой как-то подозрительно спокойно и комфортно сейчас, когда большинство твоих заскоков и вредных поступков пояснение обрели, — нехотя пробормотала я, снова впившись в Великую Пуговицу взглядом, словно энцефалитный клещ в грибника из города. С минуту Владислав сверлил меня пристальным взглядом, который я буквально кожей чувствовала, а затем, явно приняв окончательное решение, взял меня за руку, отцепив ее наконец от собственного запястья, и сказал: — Знаешь, никто и никогда не говорил, что хочет меня понять. Спасибо тебе. Я верю: это правда, так говорит интуиция, а ей нельзя не доверять. Прости за сей нелепый инцидент, не стоило реагировать столь бурно, просто… Знаю, мое поведение кажется странным, и, узнав, что моя речь и поведение не соответствуют привычному всем стандарту, я приготовился к насмешкам. Но… я не ожидал, что это будет мой товарищ. — Прости, я правда просто не подумала. У меня вечно так: если кто-то из друзей или товарищей поднимает неприятную тему, начинаю отстреливаться из гранатомета — язвительность сама в ход идет. Когда общаюсь просто со знакомыми, тщательно слежу за речью, поведением, поэтому такого не происходит, а вот когда расслабляюсь, не замечаю, как перестаю себя контролировать. Я даже маму постоянно вот так обижаю, но она уже привыкла, только смотрит на меня грустно-грустно и молчит. И самое поганое, как ни извиняйся, даже если простят, на душе всё равно кошки скребут, потому что правда понимаю, что задела за живое. — Задела, — пробормотал Влад. — Я не пускаю никого в свою душу, а тебя впустил. Потому, прошу, не смейся над ней. И вот тут-то мне стало совсем плохо. Получается, это был не только смех над его принципами, я посмеялась над тем, что у него в душе, над тем, что ему очень дорого и важно, над тем, что он никому не показывает, причем посмеялась всего лишь через час после того, как сама предложила ему дружбу и, фактически, попросила открыть мне душу. Он ее открыл, а я в нее тут же плюнула… — Влад, извини меня, пожалуйста, — прошептала я и до боли закусила губу. Наказывать виновного нужно сразу, и как можно больнее, так что это лишь малая часть того, что я должна была бы сделать. — Я простил, — улыбнулся парень и внезапно погладил меня по голове, словно маленькую. — Я простил, и… это странно, но, знаешь, я даже немного рад, что мы с тобой ругаемся. — Чего?! — возмутилась я, резко делая шаг назад, но меня держали крепко, так что Владислав попросту потянулся следом, не дав мне и шанса увеличить расстояние. — Нет, ты не поняла, — рассмеялся он. — Дело в том, что я никогда прежде не ругался ни с кем, кроме родителей, и знаешь, поведение окружающих выглядело как подчинение: что бы я ни сказал, что бы ни сделал, всё было правильно и хорошо, а свои собственные слова люди тщательно взвешивали. Теперь же я знаю, что есть тот, кто не будет молчать и скажет мне всё, что думает, не волнуясь о последствиях, хотя часто это задевает. А иногда и ранит. Он снова помрачнел, но я, тяжело вздохнув, сжала его чересчур холодную ладонь и пообещала: — Постараюсь больше не смеяться над тобой, в смысле, над тем, что для тебя важно. И постараюсь думать, прежде чем ляпнуть. Не могу гарантировать, что получится, но я приложу все силы, честно. — Хорошо, — кивнул Влад и снова улыбнулся. — Я тебе верю. И если подобное случится вновь, буду знать, что это произошло не специально. — Уж естественно, — меня аж передернуло, если честно. Назло гадости говорить — это точно не в моем характере! Наконец отпустив несчастную пуговицу из плена своего отнюдь не лучезарного взора, я оглянулась на лавочку и, осторожненько вытащив лапку из цепкой ладони Владислава, спросила: — Еще посидим или домой? — Если ты не замерзла, буду крайне рад. Рад так рад, это хорошо. Значит, правда простил и не обижается. М-да, вот такая я противоречивая: с утра мечтала о его отъезде или, как минимум, о том, чтобы с ним не общаться, а сейчас сама уговариваю не дуться! Жизнь — странная штука. А может, дело не в ней, а во мне самой: нельзя рубить сплеча, надо разбираться в ситуации, причем досконально. А то получается как в «Алисе в Стране Чудес»: «— «Рубить сплеча…» — прочитал Король и снова взглянул на Королеву. — Разве ты когда-нибудь рубишь сплеча, душечка? — Никогда, — сказала Королева. И, отвернувшись, закричала, указывая пальцем на бедного Билля: — Рубите ему голову! Голову с плеч! — А-а, понимаю, — произнес Король. — Ты у нас рубишь с плеч, я не сплеча!» Сказка, безусловно, поучительная, но вот с Королевы брать пример точно не стоит. А то так вокруг одна пустыня останется, и даже рубить головы уже будет некому, разве что себе, от досады. Фыркнув на собственные мысли, к счастью, отнюдь не физически (мало ли, вдруг граф опять обидится?), я поспешила обратно к лавочке. Вот только та начала опасно расплываться перед глазами, а ноги заметно ослабели. Ну вот, приехали, только этого не хватало! Мне нужны покой, тишина и подпорка под пятую точку, срочно! А то сегодня какой-то неправильный день, нервные клетки мрут как мухи в закупоренной комнате, накаченной дихлофосом, причем мой личный «дихлофос» убивает их, заходя с разных сторон — то в лобовую, то с флангов, а сейчас вот и вовсе с тыла! Нет, я, конечно, постараюсь больше Владислава не обижать, но вряд ли получится, если я и правда попытаюсь с ним сдружиться: парадокс не хуже несчастного кота Шрёдингера — не причиняю боль тем, кто мне не близок, но стоит лишь подпустить человека к себе и расслабиться, как начинаю язвить. Правда, обычно я не так сильно народ обижаю. Да, хамлю, но не на самые болезненные темы, только вот как избегать мозолей человека, которого почти не знаешь? Да это словно по минному полю лезгинку отплясывать! Я растирала ладони, сидя на лавочке, когда граф наконец доплыл до пункта назначения и соизволил пришвартоваться. Линкор, блин! «Главное не скорость, а величие!» — Опять боишься, что кто-то займет твое место? — меня пытаются подколоть или развеселить? Ничего не ясно, совсем ничего! Ну и ладно, разберусь когда-нибудь. — Нет, просто, если честно, что-то ножки не держат, — призналась я, поморщившись. — Ноги? С тобой всё в порядке? — не сказать, чтобы он всполошился, но напрягся точно. Ой, вот только второй мамули мне здесь не хватало, и так паники через край! — Относительно, — выкрутилась я. — Однако мне кажется, будто что-то не так. — Да ну… выглядеть будет, словно я жалуюсь! — терпеть не могу разговоры о моем здоровье, каждый раз кажется, будто в очереди к врачу сижу, где все делятся своими симптомами и друг друга жалеют, хотя, если честно, жалеют-то все как раз самих себя, а другим лишь высказывают фальшивое сочувствие, но это уже другая история. Своя-то рубашка всегда ближе к телу. — Вовсе нет. Жаловаться и что-то рассказывать — не идентичные понятия. Я действительно волнуюсь. Дожила, за меня волнуется почти незнакомый человек! Кому расскажи, не поверят, потому как переживать за посторонних нынче не принято. То ли я ему не совсем посторонняя, то ли он не от мира сего, и почему-то мне кажется, что оба варианта верны. Хотя, если честно, меня его анемия, если это вообще она, тоже настораживает. Вдруг это что-то опасное? — У меня всего лишь проблемы с давлением, ничего серьезного. Если сильно понервничаю, начинает скакать. — Какова причина? — Да я не вдавалась в подробности, — умею обтекать углы, когда надо, а сейчас мне это было очень «надо». — Врач говорил, это нервное, прописывал лекарства разные, успокоительных кучу, потом всё устаканилось… в смысле, нормализовалось. Раньше давление постоянно скакало, а теперь только при сильном стрессе, так что неудобств практически не доставляет. — Прости, я не знал, — нахмурился Влад, судя по моське, начавший заниматься самокопанием. Только этого еще не хватало! Ты не рудник, ничего хорошего не накопаешь, так что нечего тут лопатой размахивать! — Да ты и сам здоровьем не блещешь, — нахмурилась я не хуже своего собеседника. — У тебя анемия? — Откуда ты знаешь? — удивился наивный как три копейки граф. — Ты вообще-то холодный, — усмехнулась я. — У тебя руки просто ледяные. — Ох, я об этом позабыл, — ну вот, смутили графскую моську, она аж растерялась! Фу на меня, фу! Но он такой забавный, когда смущается… Нет, Катя, соберись! Не смей его еще больше смущать! И вообще, сейчас другое важно. — Скажи, а это случайно не наследственное? Не знаю, почему, но мне так показалось. Знаю, анемия сама по себе обычно другими заболеваниями или кровопотерей вызывается, но почему-то у меня такое чувство, что для тебя это норма жизни. — Так и есть, — усмехнулся Влад криво. — Анемия — лишь последствие… генетического заболевания. Можно сказать, что оно передается из поколения в поколение вместе с титулом и деньгами. — Самоирония — вещь полезная, но только не в отношении здоровья! — у меня аж дыхание перехватило от возмущения. Ну как так можно?! — Это никак не лечится? — Нет, та «болезнь», — а откуда сарказм в голосе? — неизлечима, потому и анемия тоже. Однако можно снять симптомы, такие как головокружение, учащение сердцебиения и недомогание. — Таблетки пьешь? — посочувствовала я. — Да, — он поморщился и отвел взгляд с таким видом, словно мечтал сбежать куда подальше. — К тому же, из-за основного заболевания необходимы регулярные… переливания крови. — О-ой, кошмар какой, — поморщилась я, погребенная под лавиной сочувствия и острого желания хоть как-то поддержать бедного парня. — Терпеть не могу иголки! Ужас, сочувствую. — Ты боишься уколов? — а за улыбочкой-то и не понятно, удивляется он или смеется. — Не боюсь, просто не люблю. Неприятно, когда в тебе лишние отверстия для вентиляции проделывают. — Некоторые медсестры, вроде бы, делают уколы почти безболезненно, — сказал он настолько осторожно, словно шагал по болоту без слеги. Пристальный взгляд, нацеленный прямо мне в глаза, видимо, искал в них правду, но мне скрывать было нечего, потому я отмахнулась: — Да тут не в боли дело. Вот чего-чего, а боли я не боюсь. Но терпеть не могу, когда нарушают мое личное пространство и еще не люблю, когда что-то в меня втыкают. Не из-за боли, просто противно. Ощущение такое, словно кто-то пытается внутрь меня пробраться. Мерзко! Мама говорит, это я фильма «Чужой» насмотрелась, вот и мерещится всякое, но дело-то не в этом. Просто не хочу, чтобы в меня что-то запихивали. Я снова почувствовала, как мышцы спины начинает сводить судорога, и передернулась. Даже взгляд от румынского детектора лжи отвела, но я не проиграла игру в гляделки, мне просто не до того стало! Пусть думает, что хочет, только это и правда противно! — Ясно, — задумчиво произнес Владислав. — Я тоже не боюсь боли. Она является частью жизни, а значит, ее не стоит страшиться, ее до́лжно терпеть. — Ну да, как и саму жизнь, — усмехнулась я и прикусила язык. Чертов отросток! Давно пора отпилить… — О чем ты? — не понял Влад. Ну конечно, где ж тебе понять-то, папенькин сынок! Так, стоп, опять я распсиховалась. Возьми себя в руки, девочка, давай-ка, ты сможешь. — Просто в жизни слишком много негатива. Настолько много, что иногда перестаешь видеть свет. Он молчал, пытаясь разглядеть что-то в моих глазах, но я отвела взгляд и уставилась на небо, словно ища у того поддержки. Глупо. Небо никогда не помогает, ведь ему всё равно, и оно не пытается даже сделать вид, будто ты имеешь значение. И это правильно. Ведь это честно. — Это правда, потому очень важно помнить, что свет всё же существует. Возможно, где-то очень далеко, на другом краю Земли, однако существует. И ради встречи с ним стоит продолжать бороться, стоит продолжать существовать. Мне отчего-то показалось, что Влад говорил о себе, и в глубине души поднялось очень нехорошее предчувствие — словно в животе начал копошиться клубок длинных тонких червей. А граф продолжил: — Возможно, этот свет не удастся найти, а уж тем более поймать, но нельзя сдаваться, не попытавшись, не рискнув. Потом будешь сожалеть об этом всю жизнь. Я собираюсь идти вперед, несмотря ни на что, а ты? Хороший вопрос. Очень хороший! Глубокий вдох помог привести так некстати расшалившиеся нервы в норму, отпугнув не пойми откуда взявшиеся мрачные ощущения, и я, подумав, что эти слова и впрямь верны, согласно кивнула. — Да, в этом ты абсолютно прав. Хотя продираться через тьму к свету очень сложно и слишком часто хочется остановиться. — Но награда определенно стоит всех мук, — парировал он. Я пожала плечами, подумав, что у каждого свой лимит сил, и ответила: — Смотря какие муки, какова награда и каков человек. Но, может, сменим тему на менее глобальную? Мне надо будет об этом всем в одиночестве подумать, и вообще, мы сюда не мои проблемы обсуждать пришли. — Отчего же? Признаюсь честно, это кажется мне куда более важным, нежели занятие по культуре речи. — Скорее, по бескультурью, — хмыкнула я. — Твоя-то речь куда более правильная, нежели современная. Раньше вообще красиво говорили, не то, что сейчас! — Ты пытаешься сменить тему? — раскусил, гад! — Возможно, это и впрямь стоит сделать, однако я бы не хотел менять ее кардинально. Сказать по правде, мне никогда прежде не доводилось кого-либо поддерживать, кроме дедушки, и, несмотря на всю сложность, полагаю, это куда более верное действие, нежели переход на малозначительную тему. — Так тебе речь важна, — вялая попытка сопротивления, которую тут же подавили: — Однако есть нечто более важное. Меня терзает один вопрос. — Какой? — нахмурилась я, предчувствуя беду, но та решила обойти меня стороной. — Сегодня мне показалось, будто тебя гнетет не только мою присутствие, но и еще что-то. Возможно, ты согласишься поделиться этим? — А надо? — нет, ему точно стоило в психотерапевты идти, раз так людям помогать любит! — Уверен в этом. Я вздохнула. Распластавшись на лавочке, аки медуза на камнях, уставилась в черное-пречерное, как клякса осьминога, небо и подумала, что он репей. Крепкий такой, цеплючий, ядреный, как ни отрывай, фиг отлипнет! Но, с другой стороны, он ведь из лучших побуждений прицепился, так чего я вредничаю? Потому что жаловаться не люблю? Эх, представим, что попали на сеанс к психотерапевту! Всё равно Влад больше на него похож, нежели на студента режиссерского факультета. Даже не знаю, что он наснимает, когда доучится, разве что артхаусные фильмы, вроде «Мертвеца»! Нет, я такие фильмы люблю и ничего против Джима Джармуша не имею, но они с каждым годом теряют популярность. Хотя, думаю, Владу на подобное вообще плевать. Кстати, вот интересно, а почему он не пошел на экономический? Наверняка ведь у его семьи какой-нибудь бизнес имеется: миллионы из воздуха не появляются. — Катя, я понимаю, что являюсь чужим для тебя человеком, — прервал мои раздумья печальный голос объекта этих самых дум. Я обернулась и в который раз наткнулась на глазки кота из «Шрека». — Однако по собственному опыту знаю, насколько важно делиться своими переживаниями. Возможно, я не смогу помочь, однако всегда готов выслушать, а это кажется мне значительным, ведь дедушка всегда помогал мне успокоиться, просто слушая. Я вздохнула. Он точно репей… но репей хороший. Да и ладно, хочется ему сеанс нытья — он его получит. Может, и стоит раз в жизни устроить себе «вечер бесплатной психотерапии»! Я глубоко вздохнула, словно перед прыжком в воду, и снова уставилась на небо, положив голову на спинку скамейки. — Ладно, кажется, ты не из вежливости помощь предлагаешь, значит, наверное, тебя всё-таки мое нытье не будет сильно раздражать… — Это не нытье, а рассказ. И я точно не буду раздражен из-за него. — Ну, как знаешь… В общем, я играю в группе, точнее, пою. И пишу песни. Собственно, петь я изначально не собиралась, хотела только писать песни, причем такие, чтобы хватали за душу. Для меня музыка — это способ рассказать миру, что я чувствую. В ней всего семь нот, но ими можно выразить абсолютно всё, что накопилось в душе — именно это я и делаю. Слова для меня — нечто второстепенное, музыка важнее. И потому музыку я пишу очень быстро, она сама рождается, а вот слова придумываю подолгу, составляю план песни, разбиваю ее на мысли… То, что ты отобрал у моего однокурсника, было ничем иным, как планом к моей песне, но все решили, будто это любовное письмо, потому что я никогда не писала о любви, это не мое. Меня эта тема не интересует и не волнует, она мне вообще временами поперек горла, а потому даже музыку к романтичной песне написать не получается! Я нахмурилась и закусила губу, уставившись на асфальт. Не люблю посторонним душу открывать, а с этим фруктом так и вообще знакомы два дня, подружились час назад, а ссоримся ежеминутно, и при этом я всё равно настолько разоткровенничалась, словно в исповедальню занесло. Но странное дело, мне почему-то и правда хочется ему доверять, на уровне ощущений. — Просто знаешь, обычно я не показываю окружающим, что у меня на душе. Ни к чему это. Зачем нагружать людей своими проблемами? Только неприятностей им добавлю, и так у каждого полно своих забот. К тому же, пускать кого-то в свою душу… тяжко это. Сложно. Но бывают моменты, когда я честна с окружающими и с собой — когда пишу музыку и пою. Я ведь не пишу песенок «ни о чем» со стандартным набором из трех аккордов. Я пишу о том, что меня волнует, и потому тексты всегда очень грустные, а музыка… Ты слышал группу Lacrimosa или Акиру Ямаоку? — Прости, но нет, — это прозвучало настолько опасливо, словно он боялся неадекватной реакции, вроде размахивания руками и воплей: «Что за безграмотность, как так можно?» А зачем ругаться-то? Лучше приду домой и поставлю ему диск послушать. — А представляешь примерно готик-рок? — Я люблю готику как общее направление в искусстве, однако плохо разбираюсь в музыкальных жанрах. В моей семье принято слушать классику, — ого, ничего себе, неужели он даже по просторам интернета не ползал в поисках всяких интересностей? Хотя глупый вопрос, ползал бы — знал бы о современном мире куда больше, чем сейчас. — Ну, скажем так, я пишу готичную, печальную и немного мрачную музыку с небольшой надеждой на лучшее. — Я бы хотел услышать ее, — улыбнулся он. Правда или из вежливости сказал? Вот даже не знаю. А спрашивать страшновато, вдруг опять обидится? Нет, лучше просто дам ему послушать музыку, а там пусть сам разбирается, в конце концов, попросил ведь, значит, должен быть готов к тому, что просьбу выполнят! — Нет ничего проще. Пожав плечами, я достала мобильный, и через пару секунд заиграла мелодия, стоявшая у меня на входящих звонках. Да, у меня мания величия, потому ставлю на рингтон собственную музыку! А если серьезно, она мне просто очень нравится. — Красиво, — протянул граф, когда отзвучали последние аккорды. — Печально, лирично, очень тонко и изящно, но не мрачно, как ты сказала. Это грусть, однако у нее есть привкус сладостной мечты и робкой надежды на ее исполнение. — Как ты точно описал, — улыбнулась я, спрятала мобильник в карман и продолжила рассказ: — Так вот, я пишу песни и выхожу на сцену в образе японского духа снега. Вот такая я странная, да. Но мне это помогает жить, потому что именно в этих мелодиях сокрыто то, что у меня на душе. Нет, когда я веселюсь и балагурю, это не лицемерие, обычно мне весело с друзьями, только вот… как бы объяснить? Порой я просто делаю вид, что мне весело: иногда от безысходности, иногда чтобы отмахнуться от дурных мыслей, иногда просто чтобы не заставлять окружающих переживать, а иногда просто по привычке. Вот только я не совсем уверена, что грусть проходит, даже когда я искренне смеюсь. — Прекрасно тебя понимаю, — кивнул Влад. — Я ведь тоже всегда грущу, но прячу это под маской холодности и безразличия. У нас разный способ маскировки, однако суть одна. Трудно подпустить к сокровенным мыслям тех, кто не пытается, а главное, не имеет искреннего желания тебя понять. — Да уж, — вздохнула я и подумала, что мы, оказывается, даже чем-то похожи, а это ой как странно! Нет, правда, это сродни внезапному обнаружению общих черт характера с инопланетянином. Правда, как известно, «странно» — не всегда значит «плохо», и в данном случае ничего плохого точно не происходило, наоборот, всегда приятно встретить человека с теми же проблемами, так твое одиночество начинает казаться чуть менее удушливым. Правда, Влад тут же вывел меня из состояния медитативных раздумий, причем далеко не самым гуманным способом: — Скажи, именно из-за того текста студенты решили, будто мы пара? Вот знаешь, если о гадостях говорить осторожным и настороженным тоном, они от этого в конфетку не превратятся! Гр-р, не хочу об этом вспоминать, а надо, ясно же было, что к этому разговор в итоге придет. Печалька. — К сожалению, — поморщилась я. — Понимаешь, в чем проблема: у меня имидж холодной, неприступной Юки-онны, ёкая… в смысле, духа снега японской мифологии. И парня у меня быть не должно. А так как мой одногруппник разорался, что это любовное послание, имидж мне он подпортил. Это раз. С другой стороны, я сама ляпнула, что то был набросок к песне, и если кто-то поверит, будет еще хуже, чем если поверят в бред про лямур-тужур, потому как стихи я пишу нормальные, а там был полный бред — набросок, отражающий лишь общий смысл будущей песни. Ну, привычка у меня — писать стихи набросками! Выражаю общую мысль несколькими фразами, причем иногда жутко пафосными, потом расширяю, дополняю, а затем уже начинаю подбирать рифму и вообще оформлять «поток сознания» в связный текст. Вот и получается, что если народ поверит тем моим словам, то усомнится, что я вообще умею стихи писать. Как результат, скажут, что песни наши написала не я, и ой как мне фигово будет. Влад призадумался, повисла тишина, и меня начало окутывать очень неприятное ощущение. Казалось, что все мои слова канули в Лету, упали в Черную Дыру, совершили варп-прыжок и исчезли в бесконечности Вселенной, поскольку собеседник пропустил их мимо ушей, и, надо сказать, это изрядно потрепало мне нервы. Вот только когда я подумала о том, чтобы подняться и уйти, не дождавшись ответа, Владислав наконец отмер и выдал странную тираду: — Тогда ты должна решить, что для тебя важнее: образ неприступной Юки-онны или вера людей в твое авторство. — Ясен фиг, главное, чтобы никто не усомнился в моем авторстве, ведь у нас на этом образ группы построен: Юки-онна забирает боль слушателей. А если окажется, что мы врали хоть в чем-то, нас линчуют, — фыркнула я, подумав, что как-то он чересчур долго мои откровения переваривал, и тут объект моих дум ляпнул такое, что я аж воздухом подавилась: — Тогда тебе просто стоит признать, что то был текст объяснения в любви. — Кхе-кхе-кхе… — ну вот, я чуть не задохнулась. Противное ты, Сиятельство! Доводишь девушку! Сначала до исповеди, потом до крематория… — Что с тобой? Ты в порядке? — заволновался он, а я махнула рукой и продышалась. — В порядке. Только что за бред ты несешь? Что значит «признать»? Я что, должна бегать по институту и кричать: «Народ, это было признание, а не песня»? Ну, в самом деле! Владислав нахмурился. — Однако прежде ты говорила: они решили, будто твой избранник я. — И что? — нет, я не тупая, я просто не особо острая. — Если после «признания» мы будем вместе, твои знакомые решат, будто это было письмо, а не текст песни. Я побелела. Твою же ягодку… Он мне что предлагает? Да нет, не может быть! Что за чушь?! Если он мне сейчас предложит встречаться, я его так огрею тапкой — костей не соберет! Чего удумал! Чтобы я начала встречаться с незнакомым парнем ради сохранения имиджа?! Да ни в жизнь! — Это ты на что намекаешь? — вскинула бровь я. Моим тоном можно было заморозить, но Влад и ухом не повел. Еще бы, у него в семейке небось все так разговаривают, судя по его тону в аэропорту. — Если мы ненадолго притворимся, будто мы пара, проблема будет решена, — терпеливо пояснил граф. Я облегченно выдохнула: избиение Сиятельства шлепанцами отменяется. — Ты серьезно? — Безусловно, — кивнул он, да с таким решительным видом, словно собрался под поезд в обнимку с Карениной сигать. Впрочем, настроение его мгновенно изменилось, обернувшись растерянностью: — Или… прости, у тебя уже есть возлюбленный, и ты не хотела бы его таким образом отталкивать? — Нет, конечно, — фыркнула я. Еще одна сваха на мою голову! — Мне вся эта любовь на фиг не нужна! — Отчего же? — как-то слишком уж грустно спросил Влад. Чего это он грустит? — Потому что это не для меня, — нахмурилась я. — А про твое предложение… Мне-то, конечно, всё равно, но сам-то ты? У тебя же толпы поклонниц, вдруг одна из них тебе понравится? — Сомневаюсь, — поморщился он и отвернулся. Ага, как о тебе заговорили, так глазки прячем? Коварный! А ну, верни зеркало души, я хочу его лицезреть, когда ты откровенничаешь! — Не имею привычки судить о людях по внешности, оттого всегда смотрю на их поступки. Если человек пытается сдружиться со мной из корыстных побуждений, он мне неинтересен, равно как неинтересны мне типичные «охотницы за красивыми мужчинами», — ух ты, вот это самомнение! Нет, он, конечно, очень даже симпатичный, но вот так в наглую, без тени смущения об этом заявлять? А пока я корила Сиятельство за нескромность, оно продолжало: — В институте же я познакомился, к сожалению, исключительно с такими людьми. — Печально это, — а вот теперь мне его даже жалко. Он хочет простого искреннего общения, а находит только то, от чего убегал. — Не стану спорить. И всё же если ты согласна, я помогу тебе. Сказать по правде, мне хотелось бы встретить ту единственную, которую я полюблю всем сердцем, но что-то подсказывает мне, что в институте я ее не найду. Ко мне подходили многие, но ни одна не затронула потаенные струны моей души. Безусловно, я познакомился лишь с малой частью студенток, однако у меня дурное предчувствие: интуиция подсказывает, что там я женщину своей мечты не повстречаю. — Обидно, — если честно, я расстроилась. Искренне. — Сама я к любви равнодушна, но мне кажется, что те, кто ее ищет, должны ее находить. Это было бы справедливо. — Спасибо на добром слове, Катя. — Да не за что. Вообще. — Однако ты не ответила. Принимаешь ли ты мое предложение? Хороший вопрос! Точнее, плохой. Потому как даже думать о таком не хочется, если честно, но, похоже, придется. А, была не была! Давайте-ка разложим всё по полочкам. Во-первых, этот фарс реально избавит меня от ненужных проблем с оценкой текстов моих песен. Во-вторых, это утрет нос моим друзьям. Я злопамятная, да. А нечего было говорить: «Хочешь, научу»! Сделаю вид, что всё у нас с Владом чики-пуки, и пусть кусают локти — мол, сами пнули солистку в лапы врага! Бу-га-га! Вот только не думаю, что они сильно из-за этого расстроятся. Хотя, если бы они не знали, что я раньше ни с кем не встречалась, их слова как издевка не выглядели бы. Но они знали. А потому фразы эти звучали двояко, и мне это не нравится. Словно они гаденько так хихикали: «Ты ж у нас любви не знаешь и не узнаешь, хи-хи-хи, как мне смешно, дай подколю, скажу, что научу любить!» Гадко, мерзко и противно, право слово! О, начинаю мыслить фразочками графа. Впрочем, это старинные русские фразы, просто противный румын ими активно пользуется! Так, ладно, я отвлеклась. Вернемся к нашим баранам! То есть к моим друзьям. Они хоть и язвили, не знаю, расстроятся или обрадуются, узнав, что я нашла парня. Хотя, скорее, расстроятся, потому как мой образ это несколько покалечит, а они его очень любят. Лучше бы меня так любили, как свою «ледяную госпожу»… Ну да ладно, не о том речь. Вопрос, поверят ли они вообще в такую историю после сегодняшнего скандала? Я ведь им даже сказала, что ненавижу его! Ох, ёлки… Что-то мне так резко стыдно стало. Перед Владом. И чего я на него так ополчилась, что аж до истерики дошла? Дура. Он, оказывается, вон какой чуткий, помогает мне, выслушивает, даже на такую авантюру подписаться готов! Авантюра… «Быть или не быть? Вот в чем вопрос!» А, ладно, была не была! Махнем на всё рукой и просто позволим человеку, в котором ошибались, побыть рыцарем: по глазам ведь видно, что он надеется на положительный ответ! — Если это не помешает тебе в поисках любимой, согласна. — Прекрасно! — просиял Влад. — Я буду рад помочь другу в беде. — Ты очень добрый, спасибо, — улыбнулась я и подумала, что, вообще-то, ни один парень такого бы не предложил. Ну, будь он в здравом уме, конечно. А у Влада с мозгами, вроде, порядок, не то, что с поведением в быту. — Нет, ты заблуждаешься, — нахмурился объект раздумий, который я начала пристально разглядывать. — Я лишь хочу помогать тем, кто дорог мне, но, к сожалению, подобное удается редко. Испросить некоторую сумму в долг или справиться, не может ли моя семья помочь с карьерой пытались многие, однако я отказывал, поскольку то была бы не моя помощь, а помощь клана, однако мне хотелось помогать лично, причем тем, кто для меня важен. Не удавалось. Мне просто не предоставляли шанса. — Ну и зря, — пожала плечами я. — Чего от искренней дружеской поддержки-то отказываться? — Из-за моей семьи, — поморщился Влад, и стало ясно, что ему больно. Но не из-за этого разговора, а из-за того, что его семья и впрямь такая. — Ко мне опасаются излишне приближаться. — Грустно это. Но знаешь, я тебе так скажу, — улыбнулась я, накрывая его ладонь своей, — раз уж ты здесь, забудь, кто ты, и живи не прошлым, а сегодняшним днем. Ты больше не граф — ты просто Влад Батори. А семья твоя далеко, они тебе по макушке за несоблюдение традиций не настучат, так что просто будь собой, таким, каким хочешь быть, и делай не то, что положено по этикету, а то, что велит сердце. В общем, будь самим собой и забудь про все условности, словно их вообще не существует, словно они исчезли, потому что никто тебя здесь за плохую осанку линейкой по спине не шандарахнет. Это другая страна, можно даже сказать, это другой мир — любой, на выбор! Мрачное Око Ужаса, разрушающийся мир Великой Расы, красочное «зашкафье» Нарнии, заснеженные пустоши, уничтоженные Белым Хладом, доисторический мир в центре Земли — что угодно! Представь, что ты на Солярисе, и здесь воплощаются в жизнь мечты — здесь можно быть собой, не опасаясь порицания родителей. Так забудь о них и просто наслаждайся свободой! Только закон не нарушай. С каждым словом глаза Владислава всё больше расширялись, а под конец он и вовсе неэстетично так открыл рот от удивления, но, как только я замолчала и одарила его улыбой «а-ля Верник», удивление сменилось пониманием, и он засиял, как белый кафель после чистки «Силитом». — Ты права! — огласил пустынную аллею радостный вопль, впрочем, это я утрирую, всего лишь громкое восклицание. — Ты права, они далеко, и я могу забыть о том, кто я! Они не смогут проконтролировать меня, нарушение правил поведения не станет позором семьи, ведь здесь никто не знает меня! Местная аристократия не знает о моем прибытии, а если и знает, скорее всего, решит держаться подальше! Я думал, они… но зачем им это? Они не станут приближаться. Никто не станет порицать меня за несоблюдение правил! Дошло по длинной шее. Как до жирафа. Да, я ерничаю, но серьезно, он что, не понимал этого раньше и думал, что его маман шпионит из-за мусорных баков, а папаша притворяется ветошью и шастает за ним, аки тень отца Гамлета? Что за бред?! И что еще за «местная аристократия», сидящая по кустам с биноклями, отмечая любой неверный жест? Что у него в голове творится-то? — Ну да, никто не знает о твоем происхождении, так что ты можешь не быть графом, не следовать законам семьи, а просто быть самим собой. — Это… это потрясающе! — ух ты ж, ничего себе! Он аж с лавочки вскочил! Откуда только прыть-то взялась у болезного? Нет, я не о его здоровье, ни в коем случае. Это я о его меланхолии. Он же у нас Царевна-Несмеяна, до лавочки добежать не может, а тут скачает аки лань к водопою… И вдруг вся радость мгновенно испарилась, превратившись в тоску-печаль непроглядную. На этот-то раз что не так? — К сожалению, я не знаю, как себя вести, если не поступать как положено, — ошарашили меня очередным откровением. Да уж, почему-то меня это даже не удивляет. — А как бы ты хотел? — усмехнулась я. Парень призадумался, правда, как-то нехорошо на меня косясь, а затем шокировал благодарную публику в моем лице: — Как ты. — Чего?! — возмутилась я. — Ты что, шутишь? — Почему? — откуда такое удивление, дорогуша?! — Да мне все говорят, что я как оторви и броська! — Упс, опять наше Сиятельство потерялось в моем словесном кавардаке, вон как ошарашенно заморгало. — Я веду себя несколько… нетипично. Понимаешь, я, конечно, разбитная и компанейская, и молодежь сейчас именно так себя и ведет, но ты-то будешь общаться не только с ровесниками. Если ты заговоришь, как я… — Гадство. Не хочу этого говорить, но придется, иначе ему точно не поздоровится. — Мой отец расстроится и решит, что ты отвратителен. — Что? — он так резко дернулся, да еще и такую панику на лице изобразил, словно собственную маменьку увидел. — О чем ты? — Он ненавидит такой стиль речи, — выкрутилась я. — Считает его отвратительным. — Но… Но ведь ты говоришь именно так… — У нас с отцом непростые отношения, мы почти не разговариваем, — почему-то признавать это вслух куда противнее, чем просто осознавать. Наверное, я до конца с этим никогда не примирюсь. Ну и ладно, ну и пусть. — Но почему? — Вот ведь репей! — Скажем так, он не любит музыку и театр, — увильнула от объяснений находчивая Юки-онна с типично русской мордахой и сменила тему: — Так что лучше тебе так не разговаривать: старшее поколение не поймет. Мама у меня вообще филолог, она к такой речи относится как к неискоренимому злу, а профессора в институте лишь тяжело вздыхают и качают головой, мол, приходится терпеть, всё равно ничего не сделаешь. Но студентов с такой речью они не уважают. — Понимаю, — расстроено протянул Владислав. — Но почему же тогда ты сама так разговариваешь? — Привычка. Я раньше хорошо говорила, красиво, да и сейчас могу так же высказаться, но как начала в переходном возрасте язык коверкать, так и не могу перестать, даже мама плюнула на все попытки меня перевоспитать. — Понимаю, — повторяемся, батенька! — Это похоже на ситуацию с моими манерами — слишком прочно въелось в сознание. Надеюсь, я использовал верную фразу… — И фраза правильная, и умозаключение, — рассмеялась я и выдвинула предложение: — Так что знаешь, если хочешь, ты можешь вести себя как я, но говорить более правильно, как идея? — Превосходная идея, — улыбнулся он. — Тогда я буду брать с тебя пример. — Да ну тебя, какой пример, о чем ты? — смеяться разом расхотелось, наоборот, мне сейчас можно было Винни-Пуха без грима играть с его песенкой: «Я тучка, тучка, тучка, а вовсе не медведь». Ну правда, что за глупости еще?! — Просто делай то, что захочешь, вот и всё. В разумных пределах, конечно. — Хорошо, — улыбнулся он и снова выдал нечто неожиданное: — Тогда я хотел бы прийти на твой концерт. Когда он состоится? — Да в эту субботу, вечером. — Вечером субботы? — кажется, он озадачен. С чего бы? — Но разве институт открыт в столь позднее время? Занятия заканчиваются в двадцать часов, неужто вам разрешают выступать после их окончания? — А при чем тут институт? — усмехнулась я. — Мы в ночном клубе выступаем, у нас сольный концерт. — Это потрясающе, — воззрившись на меня как на серию фотографий с милыми котятами, заявил Владислав. — Да уж, — рассмеялась я. — Мы сами не ожидали, особенно учитывая, что жанр у наших песен далеко не самый популярный. Думаю, если бы не ребята из института, вряд ли бы что-то вышло, поскольку у нас, как оказалось, немало любителей мрачности. А вообще, всё как-то само получилось, мы до сих пор в шоке. — Но разве вы не стремились к этому? — Не-а. Мы просто делали то, что нам нравилось, а кому-то это пришлось по душе, и нам помогли пробиться. Но мы всё равно еще сосем неизвестные — всего в одном клубе выступаем. — И всё же это успех. Я рад, что твоя мечта писать песни стала настолько живой — ты поешь их большой публике. Меня терзают смутные сомнения! С чего это он так коряво фразу построил? Ощущение такое, будто предложение долго избивали ногами, прежде чем залить цементом и бросить на дно морское. — Эм, Влад, вопросик… — Что такое? — Это ты сейчас пытался «по-современному» фразу выстроить? — Да. Что-то не так? — насторожился он. Приплыли тапочки к дивану брасом, решив, что баттерфляй для слабаков. — Прости, но всё не так. Ты ее сделал не простой, а корявой. Некрасивой, в смысле. Не звучит совсем. — Хм. Тогда как правильно? — Скажи, что моя мечта осуществилась, и я пою перед широкой аудиторией, — спасибо, КЭП, вы были нам необходимы! — И чем это отличается от моего обычного стиля речи? — вскинул бровь граф. Драко Малфой, блин! Откуда столько ехидства, аристократ вы наш эмоционально одаренный! Нет, вот как мне ему теперь объяснять, а? — Ну, знаешь… Короче говоря, ты не плохо разговариваешь обычно, просто используешь слишком много старых и редкоупотребляемых слов и выражений, при этом не используя сленг. А построение фраз у тебя правильное. Единственное, что выбивает из колеи, так это всякие «извольте», «прошу простить», «осмелюсь сказать» и тому подобное. — Вот как? — призадумался он. — Тогда стоит прочесть современный словарь русского языка. Это он так шутит? Скажите, что он шутит, прошу. Дайте мне надежду! Нет, надежда рассыпалась в прах: — Там я смогу найти наиболее употребляемые слова и выражения. М-да. Он ботан. Нет, я могла предположить, конечно… но не предположила. То ли тупею, то ли перестаю в людях разбираться, но не выглядит он книжным червем! Хотя знает явно много, это можно было понять из их вчерашней беседы с моим достопочтимым батюшкой. Собственно, Влад всегда говорит так спокойно, что новую или редкую информацию из его уст не воспринимаешь как нечто чужеродное, ощущение создается, будто он эти знания с молоком матери впитал, а не благодаря ночным бдениям над энциклопедическим словарем. А тут он собирается читать как раз таки словарь, только не энциклопедический, а русского языка, вот у меня и шок. — Э-э, Влад, — вяло протянула я. — Скажи, а ты любишь учиться? — Безусловно. Отчего ты спрашиваешь? — и снова удивление. Да ты не удивляйся, я сама удивляюсь, зачем очевидное уточнять? — Ну, просто подумала, что ты много знаешь, вот и спросила, — да, умение выкручиваться — одно из самых полезных в дипломатии и общении со всеми, кто не похож на твою собственную подушку. — Много знаю? — призадумался он. — Отнюдь. Много знает мой дедушка. — «Ага. Всё, кроме того, что на дворе не девятнадцатый век», — мысленно съехидничала я. — К сожалению, я знаю мало, лишь то, о чем читал. Но какие же это знания? Любой может прочесть книгу, собственный же опыт невозможно ни с чем сравнить. — Верно, конечно, но и книжные знания полезны, — пожала плечами я. — Без них ты опыт свой наживешь тысячью шишек, а достигнешь в сотню раз меньше. — Безусловно, — легко согласился он. — Потому я и люблю читать. А ты любишь учиться? Я нахмурилась. — Ну, как сказать… — Скажи правду, — сверкнул ослепительной улыбкой из рекламы зубной пасты мистер Я-весь-такой-правильный-что-аж-тошно. — И так врать не собиралась, это просто фраза такая, используется, когда раздумываешь над формулировкой, — не по шерстке меня погладили, вот я и стреляю иглами опять, да. Ну и ладно, не бью же по больному. — Я люблю изучать те предметы, которые мне интересны. А то, что меня не интересует, учить не заставишь и из-под палки. — И что же ты любишь? Вот ведь репейник, а! Впрочем, только недавно так его обзывала, так что подберу новое звание — «скотч»! Ведь, как известно, «где скотч не держит, там сварке делать нечего». — Русский язык люблю, литературу, причем как русскую, так и зарубежную, актерское мастерство… Да знаешь, я все предметы люблю, которые изучаю в институте. А еще раньше историю любила. — Раньше? — озадачилась любопытная Варвара, нарывающаяся на знакомый всем русичам финал. — Ну да, как-то вот разлюбила, — неопределенность — наше всё! — Но почему? Это ведь так интересно! «Девятый скотч за одну эту ночь, нам уже ничто не сможет помочь!» Люблю наш язык за возможность каламбурить и группу «Наутилус» — за хорошие песни, а вот приставучего графа, кажется, скоро снова невзлюблю! — А с тобой что, не бывало такого: любил, любил, бац — разлюбил? — Хм. Было один раз, — нахмурился он и сменил тему: — А какую литературу ты предпочитаешь? О как. Выкрутился, хитрый. Ну и ладно, не очень-то и хотелось, а то еще пристанешь с воплями: «Откровенность за откровенность». Нет уж, у каждого свои тайны, и лезть в них совершенно ни к чему. — Люблю фантастику и фэнтези, — как же хорошо сменить тему со скользкой на приятную! — Хотя, если уж начистоту, классику тоже обожаю. Тургенева, Гюго, Диккенса. — Признанные мастера, — соизволил оценить мои вкусы Его Сиятельство граф Владислав Батори. — Ну да, а ты что любишь? — Я читаю всё. Шок? Да нет, так, немного удивилась… А челюсть вы мою не видели случайно? — А что больше всего любишь? — Наверное, исторические романы, — улыбнулся Влад. — И, конечно же, классику. — А кто любимый автор? — Из русских писателей? — Хотя бы. — Лев Толстой. — А у меня Достоевский. — Не совпало. — Да уж, далече плюхнулась бомбочка, — рассмеялась я. — Как интересно ты сочетаешь старые слова и новые, — улыбнулся он. — Ха, далече — это влияние мамы-филолога, плюхнулась — современного языка молодежи, а бомбочка — это из телека, посматриваю иногда «Военную тайну», знаешь ли, а еще из книжек про не слишком мирных граждан, — хихикнула я. — Это понятно, — вскинул бровь Владислав. — Я имел ввиду, что сочетание старого и нового как раз интересно. — Да я, вообще-то, поняла, — не люблю теряться, но с ним сия гадость, кажется, становится нормой. — Это же шутка была… — Да? Прошу простить, я не понял, — ничуть не смутившись, ответствовал парень. Его хоть чем-то можно расшевелить или нет? И вообще, мне интересно, он, когда смущается, краснеет? Вот Тоша не краснеет, он покрывается непонятными багровыми пятнами. А у графа как с реакцией организма на смущение, интересно? А то меня так радует леопардовый окрас Тошика, что я однажды, чтоб на сие чудо полюбоваться, устроила ему чуть ли не стриптиз. Шучу, конечно, на подобное я не пошла бы даже под дулом пистолета, так что просто начала танцевать, оттягивая полы кофты в разные стороны, но леопардом Антон стал буквально за секунду и долго потом не мог прийти в себя. Прикольно было! Надо будет попробовать Влада довести… Люблю кошек, особенно леопардов! — Значит, ты собираешься изображать моего парня? — вдруг спросила я. — Да, конечно. Что-то не так? — настороженность — одна штука, смущения — ни на грош. Редиска дворцовая… — Да всё так, просто пару «но» сразу. Если мои родители узнают, мне каюк. — Прости?.. — Мне плохо будет, — расшифровала я интересное слово «каюк» залетному. — Я не хочу омрачать ни твою жизнь, ни жизнь твоих родителей, — заявил синьор «Сама Серьезность». — Потому приложу все силы, дабы твои родители не узнали о нашем договоре. — Не только о договоре, — поморщилась я. — Если они решат, что мы встречаемся на самом деле, мне вообще… очень плохо будет, вот. — Ясно. — Влад нахмурился пуще прежнего и даже губы поджал, а глазками по асфальту и вовсе забегал словно кот за лазерной указкой. Интересно, это он из-за того, что я ему рассказала о мамином отношении? Решил, будто именно потому у меня к нему огроменная просьба не проболтаться предкам? Наивный… Нет, конечно, мамина «пылкая любовь» к семье Батори добавила бы пару зариновых бомб к скандалу, но дело не только в этом. — Просто у меня родители консерваторы, — поспешила объяснить я. — Если они решат, что парень, с которым я встречаюсь, живет со мной в одной квартире, они этого парня выпихнут на улицу, кем бы он ни был, хоть английским принцем. Так что о тебе же забочусь. Он растерялся, озадаченно на меня воззрился, а затем с явным облегчением вздохнул и улыбнулся. — Спасибо. — Да уж… — Вот как не растеряться, если на тебя так наивно и по-доброму глазеют? Но, кажется, это уже становится привычным, потому как я быстро вернулась на тропу войны. — А еще институт. Там, в принципе, можно и нужно как пара себя вести, но не при моей подруге Марии. — Почему? — удивился Влад. Нет, ну, не говорить же бедному Сиятельству, что моя подруга, три раза смотревшая «Санта-Барбару» от начала и до конца, положила на него глаз! — Просто она не одобрит. Наверное. Вот. Слабо выкручиваешься, Катюх, ой как слабо! Где твоя хватка, где твои тактические навыки истинных «Ультрамаринов»?! Ну и ладно. Зато Влад, похоже, решил не расспрашивать. Отцепилась колючка наконец… Так вот как мужикам надо пыл-то охлаждать, а! Намекаешь, что ответ по ним же и ударит, и они молчат, аки карпик на берегу пруда! — Я не понимаю, отчего нельзя этого делать, но раз ты настаиваешь, так тому и быть. — Вот и молодец, вот и умничка, — пробормотала я, запрокидывая голову и вглядываясь в бескрайнее черное небо. Влад молчал, видимо, пытаясь переварить очередное излияние моего словесного рога изобилия, а я разнежилась, глядя на марево, растекавшееся по границе света и мглы. Красиво так… Стоп, собралась, девочка, собралась! Мало ли, что еще тебе сейчас скажут!.. — Однако, сказать по правде, я не уверен, что это понравится твоим друзьям, — оправдали мои «надежды» новым ударом под дых. — Да пошли они! — зло прошипела я, и настроение тут же упало ниже плинтуса. Хотела собраться и не разнеживаться — получи и распишись, дубина стоеросовая… Влад вскинул бровь. Тоже мне, Малфой-старший! — Один из них тебе небезразличен? — Дурак, что ли? — прифигела я. — Не нравятся они мне. Бред какой. — Странно, мне показалось, ты зла на них и хочешь, чтобы они злились из-за нашей игры. — Какой догадливый, — язвительность — лучшее оружие в ситуации, когда на твою любимую мозоль наехали велосипедной шиной. Хотя, конечно, русский матерный — тоже выход, но мама-филолог за подобное и к смертной казни через лишение ужинов приговорить может. — Я на них злюсь, ты прав, и немного побесить их нашим представлением очень даже не против, только вот они не взбесятся, им до фонаря. В смысле, им всё равно. Разве что из-за надругательства над образом Юки-онны горевать будут, и это хорошо! Буду только рада! Вот только это не любовь — они меня достали. Встать бы и уйти сейчас! Бесит всё! Почему и он туда же, в песенку про любовь? А я так надеялась, что хоть он поймет, насколько это всё мне неинтересно! — Но чем? — Много будешь знать, скоро состаришься, — на автомате выпалила я. Влад дернулся, как от пощечины, и я пожалела, что протянула язык. Кто меня за него вечно тянет, а? Только что ведь обещала думать, прежде чем хамить! В смысле, думать, как хамлю. То есть… А-а, не в этом проблема! — Эм… Не пойми неправильно, я просто… — Нет, всё в порядке, — грустно улыбнулся он. — Я понимаю. Даже друзьям не всё рассказывают. — Да, не всё, но я так грубо высказалась… А-ай, короче! Я на них злюсь, потому как они, зная, что мне никто не нравится, начали издеваться и говорить, что ты в меня влюбился, а я могла бы влюбиться в тебя, вот. — Но ты мой друг, не более. Мы знакомы лишь два дня, за такой срок невозможно полюбить! — опешил Влад. Ура, он со мной согласен! Победа! Слава панталонам Бубы Касторского! — Вот! — подняла указательный палец к небу довольная, как лиса, слямзившая курочку, я. — Бред бредовый, но Михаил, твой одногруппник, заявил, что ты обо мне говоришь как о принцессе, а это значит, что ты втрескался по уши. — Естественно, я так говорил, ведь ты очень важна для меня. Изначально мне был дорог твой образ, однако сейчас я убедился в верности выводов дедушки, а потому дорожу тобой, — возмутился Влад. Так, что-то мне опять нехорошо. Вот как подобное воспринимать, это комплимент вообще или психиатру звонить пора, на сталкера жаловаться? Спокойствие, только спокойствие, мы терпим крушение, но половина парашютов в рабочем состоянии — кому-то точно повезет! — Эм… спасибо, наверное, хотя это всё как-то странновато звучит, так что при посторонних лучше ничего подобного не ляпни, а то тебя точно не поймут. Миха вот даже более простую ситуацию не понял! Ну а парни развили тему и заявили, что я тоже могла бы в тебя влюбиться. Придурки. Влад завис, как старый комп, на котором пытались рубиться в шутер и одновременно с тем открыли сразу три браузера, включая прожорливый Гугл. Чего это он? Ну, не шансы же свои оценивает, право слово! — Но ведь ты представляешь меня как родственника, — наконец выдавил он таким тоном, будто его насильно приобщили к самому экстравагантному блюду китайской кухни. Интересно, почему его всегда упоминание нашего родства так раздражает? — То есть, если мы родственники, как они могли предположить подобное? — Ну так дальние же, вот они на это и наплевали. — Это странно. — Сам ты странный, — фыркнула я. — Кто мне предложил сыграть роль влюбленных? — Но лишь сыграть, — нахмурился Владислав. — Они же наверняка намекали на кровосмешение. На их месте я о подобном и подумать бы не смог. У меня отвисла челюсть. Неэстетично так, надо сказать, отвисла. «Подумать не смог? А сейчас ты об этом не подумав сказал?!» — мысленно возмутилась я, и, Влад, скажи спасибо, что только мысленно! Впрочем, нет, уже не только… — Чего?! — ой, Остапа понесло. — Это ты о том, что мы с тобой… — Но подобное нормально для пары, разве нет? — Ну… не знаю, ерунда какая-то, это не… да, наверное, ты прав, но не для нас с тобой же! — Но мы и не являемся парой, это лишь игра. М-да. И правда. Вот чего он такой флегматичный? Сразу весть настрой ругаться пропал. — Дык ясен пень! В смысле, я знаю. Но всё равно не самая приятная вещь — слышать такое от тебя. — Хм. От меня? Значит, если бы о подобном говорил кто-то другой, всё было бы в порядке? — прищурился граф. Где мой тапок? Он мне срочно нужен! А тот тут чья-то харя с ним познакомиться хочет. Вот прямо-таки жаждет! — Ой, если бы это был мой настоящий парень, всё было бы в порядке, — съязвила я, всплеснув руками. — Тогда я рад: ты всё же готова признать, что и у тебя когда-нибудь будет пара, — вот как он всё так с ног на голову вывернул, а? Ритор, блин. Софист древнегреческий, мастер облапошивания мирного народонаселения! — Всё, закрыли тему, не хочу ругаться, — пришлось капитулировать. И это при том, что всего минуту назад в мечтах был лишь хороший такой скандальчик! — Конечно, ты права, — улыбнулся Влад и поднялся. — Идем домой? Иначе твои родители будут волноваться, ведь уже двадцать два часа. У него что, в мозг часы впаяны, и он, как Windows, даже в выключенном состоянии минуты отсчитывает? Не перестаю поражаться этой ходячей аномалии! — Да уж, потопали, а то мне устроят скандал. — Нам. — Не-а, мне. Влад нахмурился. Я встала с лавочки и бодренько пошагала к выходу, но он в момент меня догнал и, моментально подстроившись под мой шаг (как только умудряется, особенно учитывая, что идем мы не под руку, а просто рядом?), выдал раздосадованную тираду: — Катя, мы же товарищи, и если мы были на прогулке вместе, пусть отчитывают за опоздание нас обоих. Если же они не желают указывать на мои ошибки из-за происхождения… Знаешь, я всё же поговорю с ними, но не скажу ни слова о том, что ты мне рассказала. Лишь отмечу, что заметил их отношение ко мне и сравнил с отношением знакомых в институте. Не только учеников, но и преподавателей. Объясню им, что меня не стоит бояться. — Не обижайся, просто мама волнуется, — пробормотала я, не зная, как можно подбодрить человека в подобной ситуации, но Влад внезапно остановился, резко развернулся, схватил меня за руку и очень крепко прижал ее к своей шее в области сонной артерии, словно пытаясь передать мне собственный пульс. Его сердце бешено билось, а я непроизвольно вздрогнула и поёжилась. — Я не монстр, Катя, клянусь, — едва слышно. — Не бойся меня… В его голосе было столько боли, а глаза неотрывно смотрели в мои собственные, и на секунду мне показалось, что в них можно потеряться. Заблудиться, утонуть, раствориться, как в вязком Ничто космоса… Странный. Он странный. Непонятный. И эту загадку почему-то не хочется разгадывать, но не из-за страха. Просто я отчего-то хочу ему верить, даже не заглядывая в самые темные уголки. Просто отчего-то верю, что оттуда не появится ничего ужасного. Бред какой-то, мы знакомы всего-ничего, но стоило лишь мне прекратить воспринимать его как врага народа и попытаться понять, как что-то щелкнуло в сознании: интуиция просит доверять ему, а где-то глубоко в душе… да, если хорошенько прислушаться к себе, становится очевидно нечто совсем уж непонятное — порой возникает ощущение, будто мы давно знакомы, точнее, мне кажется, будто он совсем не незнакомец, а кто-то близкий и понятный. Это не дежа вю и не его разновидности, те ко времени и пространству относятся, а не к конкретным людям, так что отчего незнакомец кажется мне родным человеком, даже представить не могу, но это какое-то неправильное ощущение, будто я вот-вот что-то вспомню или осознаю, но время бежит, а ответы всё так же теряются во мгле. Почему так происходит? Никогда прежде не слышала о подобном. Что это вообще может быть? Магия какая-то, право слово… Хотя не важно. Я хочу ему доверять, значит, к черту сомнения. «Быть собой и делать то, что хочется» — действительно хороший совет. Особенно если понимаешь, что перед тобой до ужаса одинокий, но очень добрый человек, который просто запутался, прямо как ты сам. Я вздохнула и свободной рукой коснулась ледяной щеки Владислава. Он опешил, но получил в ответ улыбку и искренние слова, которые ни за что не пришли бы мне в голову всего лишь пять часов назад, но вот сейчас были продиктованы сердцем: — Я тебя не боюсь и не буду бояться. Ты не монстр, не знаю, почему тебя так расстраивает это слово, почему ты так на него реагируешь, но я не считаю тебя монстром, наоборот, мне хочется тебе верить. Конечно, деньги портят людей, и ты тоже испорчен, но абсолютно «чистых» людей и нет, все мы чем-то испорчены. Главное, есть нечто, что заставляет доверять тебе. — Доверять? — пробормотал он, глядя на меня как на единственный путь к спасению из пожара. — И что же? — Твоя искренняя доброта, — улыбнулась я, и тут наконец до меня дошло, что вообще-то это всё как-то странно выглядит, поэтому быстренько стырила свои конечности и поспешила к выходу из парка. — Идем, а то на ужин опоздаем! — Конечно! — просиял Владислав и поспешил за мной с видом чау-чау, обнаружившего пакет колбасы, бесхозный на время ругани хозяйки с мужем. Интересно, он вообще такой непосредственный или только когда общается с теми, кого мечтал в друзья завербовать? И почему его эмоции то легко читаются, а то с лупой не разглядишь? Загадка нашей хаты номер раз, а не человек! Мы свернули в переулок, буквально прижавшись к стене одного из домов — второй ремонтировали, а потому строительные леса занимали бо́льшую часть прохода. Было темно, как у сковороды внутри покрытия, так что я невольно сбавила шаг, опасаясь встречи башмака с оброненными покорителями высот отходами жизнедеятельности, а точнее, камушками разных форм и размеров, однако внезапно почувствовала, как по спине пробежал холодок. Что-то мне неуютно, надо бы поторопиться… — Пойдем быстрее, — пробормотала я, а Владислав, тут же подойдя вплотную, едва слышно прошептал: — Тебе тоже это не нравится? — Да какое-то предчувствие нехорошее, — нехотя призналась я и ощутила, как мою ладонь крепко сжали. — Не бойся, я не позволю им тебя тронуть. — Им? Ты о ком? — начала было я, но ответ узнать мне было не суждено. Внезапный грохот где-то в вышине заставил меня непроизвольно рвануться вперед, а в следующую секунду я почувствовала резкую боль в спине, ноги оторвались от земли, а едва различимая картина перед глазами смазалась в смутное безликое пятно. Что происходит?.. Лязг, скрежет, грохот, словно земля разверзлась, поглощая дома, сметая все наросты, что воздвиг на ней человек. В голове зазвенело, уши заложило, сердце подпрыгнуло к горлу и сбило дыхание. Я упала на асфальт, впившийся в ладони цепкими когтями шершавого полотна, но это было неважно. Что-то рухнуло. Что-то, чуть не похоронившее нас заживо. Леса. Мир замер, а в следующую секунду я резко обернулась, ища взглядом Владислава и слушая только одно слово, звеневшее в голове набатом: «Живи, живи, живи, живи!» Живи! Он был жив. Осматривался по сторонам, стоя на одном колене, словно ожидал повторения произошедшего, но опасный участок остался позади: мы были в самом конце переулка, когда что-то упало, и потому сейчас оказались за его пределами. Влад меня вытолкнул. Спас. Не дал погибнуть. Почему? Он ведь рисковал собой… — Спасибо, — пробормотала я, вставая, и тоже посмотрела на груду обломков, застывших уродливым памятником хаосу между безликими, искалеченными временем стенами. — Ты меня спас. — Нет, вовсе нет. Упало за нашими спинами. Там. Ciudat. Мы бы не умереть. Нисколько. Я быстро подошла к Владиславу, не обращая внимания на боль в колене, и схватила его за руку, но он резко дернулся, будто на него плеснули кипятком, вскочил и забормотал что-то по-румынски, бегая взглядом по крышам зданий. Кажется, его это даже сильнее шокировало, чем меня… А я? Почему я так спокойна? Почему не паникую? Мы ведь только что чуть не умерли! Умерли. Да. Странное слово. Я его слишком хорошо знаю. И знаю, что такие моменты за меня всегда проживает некто иной, словно я играю роль, а окружающий мир — лишь пьеса жестокого сценариста. Я хочу жить, но знаю: когда придет время умирать, не задумаюсь о том, что теряю, ведь я — это лишь цветной калейдоскоп, у которого нет главного узора. И, может быть, отец был прав, говоря, что для меня актерство — способ отказаться от реальности. Только он считал, что я сбегаю, а мне кажется, это иной способ борьбы. Не можешь прожить одну полноценную жизнь — проживи тысячу в сотни раз более полноценных, пусть и временных! Тогда, быть может, ты и сумеешь умереть, не играя… — Мы живы, это главное. И снова попытка взять за руку человека, которого хотелось поддержать куда больше, чем кого бы то ни было в моей жизни, и снова непонятное бормотание в ответ, но на этот раз Владислав не отстранился. Напротив, он сжал мою ладонь так, что от боли у меня на глазах выступили слезы, а затем спросил: — Ты в порядке? — Да, ты меня спас, спасибо. — Нет. Нет, совсем. Обрушилось позади. Это… это… — Леса, строительные леса, — мягко подсказала я, осознав, что он не знает верного слова, и Влад кивнул, а затем резко потянул меня прочь от злосчастного переулка и едва слышно забормотал, путаясь в произносимом: — Упало за нашими спинами. Мы бы не пострадать. Я слишком волновался. Это было неуместно, прошу простить. — Вовсе нет, спасибо тебе за это. За бдительность, за то, что хотел помочь. Если бы леса падали на нас, ты бы собой рисковал, меня выталкивая! Поэтому спасибо тебе огромное. — Нет. Это моя вина. Не знаю… Не знаю, возможно… Никого не почувствовал. Случайность? — Влад, о чем ты? — я окончательно растерялась, но в памяти тут же вспыхнули слова, оброненные им перед катастрофой. — Скажи, о ком ты говорил? Ты сказал, что не позволишь «им» причинить мне вред. Что происходит? Он замер. И, казалось, мир замер вместе с ним, черной липкой паутиной наслаиваясь на слабый свет, вырывающийся из зашторенных окон. Тишина звенела дальним гулом машин, смехом детей за стеклами, лаем собак где-то вдалеке, а я лишь крепче сжимала ледяную ладонь, только что пытавшуюся вытолкнуть меня из-под завала. Оттолкнуть от старухи с косой, рискуя подставиться вместо меня. Кажется, я и правда его знаю. Очень хорошо знаю. Он не предаст меня. — Влад, расскажи, что сможешь, пожалуйста. Я не прошу говорить всего, но… Леса упали сами или им помогли? Иногда я умею думать. Особенно в стрессовых ситуациях. Может, потому что в такие моменты моя роль — спокойная и рассудительная женщина средних лет? А может, потому что в такие моменты просыпается она?.. Кто знает. Ясно только одно: когда стресс пройдет, я зароюсь в одеяло с головой и снова буду плакать. Но не бояться. Я уже давно перестала бояться смерти… — Я думаю, сами, — тяжело вздохнув, прошептал Владислав, явно взяв себя в руки, поскольку речь наконец пришла в норму. — Я никого не заметил и ничего не услышал, а у меня очень хороший слух, поверь. Но, возможно, они ушли во время обрушения. Данный вариант исключать нельзя. Я… У моей семьи много врагов, в том числе и в России. Есть несколько кланов, отчаянно ненавидящих нас, потому мне могли отправить предупреждение. Никто в здравом уме не посмеет бросить мне вызов, напасть, однако устраивать провокации или не угрожающие моей жизни нападения они могут. Я не подумал о том, что эти конфликты могут коснуться тебя, однако это должно быть очевидно, ведь мы слишком много времени будем проводить вместе. Я искренне сожалею о произошедшем, однако не могу сказать, было обрушение случайным или же спланированным, прошу простить. — То есть такое может повториться? — а вот это плохо, очень плохо! — Боюсь, что да. — И упасть что-нибудь может не только на меня, но и на моих родителей и друзей? — сердце бешено забилось, пытаясь пробить клетку из ребер, ноги задрожали. — Отнюдь, зная их, могу с уверенностью сказать: нападения могут происходить исключительно в моем присутствии и только на людей, которые мне очень дороги. В опасности лишь ты. Но это… Прости. У меня камень с души упал. Странные у него враги, но это хорошо, очень хорошо! Я улыбнулась и потянула парня следом за собой. Он потянулся, не говоря ни слова, что было очень кстати, потому как его надо было срочно успокоить. — Тогда не переживай, всё нормально. Выкрутимся. Главное, с ними всё в порядке будет, а мы уж как-нибудь справимся, я вообще живучая, поверь. — Я уверен, что смогу защитить тебя! — Влад резко затормозил, и я чуть не упала, но он подхватил меня и помог устоять. Колено заныло с новой силой, я невольно поморщилась, а он продолжал: — Если бы я был не в состоянии защитить своих друзей, не осмелился бы приехать в эту страну! Не могу сказать всего, однако… — Да ладно, я не дура, — перебивать собеседника неприлично, но когда тот не по делу себя винит, можно. — Понятно же, что ты прошел спецподготовку. Сначала в институте дрался так, словно с пеленок боевыми искусствами занимаешься, да еще и на болевые точки жал, теперь опасность почувствовал задолго до обрушения, к тому же толкнул ты меня очень и очень сильно, если бы обычный человек толкал, я бы так далеко не отлетела. Не знаю, может, ваша семья — элитные наемные убийцы или что-то в этом роде, хотя вряд ли… В общем, не хочу гадать, но одно очевидно: ты подготовлен не хуже спецназовца, и анемия тебе в минуты опасности совершенно не мешает. Влад потупился. Казалось, он что-то очень тщательно обдумывает, но я осторожно погладила большим пальцем его ладонь, холодную, большую, с удивительно мягкой и гладкой кожей, а затем тепло прошептала: — Эй, не вини себя. Если что, ты мне поможешь, да я и сама не совсем уж рохля, в панику впадать при нападении бандитов не буду, скорее, вооружусь арматурой и буду добивать тех, кого ты собьешь с ног. Он впервые за всё это время поднял голову и посмотрел мне в глаза. Столько боли и ненависти к себе я в жизни не видела… А хотя нет. Видела. В зеркале. Только не хочу об этом вспоминать. Не хочу, не хочу, не хочу! Рывок, боль в колене и стесанных ладонях, тишина. Крепкие объятия, и тихо-тихо: — Не смей себя винить. Я не виню. Всё нормально. Потому что впервые мне кто-то на самом деле захотел помочь в тяжелой ситуации. А это стоит того, чтобы рискнуть. Понял? Он стоял, замерев, как каменное изваяние, а я изо всех сил обнимала его, точно зная, что не причиню боли — моих сил ни за что бы не хватило, чтобы пробить защиту натренированных мышц настоящего бойца. Горячее дыхание замирало на моей щеке, разгоняя странное ощущение, оформившееся на секунду в глупую мысль: «Я словно обнимаю мертвеца». А затем Влад наконец доказал, что он жив. И умирать не собирается. Его ладони скользнули вверх и осторожно, бережно, словно фаянсовую статуэтку, обняли меня. — Ты не боишься? — Нет. — Прости меня… — Не за что прощать. Но если это так важно, прощаю. Он шумно выдохнул и зарылся носом в мои волосы, а вот мне стало как-то очень и очень неуютно. Сама кинулась обниматься, да, но это не значит, что обнимать меня надо с таким энтузиазмом! Как-то он слишком близко: и обнимает крепко, и носом к макушке прижался, и вообще, откуда столько нежности? Брр, хочу домой. — Да и потом, где наша не пропадала? — ехидство — лучшее средство от подозрительно трогательных обнимашек! — Космодесантник я или так, Имперский клон какой-нибудь, против джедая в одиночку выползший? Расчехлим огнемет и в атаку! «Вперед, Ультрамарины! Девиз наш — отвага и честь!» Допевала эпический припев я уже без обнимашек — вот и славно! Владислав удивленно меня разглядывал, словно раздумывал, не спятила ли я от своеволия так некстати чуть не пришлепнувших нас деревяшек, а мне стало откровенно смешно. Нет, правда, когда меня прорывает на любимую тему с представлением себя каким-нибудь книжным персонажем, все в такой культурный шок впадают, будто президент на интервью в костюме Шуры́ вышел! — Пойдем, расскажу тебе по дороге о «Вархаммере», мой падаван! — рассмеялась я и потопала в сторону дома, засунув руки в карманы. — Там есть элитные бойцы галактики — космодесантники, их враги, демоны Хаоса, и Империум Человечества, который они защищают мечами, молотами, огнеметами и прочими лазерными винтовками. А у меня есть дурная привычка говорить о себе как о книжном персонаже, когда подсаживаюсь на какую-нибудь особенно захватывающую вселенную. Ныне я космодесантник из легиона под названием «Ультрамарины», и это еще хорошо, что ты сейчас приехал, а не год назад, когда я причисляла себя к водной расе, ожидающей в морских глубинах пробуждения Великого Ктулху! — Лавкрафт? — озадаченно пробормотал Влад, явно начинавший приходить в себя после происшествия. — Он самый! — И ты называешь меня странным, — внезапно рассмеялся он. Я улыбнулась. Это была победа.