«Снежные розы»

Занятия проходили как обычно, вот только народ, глядя на меня, подозрительно шушукался. Но я отмалчивалась: нечего им еще больше поводов для сплетен давать! Сказал же Влад мне вчера вечером не беспокоиться ни о чем, вот и не буду, а если уж они что-то и вдолбили себе в голову — их проблемы. Хотя, если честно, проблемы-то как раз мои, но делать вид, что это не так, гораздо приятнее… а то слишком много нервотрепок в последнее время. Точно надо таблеточки попить, не зря мама мне утром положиться на фармакологию посоветовала! Настроение было на нуле: вчера меня могло пришибить отнюдь не легкими деревяшками, сегодня на мою честь практически совершили покушение, к тому же я поцапалась с друзьями, а вся группа развлекается, перемывая мне косточки! Поводов для радости что-то не видно… Правда, поразмыслив бессонной ночью, я смирилась с возможностью возникновения новых опасностей для жизни и здоровья, это будет даже отчасти увлекательно: раз я космодесантник, то должна превозмогать, сражаясь с трудностями, вот и буду в компании Влада бдительно следить за окружающей обстановкой, чтобы уклониться с линии обстрела! Я люблю покой, но раз уж возникли трудности, притворимся тараном, а потом возьмем их на абордаж, иначе никак. Утреннее же происшествие… о нем предпочтительнее всего было бы забыть, что я и постаралась сделать, погрузившись в темы занятий с головой, благо, первыми двумя парами у нас стоял английский, а потому я усиленно пыталась продраться сквозь тернии чужеземной грамматики. Это помогло, настроение хоть и не улучшилось, зато дурацкие мысли терзать стали куда меньше, а спокойствие ценнее позитива: лучше быть апатичным пессимистом, нежели нервным оптимистом! В двенадцать начался обед, и мы с Машкой, затарившись в столовой пирожками, окопались в коридоре, возле аудитории, где должно было проходить следующее занятие. Два пирожка — неплохой обед, а главное, быстрый, учитывая, что сегодня нам пришлось очень долго простоять в очереди: аж десять минут народ змейкой струился к прилавку. Вот что с людьми выпечка наисвежайшая делает — в зомби превращает, несущихся сломя голову навстречу аппетитным ароматам! Мы болтали об анонсе нового российского ужастика, и я пыталась впихнуть в жаркие дебаты второй пирожок, когда по коридору прошел шепоток. Нет, не так — бурный шум прибоя, выраженный шепотом! Я обернулась. И какая же я умница, что сначала проглотила несчастный кусочек булки, а потом обернулась! Ко мне шествовало Сиятельство с улыбкой от уха до уха и огроменным — я только в кино такие видела — букетом белых лилий. Ой, мама… что-то мне нехорошо. Вот бы сейчас оказаться на необитаемом острове с мотыгой, семенами и томиком по агрономии! Но реальность была куда более жестока и в то же время грациозна: мой персональный кошмар переложил в руку, занятую цветами, какой-то подозрительный пакет, склонился в изящном полупоклоне и ловко сцапал мою лапку, после чего смачно ее облобызал. Помогите! Убивают! Хотя нет, пока еще не убивают, но несколько девиц на меня так зыркнули, что в пору было хватать лопату и закапываться самолично. Неужто фанатки румынских леев? Скорее всего, Влад ведь вчера и в нашей группе шороху навел. Тем временем, пока я самозабвенно предавалась панике, он выпрямился, с ослепительной улыбкой супермодели вручил мне букет и заявил: — Прекраснейшие цветы прекраснейшей леди, что растопила лед моего сердца и заставила его биться в унисон со своим. Эм-м, Владечка, ты с утреца головкой не стукнулся? Что ты перегрев не получил в силу странного воспитания понятно, но мало ли, анемия в мозг ударила, упал мимо раскладушки? Ощущение такое, будто он начитался Машкиных жутких романов и заговорил языком какого-нибудь Хуана Педро де Лямур! Нет, точно пора закапываться. От стыда подальше… К счастью, мои мысленные излияния никогда не отражались на физиономии, потому истинное настроение осталось тайной за семью печатями, одногруппники же увидели сияющую улыбку, полную восторга и радости, а услышали трепетное: — Спасибо, но, право, не стоило… — Стоило. Тридцать одна белая лилия — по числу дня твоего рождения, — тепло улыбнулся Влад. На актерский тебе надо было топать, вот честно! Так натурально нежность сыграл, что даже я бы поверила, не согласись вчера самолично на подобный беспредел. Но, кстати, я на такое и не соглашалась! Одно дело под ручку ходить, и чтобы он меня после занятий ждал, как все обычные люди, а другое — сцена в стиле бразильских мыльных опер! — А почему лилии? — этот вопрос меня тоже волновал и, в отличие от прочих, его можно было задать. Штука вот в чем: лилия — мой любимый цветок, но румыну, проведшему в России два с половиной дня, откуда об этом знать? Я-то ему точно не говорила. — Лилия — самый нежный цветок, такой же нежный, как и ты, а его белизна ослепительно сияет, как твоя невинная душа, не оскверненная злом и ненавистью, миледи. Да-а… Я бы провалилась сквозь землю от его пафоса, если бы не острое желание выжить, чтобы после занятий этим самым веником съездить пару-тройку раз по сиятельной, но абсолютно пустой черепной коробке! Нет, спокойно, Катя, держи себя в руках. Он же пытается быть милым. Правда, понимает это как-то очень оригинально. Ну а что ты хочешь? Дедушка-путешественник не от мира сего, романы девятнадцатого века, голая матушка при каждой помывке, куча запретов, манеры, боящиеся семьи псевдо-товарищи и огромная тяга к романтике! Наверняка у него дома, как у Машки, полки завалены книгами определенной направленности, начиная от романов Бронте, заканчивая «Сумерками»! Мама, почему, когда ты меня рожала, по небесному распределению выпало «родить девочку», а не «мальчика»? Сейчас бы мучиться не пришлось… и улыбаться как дуре. — Спасибо, они невероятно красивые, — «возрадовалась» я, вдыхая нежный цветочный аромат, и граф просиял. — Тебе понравились цветы? — Очень. Мои любимые, — кусочек честности этому корыту вранья не помешает. — Я рад, — заявил довольный собой и жизнью в целом граф, перепутавший существование в двадцать первом веке с романами девятнадцатого. — Я вижу, моя миледи трапезничает? Он ехидно посмотрел на булочку, и я помахала ею у него перед носом. Это всё нервы… — Да, леди трапезничает. В отличие от господина, который себя голодом морит и скоро станет тощий, как скелет! — Не стану, — фыркнул Влад. — Но, если ты так того боишься, можешь стать моей спасительницей. — Это как? — опешила я, а он вдруг ловко ухватил мою лапку, крепко сжимавшую пирожок, и… объел меня! Это что за Болливудщина?! И вообще, это мой пирог! Я теперь голодная останусь! Потому как наше сидящее на диетах Сиятельство отнюдь не сиятельно, а очень даже по-плебейски откусило от моей несчастной булочки чуть ли не половину. Нет, я не жадная, но… но… моя булочка!.. Влад расплылся в довольной улыбке, а я посмотрела на несчастный огрызочек и внезапно почувствовала, как щеки заливает краска. Ой, мама, только не это… Нет, я не псих и не японка, но когда увлеклась музыкой Акиры Ямаоки, прониклась культурой его страны и с тех пор с парнями из одной посуды принципиально не пила, не то, что не кусала булку по очереди. Просто у японцев есть такое понятие — «непрямой поцелуй», а так как я ни разу в жизни не целовалась, то и непрямой поцелуй дарить не пойми кому не собиралась. А тут… не собиралась, но подарила. — Ты че… чего творишь? — пробормотала я, заикаясь. Спокойствие, только спокойствие. Пропеллер отказал, но есть шанс упасть на Фрекен Бок… — Что-то не так? — озадачился Влад. — Ты ведь моя девушка. По коридору прошел ураган из шепота и тяжких девичьих вздохов, заставив меня вернуться к реальности, наплевав на поруганную честь несчастного пирожка. В конце концов, это же всего лишь игра, значит, и «поцелуй» этот был понарошку. Дружественный. А на самом деле важно совсем иное! И это самое «иное» надо поскорее озвучить. — Прости, никак не привыкну. Я когда то письмо писала, не думала тебе признаваться, боялась, ты меня отвергнешь — мы ведь и впрямь из разных миров, — немного смущения, щепотка тоски и ворох радости — неплохой коктейль! Молодец, Катюня, вошла в роль! — Миры иногда соприкасаются. По крайней мере, я хочу в это верить, — как-то чересчур грустно улыбнулся Владислав и провел кончиками пальцев по моей щеке. Прикосновение это было столь нежным, что мне на секунду стало не по себе. Не понимаю я его, совсем не понимаю! Иногда кажется, что могу читать как открытую книгу, а иногда вообще ничего не разобрать, словно в учебник высшей алхимии пялишься! Но отстраняться было нельзя, потому я нежно улыбалась, мысленно читая мантру: «Уйди, уйди, уйди!» И меня услышали, слава телепатии! А может, и нет, но руку Влад убрал, как-то вдруг осунувшись и перестав источать флюиды розово-ванильной романтики. Напротив, он словно вдруг стал самим собой, протянул мне пакет, который до этого скромненько сжимал в руке, и прошептал: — Надеюсь, пончики поднимут тебе настроение. — А? — сказать, что у меня был шок — ничего не сказать. — Пончики, — повторил Владислав, и я моментально схватила сумку, некультурно так определив букет на подоконник. Женщина — самое любопытное создание на свете после кошки! Особенно голодная женщина, перед которой машут пакетом с любимым лакомством… Белый целлофан скрывал небольшую коробку, которую я тут же вскрыла, бросив несчастный пирожок в опустевшую тару. О, боги! Это же фирменные пончики из пекарни, расположенной в пяти минутах ходьбы от института! Наивкуснейшие, всегда горячие, покрытые глазурью, ароматные сладкие пончики! Карамба, да жизнь прекрасна! Я совершенно точно не хочу умирать и закапываться, особенно в ближайшие десять минут! — О-хо-хонюшки хо-хо, — выдала я, забыв обо всем на свете, кроме вызывающих обильное слюноотделение творений пекаря. — Чудо мое чудное! «Колобок, Колобок, я тебя съем!» — Ты рада? — вернули меня к реальности жестоким пендалем. Но я всё равно не прекратила улыбаться, как Параша в огурцах. Потому что теперь у меня есть сокровище Карибского моря! И фиг я его кому отдам, пусть даже не пытаются заграбастать или надкусить! — Очень! Спасибо, Влад! Он вновь просиял и, резко приблизившись к моему уху, шепнул: — Знаешь, это не извинение, пусть даже я виноват. Просто хотелось, чтобы ты искренне улыбнулась. Ась? Серьезно? Так, я что-то опять краснею, непорядок. Но как же приятно знать, что есть на свете человек, искренне желающий тебе улыбки и, более того, пытающийся ее создать! — Спасибо, это очень много для меня значит, — а вот и искренность, наконец-то. — Вижу. Точнее, чувствую. Ты не была рада букету, я это понял, когда приблизился, — перейдя чуть ли не на ультразвук, провещал Влад мне в самое ухо. — Кажется, от тебя исходило раздражение… Запахло горечью. Но я рад, что сейчас ты на самом деле улыбаешься. — У тебя в носу радар на проявление эмоций? — хмыкнула я. — Вроде того, — вытек с линии атаки хитрый, но, кажется, не всегда умеющий держать язык за зубами граф, после чего быстро отстранился. Ага, сбежал от новой порции провокационных вопросов! Ну и ладно, далеко всё равно не убежишь: как говорится, дальше дома с работы не идут! И из института тоже. Мою многообещающую улыбочку нагло проигнорировали, словно говоря: «Я от графа ушел, от графини ушел, а от тебя, квартирная хозяйка, и подавно уйду!» — но это всё потому, что наш Колобок явно не знает, насколько упорны космодесантники, решившие захватить цель. А еще насколько упрямы русские женщины, возжелавшие разгадать тайну мужика. — Спасибо за цветы и обед, — надо было возвращаться к спектаклю, дабы его закончить, разборки всё равно начнутся позже. — Прости за то, что делаю это на глазах у твоих друзей, однако я открытый человек и чувства в себе держать не привык. — Кто? Ты? Ну да, ну да, сделаем вид, будто поверили. — До вечера. Надеюсь, ты не убежишь домой одна. С этими словами он эффектно развернулся — мантии как у волшебника не хватало только — и поспешил свалить в туман. Повисла тишина. Ой. А вот теперь мне всё это придется разгребать… Ну какого ж лешего он показательное выступление ярче, чем у Плющенко на Олимпийских играх устроил?! Возмущению моему не было предела, но вдосталь насладиться мечтами о закапывании графа той самой лопатой, которой я должна была самоубиться, мне не дали: нахлынуло цунами из знакомых девчонок. — Катя! Как ты умудрилась? Как ты это сделала? Это всё то письмо? А что он ответил на признание? А он какой в обычной жизни? Вопросы сыпались на меня как из рога изобилия, но я прервала их властным жестом Юки-онны, знакомым всему институту — повела перед собой ладонью параллельно полу и затем резко сжала ее в кулак. Так я делала на концертах, когда аплодисменты затягивались, а нужно было играть следующую песню. Народ, чуть ли не выработавший на этот жест условный рефлекс, замолчал. — Поясняю, — улыбнулась я фирменной улыбочкой доброжелательной домохозяйки. — Влад гостит у нас, мы познакомились с ним в аэропорту, когда я встречала его вместе с семей, и он мне безумно понравился. Однако я не могла рассчитывать на взаимность: мы слишком разные. Я написала ему письмо, как принято делать в Японии, но отдать не решалась, вот только вчера письмо прочли в вашем присутствии, и Влад тоже его услышал. Он спросил меня, кому оно было адресовано, и я призналась, а он, на удивление, предложил мне встречаться, потому что наши чувства оказались взаимны. Но, простите, он слишком импульсивен — я не ожидала подобного. Огромный букетище, изъятый с подоконника, оттягивал руку, и мысли, куда более мрачные, повторили последние слова, правда, уже с иной интонацией: «И впрямь не ожидала». Девчонки же начали заваливать меня новыми вопросами: куда ходили на свидание, какие у него вкусы, что он мне дарил, и было ли у нас что-нибудь? На последний вопрос я крутила пальцем у виска и говорила, что мы встречаемся первый день, какое «было»? Вспоминать о происшествии в ванной отчаянно не хотелось… На остальные же вопросы отвечать старалась предельно честно: ну а что, хочешь соврать так, чтоб не поймали — вплети в ложь правду. — Ой, как романтично, — прощебетала Инга, копия Мариши, которой подозрительно не наблюдалось рядом. Я расстроилась, ну ведь просила же Влада… Впрочем, теперь становится ясно, что просьба была невыполнима: Маша ведь в институте всё время рядом со мной, встречи с ней не избежать. — Ага, он очень милый, — отозвалась я, мечтая загрызть хоть один горячий пончик, и тут прозвенел звонок. «Спасенье ты или проклятье? Скажи, за что прервал обед?! А также женщин щебетанье Столь лаконично свел на „нет”…» — мысленно вздохнула я и потопала в аудиторию. К счастью, лектора всё еще не наблюдалось в опасной близости, потому, рухнув на ближайший стул, мне удалось вгрызться в собственную пышную сдобную мечту. Есть в жизни счастье! Кто не верит, тот просто не разбирается в выпечке. Я растекалась булькающей от счастья лужицей, предаваясь греху обжорства, и милый сердцу тор быстро превращался в цифру, на которую был похож, цветы, спрятанные под парту, источали сильный сладковатый аромат, и настроение наконец-то начало выскребаться из-под плинтуса. В конце концов, девчонки решили, будто данный спектакль романтичен, а не идиотичен, так что живем! И даем жить доброму, милому, поистине расчудеснейшему рыцарю, спасшему свою временную даму от мук голода и несбыточных мечтаний. Теперь бы еще в кроватку поскорее и почитать, правда, уже не Диккенса, а, скажем, Кафку. Всё-таки пончики и правда творят чудеса! — Значит, встречаетесь, — раздался на моим ухом холодный голос, и я чуть не подпрыгнула. Вот же ж… так погрузилась в себя, что забыла обо всем на свете! А кстати, что не так? Впервые слышу от Маруси подобные интонации. Это ревность? — Маша, ты не так… — Не говори мне, что я не так всё поняла, — фыркнула моя подруга, усаживаясь на свое законное место по правую руку от меня. — Ты сказала, что он мой, а сама призналась ему! Это нечестно! За что-о?! Ну, за что мне всё это? А, знаю: за тупость. Надо было ее заранее предупредить, но я на английском так старательно пыталась выбросить из головы всё, связанное с семейством Батори, что невольно упустила из виду и данную «мелочь». Придется исправлять. — Ш-ш, — приложив палец к губам, прошептала я. — Это всё игра. Влад мне просто подыгрывает. Маня заметно растерялась и едва слышно переспросила, подсаживаясь ко мне вплотную: — Как же так? — Ты же знаешь, как я стихи пишу, — пожала печами я, косясь на последний кусочек пончика, — а другие не знают. И если их просветить, вряд ли поверят. Влад в ситуацию вник и предложил помощь: если поверят, что это было любовное письмо, всё проще будет, нежели разбираться с домыслами людей на тему: «Она не умеет писать песни». — Так это всё был спектакль? — после недолгого молчания протянула Маша, позволив мне наконец догрызть вкусняшечку. — Самый что ни на есть, — усмехнулась я, начав вытирать руки платком, но тут же посерьезнела и добавила: — Ты прости, мы с ним детали не обговаривали, а то я предупредила бы тебя. Просто у Влада несколько завышенное понятие слова «ухаживание». — Да нет, он романтик, — просияла Маруся. Ну, ясно, мечтает о таком же букете. А что, может, и получит, кто знает? — Вроде того, — хмыкнула я. — Но по секрету расскажу, что девушки у него нет, сердце свободно и вообще он находится в активном поиске. Глазки Марии заблестели, и стало ясно, что гнев сменили на милость, простив «преступницу». — А какие ему девушки нравятся? Так, а вот это плохо. У Маши была одна нехорошая черта характера — она влюбляла парней не в себя, а в идеальный образ — их мечту о девушке. — Ой, Мариш, мы об этом всём не говорили, — нагло соврала я. — Знаю только, что он любит, когда ему прямо и открыто говорят то, что о нем думают. — Ага, он любит искренних, — призадумалась охотница за парнями. — На этом можно сыграть. Я мысленно закатила глаза и подумала: «На искренности-то как можно сыграть?» Наивная. Женские хитрости страшнее планов Богов Хаоса! — И как ты собираешься искренностью-то ему мозги запудрить? — Просто! — фыркнула адептка секты «Женские чары». — Ну, представь, хлопаешь невинно глазками и «случайно» говоришь ему что-то приятное, словно мыслила вслух. Это просто пример, на самом деле можно куда больше и интереснее планы наизобретать. Да и вообще, женское коварство — штука сильная, ни один мужик не устоит. Ты не знаешь, какие интриги может плести влюбленная женщина — ни один парень не разберется! Я фыркнула. — Поверь, Влад разберется. Еще бы ему в интригах не разобраться! Вспоминаем «Королеву Марго»: помнится, лучше всех там в заговорах разбирались Мария Медичи (это даже не женское коварство, это Человек-Интрига!) и Франсуа Алансонский, а он-то точно дамой не был. Так что аристократы, выросшие в условиях жестокого дворянского отбора, точно на простые уловки не попадутся. — Не думаю. Он хоть и богач, всего лишь парень, — ухмыльнулась Маруся, явно уже мысленно построившая с Владом длительные отношения и распланировавшая их. — Он не знает, что такое женское коварство и какими цепкими могут быть девушки, на какие они способны хитрости. Я мысленно зашлась в гомерическом хохоте. Ага, Ее Сиятельство точно не рассказала сынуле обо всех аспектах «женского коварства»! Да она — само ее воплощение! Надо ж было сына так приучить к виду женского тела, что оно ему теперь до лампочки… Ой, что-то мне как-то нехорошо. Резко бросило в жар, щеки запылали, голова слегка закружилась, а в аудиторию наконец-то вошел усталый лектор, выглядящий так, будто на нем всем селом пахали. Маня, отодвинувшись от меня и сделав вид, будто готова к занятию, едва слышно вопросила: — Ты чего как рак вареный? — Да что-то в жар бросило, — пожаловалась я, снова переплетая ложь с правдой. Кажется, теперь это будет для меня нормой, а жаль. — Может, вчера в парке пересидела? — Так вы в парке всё же были? — нахмурилась Маша. Что, опять?! — Ага. Ты понимаешь, вчера вот что было… Делая вид, будто внимательно слушаю лектора, я быстро рассказала подруге о фокусах Пашки и компании, а также о последующих попытках графа меня успокоить, правда, последнюю часть радикально зацензурила, вырезав больше половины, а вот Мария тихо закипела от гнева, причем тихо только из-за того, что началась лекция. — Да как он посмел?! Как они посмели?! — возмущалась она, кипя как самовар. Даже щеки надула. — Нет, где это видано? «Хочешь, научу». Да я б ему еще и не то сказала! Жаль, ты его не спросила: «Мне здесь, при всех для урока раздеваться или до мотеля подождать?»! Я опешила. Маня, конечно, всегда была остра на язык, но пошлости ненавидела и говорила подобные вещи лишь когда была не просто зла, а находилась в состоянии ярости, смешанной с бешенством. — Ну, ладно уж так-то, — что-то даже моя злость по отношению к этим гаврикам резко поутихла после таких высказываний. — А что он имел ввиду, паразит? Знает же, что ты у нас девушка — фиг ли выпендривается? — возмутилась Маруся. М-да, обсуждать с подругой личную жизнь, пусть даже она из тебя такие разговоры вытрясает чуть ли не с боем, — плохая идея… — Нет, ну, вот конкретно знать он этого не знает, — фыркнула я. — Но догадывается, а потому его заявление еще хуже прозвучало. Ну и ладно, оставим это на их извращенной совести, но прошу, не говори им, что мы с Владиславом не… — Ясен пень! — воскликнула Мария, и препод неодобрительно на нее покосился, заставив снова перейти на шепот. — Нет, я понимаю, что они прикалывались, но всему должен быть предел. Проучи их, милая, а если таким образом не получится, еще что-нибудь придумаем. Я злопамятная. — А я мстительная, и мы с тобой идеальная пара! — Точно! Дай лапку! Мы ударили ладонью об ладонь, а затем кулаком о кулак, и Маша с довольным видом начала корректировать план по совращению румынского миллионера. Я же прислушалась наконец к словам лектора и застрочила в тетради мелким острым почерком.

***

Говорят, лучший способ отвлечься от тяжких раздумий — физический труд, но я почему-то, убираясь или выходя на пробежку, начинаю чувствовать себя еще более несчастной, а мысли никуда не исчезают, наоборот, к ним добавляются новые, вроде: «И так всё плохо, так еще кастрюля не отмывается» или «Почему жизнь так несправедлива? Добивает даже тем, что я не могу отжаться нужное количество раз!» В общем, труд, может, и облагораживает, но не спасает, а что действительно может вывести меня из пучин отчаяния, так это активное заполнение мозга чем-нибудь интересным, например, учеба или чтение захватывающей книги. Вот и сейчас яростное загрызание гранита науки, как будто он — сахарная косточка, а я — голодный бультерьер, принесло свои плоды: настроение выровнялось, стресс остался позади, а пятиминутные перерывы между лекциями не давали возможности девчонкам вновь атаковать с расспросами, зато позволили мне догрызть оставшиеся пять пончиков из подношения Его Сиятельства. В итоге, к концу дня жизнь была относительно хороша, а жить было относительно хорошо, однако, как только отгремел последний звонок, мобильный завибрировал, оповещая о пришедшем сообщении. Отчаянные надежды на очередную рекламную рассылку не оправдались: это был Антон. Мысленно выругавшись на немецком, а затем быстренько прочитав короткую версию молитвы Великому Ктулху, я нажала «открыть», отчаянно надеясь, что он не предложит встретиться. Угадайте, кого в очередной раз настигла вездесущая Птица Обломинго? Верно. Ибо она, кажется, свила гнездо рядом с моим окном. «Мы попросили разрешения порепетировать сегодня, так как вчерашняя репетиция сорвалась. Сможешь прийти? Онэгай шимас!» Так, а вот это уже удар под дых, дорогие мои! Во-первых, Антон знает, как я не люблю выбиваться из графика и пропускать репетиции, а во-вторых, пусть и русскими буквами, но он на японском «пожалуйста» написал, крайне вежливую форму. И как тут устоять? Как не поддаться на провокацию? Эх, мямля… Настрочив: «Скоро буду», — я поспешила отправить маме сообщение о том, что мы с друзьями решили немного погулять по нашему району, и, получив пусть возмущенное, но всё же разрешение, отправилась в актовый зал. Правда, по дороге меня настигло отнюдь не радостное воспоминание: Владислав явно собирался подождать меня после занятий, потому и просил «не убегать», а значит, надо было оповестить и его, благо, номер телефона он выдал всему нашему семейству еще в день приезда, и я на всякий пожарный вбила его в память мобильника (я вообще осторожная и запасливая, а информации много не бывает). «Извини, у нас образовалась внеплановая репетиция, так что я задержусь. Надолго. Удачной дороги домой, надеюсь, ты ее запомнил!» Даже тут я его немного подколола, и что за характер такой? Ну да ладно. Надо было спешить, потому как репетиции пропускать нельзя — у нас песня «специально для ректорши» еще не готова… Решив не думать о том, как вести себя с тремя деятелями, которых мне поочередно хотелось то порвать на конфетти, то простить, я неспешно направилась прямо к залу, разумно предположив, что, раз уж меня приглашают, ключ должен добывать приглашающий, а не приглашенный. И, надо сказать, правильно сделала, поскольку дверь со скромной белой табличкой, оповещавшей студентов о сакральном предназначении охраняемого ею помещения, оказалась открыта. Вломившись внутрь, я сразу же посмотрела на сцену и удивленно вскинула бровь. Инструменты были не подключены, а трое парней с понурым видом сидели прямо на сцене, и это притом, что Пашка обожал свои шмотки и в жизни бы не сел на пол, если бы не острая необходимость! Хотя что там обожать-то, извечно черные джинсы и пестрые рубашки со свитерами… — Катя! — воскликнул самый зоркий в этом мрачном трио, то есть Антон, резко вставая и спрыгивая со сцены. — Всем привет, — флегматично заявила я, обходя парня и поднимаясь на вышеозначенную сцену. Михаил с Павлом грустно переглянулись, и последний подошел ко мне, прямо-таки излучая раскаяние. — Кать, я виноват, я дебил… — начал было он, но я его перебила: — Точно. — Да, знаю. Ты прости, если можешь, я не со зла. Ляпнул, не подумав. Я ж как лучше хотел — узнать, что ты на самом деле к этому румыну чувствуешь, а получилась вот такая ерунда, — он покаянно опустил голову, и мне резко расхотелось обижаться. Ну, ляпнул парень, не подумав, с кем не бывает? Да, я отходчивая, и иногда это портит мне жизнь, но чаще всего, думаю, всё же улучшает. У меня вообще мало хороших черт характера, и отходчивость — одна из них. Правда, она проявляется, исключительно если задели меня не до глубины души или если удар нанесли не специально, в случаях же, когда мне целенаправленно пытались отравить жизнь, я мстила, глобально, изощренно, и искренне верю, что была права, потому как отвечать ударом на удар — единственное средство выживания в этом мире. — Ладно, проехали, — ну вот, размякла… Это всё пончики! Слишком уж они были вкусные. — Правда? И ты не сердишься? — обрадовался Паша. — А что, боишься, заморозки на партию клавишных нашлю? — фыркнула я и поняла, что в очередной раз нахамила товарищу. — Эээ… Паш, ляпнула по привычке, прости. Да уж, когда человек искренне извиняется, такое заявлять — верх свинства. И почему моя совесть всегда просыпается уже после того, как язык выдаст очередную гадость?! — Ладно. Ничего. Ты мне — я тебе, квиты. — Он грустно рассмеялся, и я ничуть не веселее кивнула. — Кать, и меня прости, — пробормотал Михаил, подходя к нам. — Я тоже дурак. Если уж ты что-то говоришь, надо тебя слушать, а получилось, что мы сами тебя в объятия Владислава толкнули. Хотя, если честно, вот о последнем факте я нисколько не жалею, пусть даже образ твой пострадает. Жаль конечно, он ведь многим фанам нравится, да и вообще… Но твое счастье важнее. А я сегодня с Владом пообщался, он отличный парень. И за тебя любому глотку перегрызет, сразу видно. Он мне такую отповедь устроил, что ощущение было, будто меня монарх отчитывал. Мишка едва заметно улыбнулся, а я рассмеялась. — Ага, он такой. Пафосный, но очень заботливый. — Ты его любишь? — внезапно спросил Антон. Опять?! — А какая разница? — зло бросила я. Если честно, почему-то на Антона я была зла даже больше, чем на Пашку с его пошлыми предложениями, это ведь он начал разговор на тему «любишь, не любишь», а сейчас опять пускается по той же тропинке. А ведь именно его я считала лучшим другом… — Просто ты наш друг, и, если он тебе неприятен, мы не хотим, чтобы ты была с ним чисто назло нам, — расстроено выдавил Антон, причем бегая по сцене глазами и отчаянно отказываясь смотреть на меня. Во всей его позе сквозила какая-то обреченная горечь, и это даже мой боевой запал начало гасить. — Но если ты его любишь, ну, или он просто тебе нравится, мы рады, Катюш. Я обалдела. Так он меня называл только когда очень сильно раскаивался после огромнейшего косяка, а это значило лишь одно: он тоже понял, что был не прав! Ура! Но вот черта с два я вам правду скажу, яхонтовые мои, потому что одна из худших черт моего характера — мстительность, а вторая по противности — упрямство. И хотя местью тут уже не пахло, свернуть с проторенной тропинки вряд ли было возможно. Да и не хотелось, если честно, потому что тогда эти гадики бы подумали, будто вся эта канитель затевалась чисто из-за них, а оно мне надо? Вот уж точно нет, ведь они были побочкой, а главной причиной являлись фанаты группы. Вот и пусть тайна остается тайной! — Влад хороший, — пробурчала я. — Просто когда некоторые говорили глупости и гадости, другие эти гадости от меня отгоняли, вытирали слезы и успокаивали. — То есть он тебе не противен? — уточнил Антон тихо. — Нет, он замечательный, — пожала плечами я. — Надо было всего лишь получше его узнать, чтобы это понять, а не полагаться на первое впечатление. Да, он меня дико раздражал после первой встречи, но оказалось, что предвзятое мнение — гадкая штука. Обложка далеко не всегда отражает суть, а у Влада под обложкой много интересного. «Особенно падающие леса», — некстати влез внутренний голос, но был беспощадно задушен. — Это здорово, — улыбнулся Антон, правда, как-то натянуто. — Прости, что вчера наговорил лишнего. И за этот вопрос тоже. Ведь вышло, что именно я тебя к нему и толкнул… — он тряхнул головой и, посмотрев мне прямо в глаза, громко, четко произнес: — Обещаю отныне прислушиваться к твоим словам, а не додумывать за тебя. — Ладно, прощаю, — великодушно ответила я и поспешила сменить тему: — Берем инструменты, граждане, и услаждаем слух мой музыкой! Внезапно боковым зрением я заметила, как в зал бесшумно проскользнула чья-то тень, нарушив воцарившуюся мирную дружескую атмосферу. Что за нашествие? Занятия ведь закончились, да и на репетиции мы никого не пускаем с тех пор, как в клубе выступать начали, это все знают. Кого принесла нелегкая? Я уставилась на стройные ряды кресел и нахмурилась: на нашу репетицию ворвался Влад. Да что ж такое, чего ему домой в одиночку не идется? Нечестно! Я хотела показать ему уже готовые песни, а он притопал на стадию «приготовления», как мы ласково называли процесс обработки музыки. — Влад, ты чего это здесь? Сообщение правильно понял? — лучше спросить сразу, а то мало ли что в этой замусоренной древностями голове творится! Граф же, быстро шествуя к центру первого ряда кресел, улыбнулся во всю рекламу «Блендомеда» и заявил: — Я пришел услышать обещанную песню. Прости, меня снедало любопытство, ожидание субботы превратилось в пытку. — Ясно. Но песня не готова. — Ничего, я послушаю набросок. «Вот ведь непрошибаемый, а!» — Кать, ну чего нам, жалко, что ли? Давай сыграем ему одну из старых песен, а потом репетицию начнем? Заодно и настроимся на нужный лад, — предложил Павлик, уже подключивший синтезатор. Это ты так вину загладить пытаешься, товарищ, чуть не сменивший фамилию на «Морозов»? Ну, ладно, попробуй… — Хорошо, — великодушно махнула рукой я. — Тогда давайте «Снежные розы». — О’кей, — просиял Пашка и виртуозно изобразил на синтезаторе красивую абракадабру. Влад улыбнулся и уселся как в филармонии. Я прищурилась. — Ребятки, а начнем-ка мы с выхода! — О, да! — обрадовался Михаил. У него при моем появлении на сцене была шикарная партия, а он был фанатом своего дела разве что чуть-чуть меньше Павлика. Я отошла назад и накинула на плечи длинный шелковый белый шарф, обычно лежавший прямо возле барабанов в пакетике. Без него я не выступала, он присутствовал в моем костюме всегда, да и на репетициях частенько надевался, а потому грех было не воспользоваться его наличием. — Итак, леди и джентльмены, — начал Павел загробным голосом. Зазвучала печальная клавишная мелодия, — я, демон боли, прошу вас посмотреть на сцену. — Итак, мадам и месье, — продолжил Антон, — я, демон одиночества, прошу вас посмотреть во мрак. — Итак, дамы и господа, — закончил приветствие Михаил, приготовившись виртуозно ударить палочками по установке, — я, демон страха, прошу вас посмотреть себе в душу. — И увидеть там холод, — хором закончили парни, а я подошла к микрофону. Движения мои были четкими и холодными, но не резкими — мне все говорили, что на сцене я словно перетекала из одной позы в другую, и это обычно очень впечатляло мужскую часть наших поклонников. Не зря активно на занятия по пластике налегаю, видимо! — А я, Юки-онна, добавлю в этот холод немного снега, — прошелестела я, пустым взглядом глядя в зал, но не куда-то конкретно — взгляд мой всегда был устремлен поверх голов зрителей, вот и сейчас я смотрела куда-то вдаль, не на стену актового зала, а в прошлое. В боль собственной души. — Ведь лишь снег заставит холод превратиться в стужу, что донесет до меня вашу боль… Повисла тишина, а затем заиграла красивая печальная мелодия, и я запела. Вот только почему-то, сама не знаю, почему, на этот раз я исполняла эту песню не так, как всегда, не просто холодно и отстранено — в ней была боль. Моя боль. Обычно я прятала ее, давая зрителям возможность пережить свою собственную, за это, думаю, и любили мое исполнение, но не в этот раз. Отчего-то мне внезапно захотелось показать Владу часть своей души. Не знаю, зачем, я об этом даже не думала — просто пела. Пела не голосом, а собственной душой. «Снежные розы» — песня о босоногой девушке, бредущей в рваном платье по снегу жизни, но снег оказывается и не снегом вовсе, а лепестками снежных роз, вот только под лепестками стебли. И вскоре белые цветы становятся алыми… Этой девушкой была я, а ее кровь — это моя боль, но я, как и она, продолжаю идти вперед и никогда не остановлюсь. Разве что умерев… — Просто ты идешь по дороге боли, Просто ты идешь по дороге слез, — пела я, а душа рвалась на части, вращая перед глазами калейдоскоп прошлого, затуманенными вспышками демонстрируя самые темные образы, которые невозможно было забыть. Вот только голос не дрожал. Никогда не дрожал, сколько бы раз ни мелькали в памяти обломки уродливых руин, на которых была построена моя жизнь. Лишь в пустых, холодных глазах застыла боль. — И укроет вьюга душу Лепестками снежных роз… — пропела я, и последние аккорды печальной мелодии замерли в пустом актовом зале. Впрочем, не совсем пустом. Один зритель у нас всё же был. Владислав стоял около своего кресла и пристально смотрел мне в глаза. Нет, он смотрел в мою душу. Наши глаза встретились, и я вдруг поняла, что мы похожи: в наших душах живет Боль. Огромная, разъедающая само естество печаль и ни с чем не сравнимая тоска. А еще надежда. Робкая, едва уловимая надежда. Только имеют ли право смертники надеяться на чудо? Владислав отошел от кресел и в мгновение ока преодолел расстояние до сцены, а затем одним прыжком оказался на ней. Его холодные пальцы коснулись моей щеки, вот только на этот раз мне не хотелось ни убегать, ни отталкивать его. Лишь смотреть в эти затягивающие черные глаза, отражавшие мой собственный белый мир, и чувствовать, что я не одна, что есть на свете кто-то такой же, продолжающий идти не менее израненными ногами по острым шипам. И в голове прозвучала странная мысль: «А ведь он и правда мог бы стать моим другом. Настоящим. Может быть, даже тем самым». Глупо. Вряд ли он сумеет понять того, кто сам себя не понимает. Но… на секунду я и впрямь поверила в чудо. В то, что наконец встретила человека, который меня поймет. «Я тоже хочу мечтать. Даже если мне сломали крылья, даже если перебили ноги, даже если изрезали руки — хочу ползти вперед, слышишь?» — Не плачь, — прошептал он, проводя кончиками пальцев по моей щеке. Я улыбнулась и ответила то, о чем и не думала вовсе. Просто чувствовала. — И ты тоже. Влад улыбнулся. В его глазах не было слез, они были в его душе. И сейчас во всем мире не существовало никого, кроме нас двоих. Наши сердца бились в унисон, с каждым ударом посылая в кровь новую порцию боли и обреченности, смирения и надежды. — Только если ты не будешь, — прошептал он, и внезапно, кажется, даже для самого себя, накрыл мои губы своими. Это не был поцелуй — это было прикосновение, прикосновение через которое он забирал мою боль, но отдавал свою. Я стояла, не шевелясь, а слезы продолжали струиться по щекам, падая на губы и растворяясь в невесомом прикосновении. Я плакала за двоих. А он за двоих улыбался. Если ползти вперед рядом с тем, кто, едва держась на ногах, бредет в том же направлении, сумеешь достичь цели? Или вы просто умрете рядом, потому что не хватит сил друг друга спасти? А может, умереть, до конца не отпустив чью-то руку — это и есть цель? В пустыне ведь некуда идти… Куда ты идешь, скажи? Чего мечтаешь достичь? — Это только для снега, — шепнула я. — Это только для души, — еще тише ответил Владислав. Секунда, и он резко развернулся, в пару шагов преодолел расстояние, отделявшее его от края сцены, и спрыгнул. На мгновение мне показалось, будто он падает в бездну, и сердце предательски рухнуло следом. Сердца не умеют летать, ведь, в отличие от души, крыльев у них нет. А душа не поможет сердцу взлететь, потому что знает: этой глупой мышце нельзя доверять. Она впустит в себя посторонних, и те вобьют в перья ржавые гвозди. Так всегда было и всегда будет. Просто иначе не бывает. Правда? «Мир становится алым, когда крылья ломаются». Я вздрогнула, отгоняя наваждение. Призрачный голос растворился в небытии, и легкий спазм, пробежавший по спине, тут же отступил. Но это меня отрезвило — заставило вытереть слезы рукавом и подумать о произошедшем без примеси захлестывающих эмоций, рассудительно. Вот только почему-то мне не казалось неправильным то, что сделал Влад, более того, это не вызывало ни отторжения, ни злости, ни других негативных эмоций, а ведь произойди подобное в любой другой ситуации… даже думать не хочу о своей реакции. Вот только сейчас всё было не так. Иначе. Уникально. Он не играл роль как в обед — он делал то, что велела его душа. Такая же душа, как и у меня — украшенная незаживающими шрамами. Но это не был поцелуй любви, это было прикосновение боли. Он просто показал мне, насколько мы одинаковы, и сделал груз на моей душе на тысячную долю легче. Равно как и на своей, полагаю… да нет, знаю. Чувствую. Потому что это было необходимо и ему, и мне, ведь то была лишь боль, а она связывает подчас гораздо сильнее любви. Но никто кроме нас этого не понял. — Ого-го-го-го! — внезапно протянул Павел, заставив меня подпрыгнуть от неожиданности, а Михаил присвистнул. Твою налево гарпуном да прям по почкам… О них-то я совсем забыла! А ведь без них музыки бы не было — как можно забывать о неотъемлемой части представления?! Впрочем, о привычных вещах забыть куда проще, чем о мозолящих глаза, так что, наверное, это не особо удивительно, ведь на каждом выступлении я растворяюсь в музыке, но вспоминаю о музыкантах исключительно во время перерывов между песнями. И это нормально. Проживать эти мелодии с кем-то, кто не до конца в них погружен, не получится. — Молчите уж, — буркнула я, хлюпнув носом и продолжая вытирать слезы. — Ну ты, мать, даешь! — не успокаивался Пашка. — Не ожидал. Нет, я знаю, что ты на фанатов гипнотически действуешь, но если все будут выползать на сцену и тебя лобзать… — Он — не все, — процедила я, резко нахмурившись и одаривая их ледяным взглядом. Замолчали — понятливые. Вникли всё-таки, что разговор окончен. Ну, правильно, помнится, однажды Павел до меня долго доматывался, и после пары минут вот таких ледяных реплик я устроила ему маленькую зарисовку ада на земле. С тех пор по больным мозолям парни не топтались… до вчерашнего дня. Но результат вчера был иной, возможно, потому, что я из-за нервов ударилась в истерику вместо того, чтобы по привычке их одернуть. Сама виновата. Ну и ладно, оставим прошлое позади, перелистнем страницу и отправимся дальше. Как всегда. — Ну что, порепетируем? — немного нервно предложил Антон, резко меняя тему, и я довольно кивнула. — Тогда я в зал. А вы мне давайте музыкчу сымпровизируйте. Не идет у меня эта дебильная романтика! И вообще, даже текст дурацкий вышел. — Ладушки, — просиял Павел. — Нам вчера Тоха разъяснил свою идею, и мы немного помучались, но кое-что сварганили. Заценишь? — Ага, — кивнула я и собиралась спуститься в зал по ступенькам сбоку от нее, но встретилась взглядом с Владом, почему-то опять оказавшимся у сцены, и поняла: просто так спуститься мне не светит. Он протянул руки в призывном жесте, и я позволила ему стянуть меня со сцены. Сопротивляться ему сил просто не было, да и желания, если честно, тоже. — Лямур-р, — промурлыкал Паша и, получив от меня замораживающий взгляд, окончательно замолчал. Нет, можно выразиться и пожестче, но я мягкая. Иногда. Мы с Владиславом вернулись на «забронированные» им места в первом ряду, и я извлекла из сумки толстую тетрадь с текстами в твердом переплете — огромный блокнот, по сути, но разлинованный, потому и звался он у нас «тетрадью». — Могу я прочесть? — поинтересовался Влад. Взгляд со стороны лишним не бывает, так что, ясное дело, можно! Я быстро нашла требуемый стих и протянула ему. Гадость первостатейная, конечно, но ничего лучше, увы, не написалось. Влад же пробежал взглядом по тексту, написанному убористым острым почерком, порой переходившим в откровенную абра-кадабру, и едва заметно нахмурился. Стало очевидно, что песня ему не нравится. — Она меня саму бесит, — пробурчала я. — Вот бы написать что-то красивое! Только что такое «любовь»? Фиг ее знает. Для меня — неприятности. — А для меня — крылья, позволяющие взлететь к небесам и, если повезет, достигнуть солнца, чтобы сгореть в нем. А если не повезет, разбиться как Икар, — задумчиво глядя куда-то вдаль, отозвался Владислав. Я замерла. — Крылья. Ангелы… Едва слышное бормотание сменилось нечленораздельным мычанием, и тетрадь, мгновенно оказавшаяся на родине, упала на колени. Белый лист начал темнеть, покрываясь неровной вязью слов, скакавших мимо строк, будто стремясь заполнить собой всё пространство, запятнать его… или, наоборот, украсить? Влад любопытства не проявлял и, в отличие от моих коллег по музыкальному цеху, в тетрадь носом не лез, а я мурлыкала: — Только видишь, ангелы летят И уносят вдаль Радость и печаль… Владислав улыбался, а я писала песню. Впервые в жизни писала ее без подготовки, без тщательного обдумывания и плана. Писала то, что было у меня на душе. И отчего-то слова сами лились на бумагу, застывая навечно в белом мареве, но мне не хотелось их переписывать, убивать росчерками, менять — ручка просто неслась вперед, лишь изредка замирая. Парни заинтересовались и спустились в зал, а потом и вовсе начали пытаться прочесть текст, но я краем глаза заметила, как граф приложил палец к губам — заботливый какой — и они не стали вмешиваться в творческий процесс. Не знаю, сколько времени прошло, да оно меня особо и не волновало, но наконец ручка замерла, а я довольно выдохнула, пробежала по тексту глазами, внесла несколько правок и улыбнулась. — Любовь дает крылья, любовь призывает с небес ангелов, которые даруют их нам. Потому, когда она приходит, мы можем взлететь. Но когда любовь умирает, крылья у нас не забирают — просто ангелы, что летели рядом с нами, улетают, а без них наши крылья не способны жить. И мы не падаем — мы опускаемся на землю. Медленно и плавно. И смотрим в небо. Смотрим, как ангелы улетают. И когда они исчезнут за облаками, не останется ничего, кроме пустого серого неба и ощущения, будто ты проваливаешься в бездну. Ведь крылья не исчезают — они продолжают мертвым грузом тянуть нас вниз, — пояснила я идею песни и напела текст. Парни ошарашенно на меня воззрились, явно не понимая, что случилось. Все, кроме Влада. Тот же как-то загадочно и очень грустно улыбался, а вот ребятки мои радостно завопили: — Супер! Теперь есть песня к празднику! — Вот не ожидал, что ты можешь романтичную лирику написать! — восхитился Михаил. — Ну, она же влюбилась, о чем ты говоришь? — рассмеялся Павлик, по умолчанию почти Морозов. — Вот теперь не нужно задавать вопрос, любит ли она Влада: по тексту видно — любит. Я горько усмехнулась и краем глаза заметила точно такую же усмешку на губах графа. «Здорово, что он меня понимает», — промелькнуло в голове, но на свет Божий излилось совсем иное: — Ребят, вы простите, но к этой песне музыку я хочу сама написать, не против? — Только за, — кивнул Антон. — Мы в этом как слоны в посудной лавке. — Тогда можно я к тебе в ближайшие дни нагряну с визитом? — Да без проблем, где ж еще тебе писать? — пожал плечами он и тут же добавил: — Хотя знаешь, давай музыку к той песенке мы всё-таки сыграем, вдруг понравится? Не для выступления, просто для себя. В коллекцию. Я радостно кивнула, и парни вернулись на сцену. После часа обсуждений и споров мелодия была одобрена, а предварительная, «черновая» версия записана на синтезатор Павлика, пообещавшего скинуть ее нам на почту. Я распрощалась с ребятами, подхватила букет изрядно подвявших белых лилий и направилась к выходу из зала, чтобы быть подхваченной графом. Под руку, конечно, но всё же. Чего это он? — Спасибо за идею, — наконец подала голос я, когда мы всё так же под ручку выплыли из здания института. Одеться граф мне позволил, но потом опять ухватился за мою тощую конечность как за спасательный круг. Не надейся, не спасет: слишком доходяжная, хоть мышцы и развиты более-менее. Спасибо моей прошлой любви к спортзалу и нынешней — к зарядке, коей ты же, Сиятельство, меня лишило… — Не стоит, я лишь сказал, что для меня любовь. А ты поняла меня, наверное, даже лучше, чем я сам. Про ангелов я не задумывался. Только про крылья, которые тянут вниз. — Как мы друг дуга понимаем, прям с полуслова! — рассмеялась я абсолютно без ехидства. Что это со мной? — Это точно, — а чего это опять улыбка такая печальная? Что не так? Только вот вопрос задать мне не удалось, тему беспардонно сменили: — Но ты великолепно поешь. Я в этом разбираюсь, поверь. И дело не только в чистое и мягкости твоего голоса. Дело в том, что ты вкладываешь душу в песню. Как-то мне неуютно стало от таких слов, это ведь было нестандартное выступление. Пришлось признаться: — Если честно, обычно я так не пою — просто позволяю зрителю переживать свою боль, не видя мою собственную. Я ведь дух снега, значит, не могу чувствовать. Я могу лишь помогать людям понять, что чувствуют они сами. — И в этом заключается особое очарование твоих песен, — улыбнулся Влад. — Но знаешь, я ведь понял, что «Снежные розы» ты пела не для зала — ты пела их для меня. Спасибо тебе за это. За то, что позволила мне заглянуть в собственную душу и увидеть в ней твою. — Тебе спасибо. За то, что понял, — прошептала я. Повисла тишина, нарушаемая лишь шорохом наших шагов и далеким гудением автострады. «Хорошо, что он приехал в Россию», — отчего-то вдруг промелькнуло в голове, и мне даже не захотелось морщиться.