«Снежные розы»

— Итак, сегодня у нас такой план действий, — вещала я, раздавая друзьям листы с текстом песни. — Никаких репетиций по шаблону, просто играем, кому что в голову взбредет, держа в голове этот стих. Мне нужна мелодия, которая ляжет в основу, ладушки? А то я примерно представляю, но вот в целом… с этой песней что-то не идет. — Конечно, не идет! — рассмеялся Павел, зарываясь пятерней в черные кудряшки. Он у нас вообще «барашек», как я его иногда ласково называю, потому как упрямый, кудрявый, да еще и овен по гороскопу — только недавно день варенья отмечали! — Если б шло, я бы удивился. Она же романтическая! — Да, Кать, что это с тобой? Ты с какого перепуга ударилась в романтику? — хмыкнул Михаил, складывая руки на груди. На широкой мускулистой груди, затянутой в футболку с забавным монстриком из какой-то компьютерной игры. Да, на выступлениях у него, как и у остальных, готический образ, но это не мешает ему всё остальное время носить тематическую одежду по разным играм, потому как он геймер до мозга костей. Хотя тот факт, что ему не холодно в футболке и распахнутом пиджаке (как он их вечно сочетать умудряется, поражаюсь! И умиляюсь), меня лично пугает. Он вообще человек?! — А с такого. Мне неделю назад заявили, что если у нас не будет особой песни для окончания учебного года, нам не дадут репетировать в актовом зале, и песня эта обязательно должна быть «про любоф-ф». — Да-а, вот это подстава… — протянул Антон, демонстративно шарахнувшись головой о стену коридора нашего многострадального вуза. Длинная косая челка привычно закрыла его левый глаз, в то время как остальные волосы спокойно покоились на плечах, а я подумала, что черный цвет таки ему идет куда больше натурального — светло-русого. Да, парни год назад как покрасились в мрачный оттенок мыслей Волан-де-Морта о Поттере, так и «держали марку», даже Миха, который прошлым летом побрился «под ёжик», но, к счастью, осознал, как был не прав, и снова отрастил волосы, ныне демонстрирующие классическую короткую прическу офисного клерка. — И не говори, — не согласиться с Тошей было сложно, но я уже, если честно, с ситуацией смирилась. Умею принимать реальность, если выбора нет. — Ладно, после занятий, как всегда, в актовом зале, договорились? — Лады, — кивнули парни и разошлись. Я не говорила, что пишу песни? А что пою в группе? Нет? Ну вот, время настало — говорю. Просто, когда мне было пятнадцать, я сыграла в игры серии «Silent Hill», и музыка из них повергла меня в шок — ничего прекраснее я в жизни не слышала. Это была готика, мрачная, но нежная, мягкая и словно застывшая. Эта музыка задевала потаенные струны моей души и заставляла улыбаться сквозь слезы. Как оказалось, написал ее известный японский композитор Акира Ямаока, но тексты шли на английском, причем они мне тоже до безумия понравились — глубокие, со смыслом и невероятно печальные. Я решила найти все его композиции, потому как если уж фанатею от чего-то, то до потери пульса и порой даже самой себя, правда, подобное случается довольно редко, но, как показала жизнь, всегда очень метко. Фанатизм бьет в меня как Робин Гуд с десяти метров, то бишь если уж тема зацепила, мне каюк. В общем, сказано — сделано: скачала из интернета всю дискографию и просто заслушивалась вечерами, а потом и вовсе начала буквально зарываться с головой в различные готические группы, хотя, вроде бы, музыка Акиры Ямаоки к готике официально не принадлежит, просто она мне таковой казалась. Ну а окончательно подсев на это направление, я решила написать что-то свое, причем такое же готичное (в моем понимании). И, что удивительно, у меня получилось. С первого класса родители водили меня в музыкальную школу по классам фортепиано и хорового пения (папенька был против последнего, но мама убедила его, что пение полезно для здоровья и повышения самооценки, потому он согласился), так что ноты я, к счастью, знала, а со стихоплетством порядок был от рождения (спасибо маменьке, поощрявшей тягу к литературе в любом ее проявлении). Собственно, еще сыграло свою роль то, что я очень много читала, как прозу, так и поэзию, и, хотя до великих классиков мне как до дна Марианского желоба без скафандра, в песни мои «творения» ложатся, как мне кажется, довольно неплохо. Точнее, сейчас ложатся, сначала, конечно, помучиться пришлось, но оно того стоило. С музыкой было сложнее: оббежала всех одноклассников, да и не только их, в поисках того, кто согласится пустить меня за пианино помузицировать, и такой человек, к счастью, нашелся в параллельном классе. В итоге мелодия была готова дней за десять, а еще за пару вечеров родились стихи. Результатом я осталась недовольна, но посчитала, что потенциал есть, потому аж три месяца терзала жилище школьного товарища своими музыкальными излияниями и наконец добилась желаемого — песни начали мне нравиться, они передавали именно то, о чем я хотела сказать. Вот только что делать со всем этим добром дальше было совершенно неясно, ну, не выбрасывать же, в самом деле? Да и, раз получается, почему бы не попробовать развить «талант»? Расспросы школьных знакомых показали, что у одного из них друг неплохо играл на гитаре, в результате чего был оперативно приведен в исполнение план «Знакомство», приведший к неплохому творческому альянсу: мы начали вместе писать песни и активно репетировать. Так прошло еще полгода, причем довольно продуктивно, и мы даже подумывали выступить на каком-нибудь школьном мероприятии, да только про это всё узнал мой отец. Не буду описывать сцену ссоры, смысл которой заключался в следующем: «Надо учиться, а не дурью маяться». Я разозлилась и взбунтовалась. Вместо заполонивших в то время мой гардероб однотипных мешковатых вещей, больше похожих на спецовки и комбинезоны строителей, начала носить рокерские и готичные вещи, краситься чуть ли не как Мерлин Мэнсон и вообще всеми силами делать из себя неформала. Музыку я, естественно, не забросила, но видеться с тем парнем мне запретили, и я втихоря писала песни у себя дома, только вот что напишешь, не имея под рукой инструмента? Разве что стихи… В семнадцать я объявила, что поступать буду на актерский, и разразился еще один скандал, но мама поняла, что это уже не простая блажь или увлечение, я всегда любила театр и кино, а потому она уговорила отца разрешить мне поступать в МИТИ. Он плюнул на всё и сказал: «Делай что хочешь». Мы и до этого-то общались через пень-колоду, а уж после так и вовсе перестали разговаривать, если не возникало острой необходимости. Ближе к поступлению я поняла, что в престижном вузе ходить как рокер не получится, а потому начала носить классические брюки и блузки, однако на прогулки всё равно надевала обычную молодежную одежду: футболки и джинсы. Мама говорила, что я «перебесилась», а я — что пошла на поводу у суровой необходимости, но, думаю, я просто решила, что пора взрослеть и плюнуть как на свой эгоизм, так и на свои обиды и страхи. Нужно было жить как взрослый, разумный человек, а не дите пятилетнее, вот только внешность изменить я сумела, а стиль речи нет. Он в меня въелся настолько прочно, что, кажется, я до старости буду говорить как раздолбайка. Хотя меня всё устраивает: так меня воспринимают исключительно как друга, и рядом остаются лишь те, кто хочет общаться с «пацанкой» на почве общих интересов, а не ищет себе подружку на пару вечеров. А вот маме моя речь была как кость в горле, и она пыталась меня перевоспитать с самого начала этой эпопеи, но потерпела сокрушительное поражение и в конце концов смирилась. Так что хоть мама и вздыхает всякий раз, как я выдам нечто совсем уж жуткое, наставить дочь неразумную на путь истинный уже не пытается, и я просто говорю, как привыкла. Но вернемся к музыке! Поступив в институт, я озадачилась: мой друг и однокурсник Антон Гончаров оказался виртуозным гитаристом. Он был парнем без предрассудков и мог играть любую музыку, но предпочитал, как и я, готику, что стало последнем камнем в склепе моих жалких попыток отговорить саму себя от бредовой идеи о возвращении музыкальных будней. Решение показать ему свои песни стало для нас обоих эпохальным: его фанатский восторг меня попросту сшиб с ног — с воплем «Эврика!» это чудо в перьях набросилось на мою доходяжную тушку, решив заобнимать ее до смерти, и мы тупо рухнули на пол, потому как я не устояла. Ну а чего он хотел, меня ветром порой сносит, а тут такой медведь заломать решил! В общем, я сначала испугалась, но, когда к шишке на макушке приложили лед, успокоилась и была одарена пояснениями столь странного поведения. Оказалось, Антон давно мечтал о группе, но вот писать музыку не умел, душа же просила чего-то печального, тяжелого и величественного, а все знакомые, которые могли бы помочь с песнями, предпочитали более легкие жанры. В итоге мне было предложено стать его личным композитором, что, естественно, показалось мне чуть ли не манной небесной, так что ответ был дан без малейших раздумий. Родители у Тошика — профессиональные музыканты, так что он у нас паренек отнюдь не бедный, а главное, дома у него было несколько инструментов: его собственная гитара, электронная скрипка его матери, которая много лет дает сольные концерты и выступает с оркестрами разных стран, и синтезатор его отца, который хоть и гитарист, любит порой «постучать по клавишам для души». Понятное дело, к гитарам отца никого не подпускали, потому как господин рокер со стажем, играющий в популярной группе, над орудиями промысла чах, как Кощей над златом, но вот на синтезаторе играть мне разрешили. На удивление, музыкальные вкусы у нас с Антоном сильно совпали, и я не только писала песни, мы множество вечеров проводили, репетируя у него дома, потому как его родителям на «шум» было наплевать. А вот их соседям, как оказалось, нет. В конце концов они не выдержали и закатили родителям Тошика скандал, да такой, что ни пером описать, ни ксероксом запечатлеть. Я там не присутствовала, но мрачная физиономия друга описала происходившее лучше любых слов, и стало ясно, что песец подкрался незаметно — репетировать нам больше не позволят. Правда, мы не очень сильно расстроились: к тому времени активные поиски среди сокурсников да и просто по всему вузу показали, что в нашей группе есть парень, играющий на клавишных, а на режиссерском имелся неплохой ударник. Группа была создана, дело оставалось за малым — за вокалистом. Песни были тяжелые, далеко не всегда от первого лица, и я думала, что нам нужен мужчина, но на собрании народ заявил, будто лучше меня эти песни никто не споет. Я долго отбрыкивалась, потому как одно дело — играть на сцене человека с совершенно иным характером, и совсем другое — открывать собственную душу посторонним, исполняя песни, которые шли из самых потаенных уголков души, но в итоге пришлось согласиться: с тремя упертыми баранами, вбившими себе в голову, что я просто обязана стоять у стойки микрофона, спорить было практически невозможно. Нет, голос у меня неплохой, да и вокалом на первом курсе активно занималась, так что тотального позора бояться не приходилось, но петь собственные песни на публике… не хотелось впадать в подобные крайности, очень не хотелось. А пришлось. У Михаила, барабанщика, были связи в деканате (хотя, если честно, то у его родителей, но сейчас не об этом), и нам разрешили репетировать в актовом зале института. Радости нашей не было предела, но и грусти тоже: группу создают, чтобы показывать свои творения публике, а не для самих себя. Точнее, не только для самих себя. В общем, мы решили попытаться выступить с одной из песен на новогоднем празднике, и, как ни странно, то выступление имело успех. Мы продолжили писать песни и репетировать, выступая на всех мероприятиях нашего достославного института, благодаря чему к концу года народ повалил на репетиции валом. Последнее сподвигло нас рискнуть и попробовать устроить прямо в актовом зале МИТИ собственный небольшой концерт (опять же, спасибо Мишкиным родителям, которым наша музыка очень понравилась и которые мечтали, что деятельность группы отвлечет его от компьютерных игр), причем результат превзошел самые смелые ожидания — пришла куча народу. В результате мы стали периодически устраивать такие вот концерты, и постепенно к нам в поклонники записалась чуть ли не треть института. Сначала эти мероприятия были абсолютно бесплатны, но, когда в двери актового зала начали ломиться толпы народу, приведенные нашими «фанатами», мы плюнули на статус никому неизвестных новичков и заломили цену — пятьдесят рублей за концерт. Смешно? Может быть, но это нам сильно помогло, потому как народ шастал толпами (по нашим меркам, конечно, но мы действительно считали, что это успех). В июле же Антон предложил выступить на улице, и многие наши поклонники из института пришли нас поддержать, а потому выступление прошло весьма и весьма успешно: многие прохожие останавливались, чтобы послушать нас. В конце июля же мы добились невероятного — нам разрешили сыграть в клубе. Всего несколько мелодий на разогреве мало кому известной группы, но это был прорыв. Ясное дело, к этому приложили руку родители Антона, мечтавшие, что сын пойдет по их стопам, а не пропадет в сериальных дебрях «на роли какого-нибудь алкоголичного мента», как однажды выразился Тошин папа, но мы всё равно были рады. К вящему изумлению, выступление прошло очень и очень успешно, так что нам предложили выступить еще раз. А потом еще и еще. В конце октября мы даже начали пользоваться такой популярностью, что некоторые посетители ходили в клуб не ради основных групп, а ради разогрева, и вот, на Новый Год нам объявили, что девятого января мы можем сыграть собственный концерт. Мне кажется, что и в этом поучаствовали родители Антона, но жаловаться на помощь было бы грешно, потому как успех был ошеломительный (по нашим меркам, опять же, но мы всё равно были до ужаса счастливы). После этого мы еще какое-то время оставались на разогреве, но затем директор клуба заявил, что готов устроить нам еще одно выступление в начале февраля, и я уверена, что это была его собственная инициатива — уж больно алчно у него глазки блестели. Мы отыграли концерт, и он сказал, что, если продолжим разогревать публику, он согласен устраивать нам концерты, когда будет «окно», вот только это самое «окно» у него стало появляться подозрительно часто, чему мы были несказанно рады. Пашка, наш клавишник, так и вовсе сказал, что если с актерством пролетит, у него есть шанс стать музыкантом… В итоге нам дали сыграть девятого марта, а в этот день никакого «окна» быть не может даже теоретически, и мы прекрасно понимали, что хитрый директор клуба, он же Геннадий Владимирович, он же в народе Бурундук на нас просто наживается, но нам было по барабану: главное, на наши концерты ходили слушатели. Сначала их было не так уж много по меркам настоящих музыкантов, но вот к концу марта мне стало ясно, что это успех: у нас появились настоящие фанаты. Девчонки балдели от музыкантов, а меня закидывали восторженными взглядами довольно многие парни, вот только дело было не во внешности, точнее, не только в ней, потому как те самые девчонки наши песни умудрялись напевать, а парни — записывать музыку на мобильный. Это было то, о чем я и мечтать не смела, слушая впервые музыку Акиры Ямаоки и пытаясь остановить платком никак не останавливающиеся слезы, а вот теперь реальность превзошла самые смелые мечты, и это было прекрасно. Вот только ни один из нас не собирался становиться профессиональным музыкантом, по крайней мере, я так точно, потому что пение — это, конечно, хорошо, но театр мне намного ближе.

***

— Приветик, красавица! — рявкнул у меня над ухом знакомый противный голос, и я чуть не подпрыгнула от неожиданности: пытаясь написать песню, я так погружаюсь в себя, что от любого шороха, если он достаточно громкий, чтобы вернуть меня к реальности, мысленно вздрагиваю. — Чего тебе? — да, грубо, а нечего со спины подкрадываться! Я чуть последним куском своего обеденного пирожка не подавилась! Как и ожидалось, напугать меня решил Кирилл Леонидов, заноза курса номер раз. Его пропихнули родители, об этом знали все, но его самомнение пронзало небеса и улетало за границы галактики, так что он успел достать всех, с кем общался, лишь за неделю обучения. К концу второго курса к нему привыкли и не обращали внимания, к тому же, нашлись и прихлебатели, явно присосавшиеся к кошельку его родителей, отчего его завышенное эго стало просто бесконечным. Но самым противным в нем (лично для меня, конечно) было то, что он поставил себе задачей номер раз довести меня до нервного срыва. Обломается, я не истеричка. Бываю, конечно, но это несколько иная история, и такого уже давно не происходило. А если меня всё-таки сильно разозлить, устрою многоходовочку, которая испоганит злодею жизнь надолго. Да, я истинный «Ультрамарин», потому не кидаюсь на врага сломя голову без какого-либо плана, а продумываю все детали операции и повергаю противника, порой даже не вступая в конфликт лично. Полезно иметь множество знакомств и хорошие отношения с разными людьми, считающими, будто отлично тебя знают… Нет, я не лицемерка и окружающими не пользуюсь, но иногда приходится мстить. Потому что промолчишь — тебя смешают с грязью, а драться с амбалом, а то и несколькими… я не Брюс Уиллис и даже не Чак Норрис, револьвера не имею, а жаль. Так что приходится быть хитрее, изворотливее и, прямо скажем, жестче. Дать в глаз или спустить с лестницы — хороший способ выпустить пар, но, как сказал Никколо Макиавелли, «за малое зло человек может отомстить, а за большое не может, из чего следует, что наносимую человеку обиду надо рассчитывать так, чтобы не бояться мести», да и я на такие крайности иду очень редко, за всю жизнь всего несколько раз так поступала… Впрочем, меня можно и до истерики довести, бывало и такое, но давно уже не повторялось, ведь в последнее время я стала спокойнее и жестче, так что рыдать на публике ни за что не буду. Наверное. Хотя кто знает… Но если и буду, то уж точно не из-за этого гопника в образе человеческом! — Что значит «чего мне»? Я тебя ищу, ищу, чтобы уточнить, где ты инфу для доклада брала, а ты стоишь в уголочке и читаешь. Имей совесть, Соколова. — У меня совесть имеется, а вот насчет тебя не уверена. — Да-да-да. Говори, что хочешь, но когда с тобой разговаривают, принято смотреть на собеседника. Или у тебя совсем манер нет? Манер? Манер?! Ва-ха-ха-ха!!! Я бы рассмеялась, да при нем нельзя, а то решит, что задача выполнена! — Я с тобой не беседую, так что от чтения отрываться не собираюсь. Только мне подумалось, что это победа, потому как Кирилл затих, как случилось неожиданное. Раньше он доводил меня лишь словесно, видать, опасался праведного гнева сразу троих готических демонов, которые очень и очень меня ценили, а вот сейчас… сейчас ни одного из них поблизости не наблюдалось, и парниша осмелел. — Дай-ка сюда! — рявкнул он и вырвал у меня из рук текст песни. Вот только это был не тот текст, что я раздала ребятам, а набросок еще одного, совершенно сырой и незаконченный, а точнее, просто набор фраз. Я всегда так стихи пишу — нахожу идею и выражаю ее в нескольких общих предложениях, не имеющих ни намека на рифму, после чего начинаю развивать мысль, держа в голове определенную мелодию, но разве это кому-то объяснишь?! Даже Машка поначалу не верила и, только когда своими глазами процесс увидела, осознала, что это не шутка! — А ну, быстро вернул, иначе я за себя не ручаюсь, — нахмурилась я. Хотелось кинуться вырывать у него текст, но есть такое правило: если тебя достает идиот, не давай ему повода думать, что он победил, а то только хуже будет. — Та-ак, что у нас тут… ого! Любовное признание! — Чего?! Чё, дурак? Или читать не умеет? Кто ж так в любви-то признается? Но Кирюша читать умел и поспешил это доказать. Он расхохотался, встал в пафосную позу (грудь колесом, ноги в разные стороны), поднял лист так, чтобы я не смогла до него добраться, что было несложно провернуть, потому как этот амбал был выше меня, и на весь коридор, в котором мы, собственно, и обретались, заорал: — Народ! Соколова в любви признаваться собралась, слушайте! Народ замер. А что вы хотели? Отличительная черта любого человеческого индивидуума — любопытство, а в толпе просыпается стадный инстинкт, и если пятеро остановились, обязательно остановятся еще пятеро, а за ними еще и еще. — Ты дурак? — флегматично вопросила я, в то время как в голове лихорадочно забегали мысли. Если он это прочитает, наверняка еще кто-то решит, что я втрескалась, и поползут слухи. Оно мне надо? Нет, потому как имиджем группы рисковать нельзя. К тому же, начнут наши фанаты институтские доставать, правда ли это, а нервы у меня не казенные, каждому объяснять, что у Кирюши разжижение мозгов. И так за последние дни чувствую себя как пациент психдиспансера! Кхм, неудачное сравнение. Не хочу опять туда… — Итак, слушайте! Любовное письмо Соколовой! — Хорош дурью маяться! Я такой бред не пишу, это песня! — Песня в прозе? Ага, так я и поверил! Короче, слушайте! «Ты так далеко. Мне тебя не достать! Ты смотришь на мир иначе, чем я. Ты не видишь меня, и тебе всё равно, что давно перестало биться сердце мое»! — Блин, Кир, хорош дурью маяться! — воскликнула я. Да уж. Ну я и опозорилась… Те, кто поверит в сказочку о влюбленности, не проблема по сравнению с теми, кто догадается, что это на самом деле будущий стих, потому как мои наброски — бред сивой кобылы по сравнению с конечным результатом, а мне не светит быть обвиненной в бездарности и в том, что на самом деле стихи нам пишет кто-то другой. — «Твои руки холодны, как лед, а сердце пылает, как пламя! Посмотри на меня хоть раз, ведь в твоих глазах застыла вечность, вечность одного мига счастья, что ты мог бы подарить мне»! Я решила плюнуть. До бумаги всё равно не достану, а ругаться с идиотом — себе дороже, он окончательно уверится в том, что победил. Если честно, очень хотелось взять что-нибудь тяжелое, со всей силы замахнуться и ударить эту гадину по колену, чтобы оно с хрустом превратилось в кашу, а затем добить его всё тем же тяжелым предметом, раскроив череп так, чтобы эта мразь потом месяц в больнице провалялась. А еще лучше вытащить нож и… Стоп. Стоп, Катя! Дыши. Дыши носом. Всё нормально, всё как всегда, подумаешь, одним придурком больше, одним меньше? Не надо впадать в крайности. Не стоит. Лучше потом устроишь ему ад на земле, как ты умеешь. Главное, не впадай в крайности. Ты же можешь, ты умеешь. Слышишь? Давай, соберись. Ты — это я, я — это ты, мы одно целое, и этой алой пелены перед глазами нет, а в ушах нет того смеха, слышишь? Нет. Его давно уже нет. А теперь вдохни, выдохни… вот, молодец. Это всё ерунда. Он даже мести твоей не стоит. Так, очередной богатенький идиот, любящий унижать всех вокруг. Ты же знаешь, от таких людей одни неприятности, но тебе ли к ним привыкать? Ты мстишь только тем, кто совершает нечто действительно мерзкое, так что успокойся. Давай, вдох — медленно-медленно, но глубоко, словно в горах — выдох! Резко, со свистом! Словно меч рассекает плоть… Тихо. Всё нормально. Всё как всегда. Просто ты живешь в таком мире. Эта проблема — мелочь, ты справишься. Всегда справляешься, с самого детства. Алое марево наконец развеялось, сквозь багряные сполохи проступили зеленоватые стены, белый тюль штор и новенький линолеум с геометрическим рисунком. Люблю такие орнаменты. Они умиротворяют. В них можно потеряться — в их правильности, логичности, выверенности и идеальной безошибочности… А Кирилл продолжал читать текст, но его я уже не слышала. Накатила апатия и безразличие. Плевать на всё, сил больше нет… — Что здесь происходит? — раздался величественный ледяной голос позади меня, и я вздрогнула. На этот раз вполне себе физически. Вот черт. Только его здесь не хватало! — Я спрашиваю, что здесь происходит, — повторил Владислав, как-то странно глядя на Кирилла. Не знаю, что именно я увидела в его глазах, но они заставили меня вздрогнуть куда сильнее, чем внезапный вопрос. Они были мне знакомы. Такой взгляд я уже видела… И именно сейчас стало ясно, почему мама так боялась Владислава Батори. Но в следующую секунду наваждение развеялось — взгляд черных пронзительных глаз изменился. И я отвернулась. Такими эти глаза мне видеть совершенно не хотелось. В них было столько презрения, холода и даже легкой злости, а лицо казалось настолько надменным, что было видно невооруженным взглядом — перед нами аристократ до мозга костей, очень богатый, привыкший к абсолютному подчинению и не знавший слова «нет». Да уж, он точно дворянин, хоть я их и видела только по телевизору: правят «из тени», богатые, надменные, величавые, высокомерные, и хотя не сидят в правительствах, очевидно, что влияние они имеют слишком огромное… Только вот далеко не все. И мне казалось, что Влад не из этих, правящих, но этот надменный взгляд… Мне стало как-то не по себе: раздражение смешивалось с отвращением, воспоминания — с реальностью, и захотелось сбежать куда подальше, но я просто стояла посреди коридора, окруженная толпой сокурсников, глядя на Кирилла, которому, кажется, вообще всё было до фонаря. Он искренне считал себя пупом Земли, а на остальных ему было плевать, как верблюду на нерадивого европейца, решившего покататься без помощи владельца «транспорта». Так что на ледяной голос Кира даже не обернулся, а зря. — «Мы из разных миров, мы не предназначены друг для друга, а счастье — это миг, когда миры соприкасаются, но ты…» В следующую секунду Владислав подошел вплотную к Кириллу и посмотрел тому прямо в глаза. Они были одного роста, вот только накачанный Кирилл выглядел бы куда более внушительно, если бы не аура графа. На мгновение мне показалось, что сам воздух вокруг него сгустился и затрепетал, но я поспешила моргнуть, прогоняя наваждение, и поразилась тому, насколько величественным и пугающим может быть Владислав Батори. — Я. Спросил. Что. Здесь. Происходит, — повторил он, чеканя слова, а его голос стал на самом деле злым. Ох, ёлки, что-то мне нехорошо… Даже Кирилл неладное почуял, вон как глазки забегали! — А тебе-то что, ты кто вообще такой? — возмутился мсье Нарцисс. А я, кажется, начала успокаиваться, глядя на абсолютную уверенность (или самоуверенность?) графа. Точнее, наоборот, я занервничала, а апатия и ярость окончательно отступили, вернув пространство язвительности и возмущению. — Имя не важно, когда задета честь девушки, — увильнул граф. — Отдайте лист. — Да прям! Разбежался, — хмыкнул Кирилл и вдруг заржал. Он не засмеялся, он именно заржал, простите мне мой французский. И это в дорогущем-то строгом костюме-тройке! Что сказала бы твоя маменька, ты, выкидыш раздутого банковского счета? — По-онял! Ты и есть тот, кому письмецо адресовано! — Я не понимаю, о каком письме идет речь, но советую вам вернуть лист, — прошипел Владислав. Его голос буквально сочился ядом, отвращением и неприкрытой злобой. — Да прям… — пробормотал Кирилл далеко не так уверенно, как прежде. Я было подумала, что победа за моим родичем, но тут подошли двое прихлебателей Кирюши — Матвей и Роман. Ну всё, втроем они мертвого достанут, это же настоящие уроды моральные! Да и силушки им не занимать: Роман качается в спортзале вместе с Кириллом, штангу тягает (правильно говорят: «сила есть, ума не надо»), а Матвей вообще боксом занимается. У нас их побаиваются, но не столько из-за физической подготовки, сколько из-за того, что поведение умного человека можно предсказать, а вот дурака — никогда. И эта троица была ну крайне непредсказуемой, а еще, как говорят в народе, «отбитой на всю голову»! Всех троих протащили в вуз взятками и связями, и мы надеялись, что они когда-нибудь завалят экзамены и вылетят отсюда, но пока эти три поросенка превращали наши жизни в хлев. Помочь им отсюда вылететь, что ли?.. — Э, чувак, ты чё, нарываешься? — вопросил Матвей. Да уж, моя речь по сравнению с его — эталон для лингвиста… — Не вмешивайтесь не в свое дело, — процедил граф. Этого оказалось достаточно — с какого-то перепуга «оскорбленный» Матвей вдруг рванулся вперед, и я замерла. Занесенная для удара рука с огромным кулаком, полные злости безликие серые глаза, искривленное гримасой ярости лицо… Он попытался ударить Владислава по почкам. Из-за меня. Из-за моей глупости. Почему?.. Так не должно быть! — Прекратите! Я рванулась к ним, хотя понимала, что ничего не сумею сделать, но резко затормозила. Удар боксера цели не достиг — Влад перехватил его руку, а затем последовало молниеносное движение, и нападавший вспахал носом пол, причем его руку Владислав держал поднятой вверх. Что происходит? — Ай-яй-яй! Хорош! — завопил Матвей, стуча свободной ладонью по полу, словно спутал реальную жизнь с рингом. — Не вмешивайтесь не в свое дело, — процедил Влад, но Роман терпеть «издевательства» над другом не стал и тоже попытался ударить «обидчика». Он целился в лицо, и если бы удар достиг цели, из аристократической мордочки получилась бы отбивная, вот только граф оказался хорошим бойцом. Слишком хорошим. Свободной рукой он перехватил конечность Романа, и парень оказался рядом с другом, вот только, насколько я поняла, никаких приемов Владислав к нему не применял — просто нажал на болевую точку. Роман взвыл, Матвей всё еще остервенело стучал по полу, будто надеясь, что тренер сейчас выбросит на ринг полотенце, раз судья не останавливает бой, а в глазах Владислава Батори застыл лед. И на секунду мне показалось, что ему ничего не стоит сломать руку Матвея. Довести Романа до болевого шока. Отправить Кирилла в больницу на месяц… Но граф умел держать себя в руках, и, кажется, с легкостью готов был как казнить, так и миловать. — На этот раз я вас отпущу, но в следующий — пощады не ждите. Тоже мне, Зорро! Черный плащ! Мститель, летящий на крыльях ночи! Нет, я не спятила, это просто нервное: я когда переживаю, всегда околесицу несу, а сейчас у меня слишком много поводов для переживаний. Когда уже это закончится?! Когда на моих нервах перестанут лезгинку отплясывать?! А тут еще этот царский пафос, который меня скоро в могилу загонит… Владислав отпустил противников, и те поскреблись куда подальше — были бы щенками, поджали бы хвосты. А мне вот что-то даже не радостно. Достало всё. Абсолютно всё. Хочу домой, к десантникам, погибающим за родной Империум, с честью подняв головы к равнодушному небу… — Теперь вы вернете лист? — холодно спросил Владислав у Кирилла. — Да подавись, — зло выплюнул тот и швырнул мои записи в графа. Их поймали на лету, а затем передали мне и как ни в чем не бывало заявили: «Я пришел, дабы сообщить, что все вопросы в деканате улажены, и я уже приступил к занятиям», — после чего, не дожидаясь ответа, удалились. Ошизеть, история спрягает нас… Что это вообще было? Почему он за меня вступился, этикет не позволил пройти мимо попавшей в беду квартирной хозяйки? Или решил помочь временному учителю современного языка? Да нет, вряд ли, злился он явно по-настоящему. Ох, чёрт возьми… Вспомнилась история о его дедушке-шпионе и неадекватной одержимости самого графа дружбой со мной. Что-то мне как-то не по себе… Да ну, не маньяк же он какой и не сталкер! Не стоит панику разводить. Помогли и помогли, радоваться надо! Только вот радоваться как-то не получалось, особенно учитывая, что теперь по вузу поползут слухи, один «веселее» другого. Кирюша, блин! Устроил тут гладиаторские бои! Огнемет тебе под подушку, чтоб ночью на спуск нечаянно нажалось… От злобных мыслей меня оторвал звонок, и народ, естественно, всё еще стоявший вокруг, бурно обсуждая произошедшее, направился в аудиторию. Меня не пихали, но огибали явно неохотно, так что я быстро влилась в поток и ворвалась в аудиторию. Маша, моя вечная соседка и головная боль, помахала из первого ряда амфитеатра, призывая скорее к ней присоединиться, и стало ясно, что она за всей этой сценой наблюдала из кабинета. М-да, мне даже на лекции успокоиться не дадут. — И ты говоришь, что безразлична ему! Да какой парень ради почти незнакомой девушки в драку полезет? Достало!!! Чертова любовь, чертовы «Санта-Барбары», чертовы женщины, ничего не видящие, кроме розовых облачков и ванильной радуги! — Воспитанный и с чувством справедливости. Особо развитым, — резко выдохнув, раздраженно ответила я. Ну всё, теперь все точно решат, что «письмо» было адресовано Владиславу… — Да-да, как же! — фыркнула подруга, которую иногда мне хотелось придушить. Нет, не насовсем, а так, чуть-чуть, для проформы. — Не фырчи, не ежик, — буркнула я. — А ты не ворчи, не старушка, — парировала Мария, которая была самой адекватностью, когда дело не касалось любовных отношений, но стоило лишь им замаячить на горизонте, превращалась в репей. — Вот чего ты нос воротишь? Такой парень! Красивый, благородный, дерется замечательно, да и явно при деньгах. — Деньги-то тут причем? — возмущение окончательно прорвалось наружу, пусть и шепотом, потому как деньги — это вообще неадекватный какой-то критерий! — А притом! Я, конечно, понимаю, что с милым рай и в шалаше, но согласись, что если в шалаше имеется кондиционер и спутниковое телевидение, жить веселее? Как говорится, «с милым рай и в шалаше, если милый на Порше»! — Ой, отстань, Маш. Он мне на фиг не нужен. Забирай. Очаровывай. Делай, что хочешь. Да, он мне помог, ну и что? Это же не значит, что я в него влюбляться должна. Он вообще замороченный до безобразия, а я девушка простая, и муж у меня будет простой. Ясное дело, не как три копейки, но и не Мистер Пафос… Если, конечно, вообще будет, что крайне маловероятно. — Да ну тебя! Скучная ты! — возмутилась Маруся и начала строчить что-то в конспекте, причем, как я поняла, далеко не слова лектора. Она всегда составляла план обольщения, прежде чем приступить непосредственно к делу. Вот за что мне всё это, а? Ну за что?