«Снежные розы»

Летели дни. Влад каждый раз приходил на наши репетиции, а в субботу вечером заявил беспрекословным тоном, что проводит до клуба и, естественно, уходить не собирался до конца выступления. Честно говоря, меня это даже обрадовало: наконец-то он увидит наши настоящие образы, они ведь и правда интересные! Да и разве можно сравнивать концерты с репетициями? На первых есть всё, начиная от грамотного света, заканчивая атмосферой, потому я всегда любила живые выступления даже больше записей и с самого детства вытаскивала сначала родителей, а потом товарищей в концертные залы и в клубы соответственно. Странно, прошло всего четыре дня, но мы с Владом и правда сдружились: он оказался очень умным и проницательным парнем, а поведение начало приходить в норму, по крайне мере, о добавке к ужину он теперь всегда просил, старательно следя за тоном сказанного, а дверь закрывал за собой всегда сам, причем выяснилось, что в первый раз он оставил сие действо на меня не только по привычке, но и потому, что решил, будто дверь надо не просто захлопывать, а запирать на ключ — у него дома дверь закрывала прислуга, причем защелки не было, запиралась она именно на ключ, вот Владислав и спроецировался. К тому же, в четверг он отчебучил нечто невероятное. Родители были в гостях (лишь потому, что отказать ректору МГУ было невозможно, иначе маменька ни за что не оставила бы меня наедине с персоной нон грата), а я, как обычно, начала убираться, и наше Сиятельство, узрев в коридоре мою пятую точку, задранную кверху, вопросил пораженным тоном: «Что ты делаешь?» И такое обалдение на моське лица, будто он привидение увидел. Ответ: «Мою полы, что, не видно?» — вызвал перезагрузку зависшей системы, и Влад выдал задумчивое: «Но существует швабра. Или в России не принято их использовать?» Я фыркнула. Мыть паркет шваброй — это вообще как?! Не-ет, дорогие мои, чтобы всё сияло, надо вставать в позу огородника, ведущего боевые действия с сорняками-захватчиками, и драить. Что, собственно, я и объяснила нашему чудаковатому аристократу, добавив: «Хотя откуда ж тебе знать, как убираться? Ты не то, что тряпку, метелочку для изгнания пыли в руках не держал». «Изгнания?» — озадачилось Сиятельство, всё еще не до конца понимавшее мои словесные конструкции. Я протопала в ванную комнату, шкафчик которой вооружил меня старым веничком из страусиных перьев, и заявила, что это — древний артефакт, изгоняющий злые силы высохшего Марса обратно в колодец, к Тому, кто Ждет. Владислав, явно вспомнив, что я обожаю делать отсылки к любимым книгам, ответил, что в таком случае не стоит заставлять героя незабвенного Рэя Брэдбери ждать слишком долго и как-то подозрительно коварно ухмыльнулся. Я опешила, а он внезапно выхватил у меня метелку, и — что бы вы думали? — начал обмахивать ею саму ванну. Причем махал несчастным веником с таким усердием и настолько размашисто, что, будь на ванне годовой слой пыли, от такой атаки меня спас бы разве что противогаз. Вот только откуда ж в ванне пыль?.. «В недрах тундры выдры в гетрах тырят в ведра ядра кедров», — выдала я задумчиво. Владислав озадачился, но собственный творческий порыв душить не стал, продолжая охаживать несчастные бочка белой подруги любого чистоплюя так, словно она нанесла ему личное оскорбление. А потом и вовсе сделал нечто, подозрительно похожее на выпад фехтовальщика. «Ты хочешь заколоть мою ванну страусиными перьями?» — выгнув бровь, вопросила я. «Что-то не так?» — озадачил меня еще сильнее человек, явно не друживший с логикой. «Нет, если ты хочешь победить чугун». Ошизеть, история спрягает нас! Расскажи кому — не поверит! Впрочем, оказалось, что Владислав никогда не приглядывался к тому, как работают слуги, а потому тонкостей нежного смахивания пылинок с древнекитайского фарфора родового имения не знал. Я пошутила, что такими взмахами страусиной рапиры он бы раздолбал весь маменькин хрусталь, что заставило его наконец задуматься и начать стирать несуществующую пыль аккуратно. Почему «несуществующую»? Да потому что стирал он ее теперь уже с раковины! Целых полчаса я занималась слежкой, бдительной и очень осторожной, поскольку Влад, получивший пояснения касаемо того, что промахивать надо, а что обойдется, отправился по долям и весям, то бишь по нашим комнатам, и я панически боялась, как бы он чего не угрохал. Нет, конечно, он сразу заявил, что ежели накосячит, купит нам «точно такой же предмет», но меня это не успокоило: ежели родители узнают о потере, мне хана! Особенно если они узнают, каким макаром и по чьей вине наш фронт лишился бойцов… Мама не простит мне грязи под ногтями Его Сиятельства! Которое, кстати, всё же умудрилось промахнуть пылюку с листьев пальмы, а заодно задеть и почву, после чего было выпнуто мною в ванну чистить метелку — вот так графские ноготки и лишились сиятельного блеска, зато познали силу въедливости и невыковыриваемости землицы русской. Кстати, на мою слежку Влад обижался и довольно громко ворчал, а потому к концу эпопеи я буквально превратилась в Штирлица и шпионила из-за косяков так, будто всю жизнь по лесам от гуков драпала. Но он всё равно меня замечал! Один раз в ответ на мое возмущение даже заявил, что меня невозможно не почуять, но тут же прикусил язык — и вляпался в землю кадки. Однако, несмотря ни на что, это было действительно весело! Я наконец сумела домыть полы, когда наш бравый борец с ваннами закончил «отрабатывать проживание» и с довольным видом сдал орудие промысла, после чего завалила товарища расспросами о фехтовании, и он даже показал мне пару приемов. Метелкой. Той самой. Вот только когда в меня воткнулось оперение, а Влад заявил: «Туше!» — во мне проснулся временно задремавший космодесантник, и я, схватив поварешку на длинной ручке, заорала: «За Императора!» А потом ринулась в бой. Вы когда-нибудь пробовали сражаться изящными отточенными движениями мухобойки с гигантским волкодавом, несущимся на полной скорости? Нет? А Влад пытался. Я махала поварешкой как мельница крыльями, он же старался парировать хаотичные удары, но, когда атакующий извернулся и всей своей хилой тушкой впечатал графа в стенку, сопротивляться уже не мог. А я могла! Я могла его шмякнуть! Что с удовольствием и сделала. Как только поварешка припечатала аристократическую макушку, обычно аккуратно причесанную, а ныне напоминавшую гнездо птицы, живущей возле свалки, Влад выронил метелку, рухнул на колени и простонал: «Повержен! Но не сломлен! „Не будь на то Господня воля, Не отдали б Москвы!”» Я расхохоталась. Это было настолько непривычно и так далеко от его обычного пафосного образа, что я буквально повисла на графе, как коала на эвкалипте, и, похрюкивая, уткнулась носом в измятую серю рубашку. Он смеялся тихо, почти беззвучно, но меня это начало раздражать, и потому я решила защекотать злодея. И знаете, что? Даже аристократы боятся щекотки! Влад хохотал, вырывался, стонал, обещал показать мне, как я не права, бормотал что-то на румынском, а потом схватил в охапку, прижав мои руки к бренной тушке, и поднял, резво подскочив, словно я вообще ничего не весила. Нет, конечно, я худая, но так беспардонно не замечать имеющийся вес? Это прямо-таки оскорбительно! Нечестно быть настолько сильным! Я тоже так хочу… В итоге мы промаялись дурью еще полчаса, и Влад даже помогал по мере сил готовить ужин — порезал хлеб, колбасу и сыр, да так тоненько, словно всю жизнь с ножом не расставался. Меня терзают смутные сомнения!.. Ну да ладно, всё равно не признается, кого, кроме колбасы, он резал. Манеры ворвались в мир веселой кутерьмы внезапно, хлопнув дверью: мне отодвинули стульчик, когда я хотела приземлиться, дабы начать трапезничать. А потом этот самый стульчик подпихнули под мою пятую точку в застиранных трениках. Да уж, не таких дам Ее Сиятельство желала видеть на подпихиваемых сынулей сидениях, ой, не таких! Ну и ладно, нам-то что? Зато, помолившись, Владислав вернулся к веселой болтовне, пусть и не столь активной, поскольку жевать с набитым ртом он, кажется, вообще не мог — его бы инфаркт хватил от такого пренебрежения воспитанием. Ну а я существо внушаемое (относительно), так что решила на время перенять привычку собеседника, и в итоге мы вели диалог так: я выдаю тираду, запихиваю в рот вилку риса, пока жую, граф отвечает, а затем настает моя очередь вещать, и так по кругу. Настолько странного диалога у меня в жизни не было! Но зато к концу вечера настроение зашкаливало за отметку «отлично», и Влад даже пообещал летом показать мне пару приемов самозащиты, за что я была ему крайне благодарна. Нет, я, конечно, ходила на курсы самообороны с четырнадцати лет и до самого выпуска из школы, но советы профи лишними не бывают! Перед тем, как разойтись по комнатам, я поблагодарила временного соседа за «неоценимую помощь», а он, резко посерьезнев, вдруг сказал: «Спасибо, Катя. Впервые в жизни мне было так весело». Я стояла с открытым ртом, не зная, что ответить, а он моментально скрылся за дверью кабинета, и единственное, что я успела разглядеть — счастливая, светлая, по-настоящему теплая улыбка. Вот так и выяснилось, что граф — совсем не бука, даже наоборот, и меня это бесконечно порадовало. Плюс к тому, большинство раздражающих фактов обрели объяснение, а новые всплывали всё реже, и настроение к субботе успело заметно улучшиться. Правда, в дверь моей комнаты врезали замок, а мама купила седативный препарат, оперативно сбегав к врачу за рецептом, и это, видимо, тоже сыграло свою роль в повышении уровня моего благодушия и понижении уровня стресса. К тому же, бдительность моя повысилась в разы, и больше замок ванной или туалета открытым не оставался, ну а граф не пытался туда вломится, минуя очередь, что вселяло некоторый оптимизм. А еще на нас больше ни разу ничего не падало! И мне начало казаться, что то обрушение было лишь случайностью. Правда, никто не собирался прекращать внимательно смотреть по сторонам, ведь обычно враги-завистники только и ждут, когда мишень расслабится, а значит, расслабляться было нельзя, но и паниковать не стоило. Вишенкой же на торте стало улучшение (или упрощение, тут уж как посмотреть) дворянской речи. Нет, со сленгом Влад еще не дружил, и она была до безобразия правильной, но девятнадцатым веком отдавала смутно, а восемнадцатым так и вовсе не пахла. К тому же, Влад прослушал все записи нашей группы, прочел все стихи, на которые не написалась музыка, и прослушал всю музыку, к которой не придумались стихи — можно сказать, что он стал нашим фанатом номер один, что не могло не радовать. Да и ребята из группы, сначала относившиеся к нему с настороженностью и тяжко вздыхавшие из-за «убитого» образа любимой Юки-онны, начали оттаивать, Михаил так и вовсе решил попытаться пообщаться на переменах с «птицей не нашего полета», как он назвал графа в первый день такого общения, но в субботу я застукала их за бурным обсуждением работ Тарковского, которое, как оказалось, их сблизило, поскольку взгляды совпали. А вот с родителями всё было отнюдь не так радужно, поскольку мама наотрез отказалась менять свое мнение о госте, к тому же заметила мое к нему отношение, несмотря на то, что мы почти не общались дома — только за ужином и во время завтрака, ведь к нему, правда, лишь ради чаепития, теперь присоединялся и Влад, которому, кстати, каждый вечер приносили какую-то «передачку» в чемоданчике, похожем на медицинский саквояж девятнадцатого века, и он говорил, что там витамины, которые необходимо пить свежими. Ах, да, еще он начал вставать в полчаса восьмого, в то время как я решила подниматься в семь, чтобы не создавать толкучку у санузла и иметь возможность спокойно сделать зарядку да пробежаться несколько раз по лестнице в подъезде! И это тоже был прогресс. Правда, маму дико раздражало мое отношение к Владиславу, и она пару раз начинала меня отчитывать, но, к моему вящему изумлению, на помощь мне приходил второй родитель. Вот уж от кого не ожидала прицельного броска спасательным кругом! Но чудо свершилось. Впрочем, думаю, делал он это из собственных корыстных интересов: рядом с Владом я становилась гораздо спокойнее, точнее, вела себя приличнее, даже речь едва заметно выравнивалась. Влияние древности, не иначе! Батю это крайне радовало, маму раздражало, а мне было параллельно, и потому в доме воцарился относительный мир. Влад пытался поговорить с мамой в тот же вечер, как мы пришли из парка, но она его явно вежливо «послала», потому как отношение ее ни на йоту не изменилось, правда, он не очень-то сильно расстраивался по этому поводу, что заставляло мою паранойю порой вскидывать голову и напоминать о чрезмерной увлеченности Сиятельства моей скромной персоналией, но мне удавалось быстро взять себя в руки (мне или таблеткам — история умалчивает, но почему бы не приписать себе заслуги химической промышленности, право слово?). Впрочем, несмотря на мамино отношение, поддержку в нашей квартире Влад обрел не только от меня: на удивление, он умудрился скорефаниться с моим папиком. После объяснения заморочек с именами и обращениями в семье Батори, профессор истории неэстетично так присвистнул и заявил, что такого даже он не ожидал. Влад лишь грустно улыбнулся, развел руками и попросил «тыкать его носом» в ошибки, на что папаня радостно согласился, несмотря на грохот и лязг посуды в раковине, а точнее, на протест мамы, выраженный им. В институте же всё шло ладно и мирно. Меня, конечно, доставали с просьбами рассказать о наших отношениях с графом, но я стойкая — я выкручивалась. И, к моему вящему изумлению, Сиятельство прекратило сваливать в туман, а потому помогало в обеденные перерывы разгребать завалы его самодеятельности. Сказать по правде, в среду он вновь притаранил огромный букет, сбегав в цветочный ларек, располагавшийся неподалеку, и по пути домой выяснилось, что он намеревался продолжать в том же духе. Чего мне стоило не начать скандал, знает только алкаш, глазеющий через окно на попойку соседей, куда его не пригласили! Но я сдержалась и лишь возмущенно осведомилась, с чего это он решил тратить на меня столько денег, да еще и привлекать так много внимания. Ответ меня поразил, вот честно. «Влюбленный мужчина должен оказывать своей даме знаки внимания, разве не так?» Попытка объяснить, что знаки внимания не обязаны выражаться в денежном эквиваленте, потерпели сокрушительное поражение: оказалось, дедушка Батори в юности именно так ухаживал за своей единственной настоящей любовью, а его Влад считал непререкаемым авторитетом. Все мои попытки объяснить, что дело было не в цветах, а во внимании, разбивались о скалу под названием: «Ты не представляешь, насколько сильна была их любовь!» — и в итоге мне пришлось прибегнуть к радикальным мерам, то бишь спросить: «Ты что, считаешь, будто влюбленной женщине важнее всего подарки, а не внимание? Если так, то это не любовь, а попытка выдоить из ухажера побольше средств, не более! Если женщина любит, собранный тобою в поле букет ромашек будет ей куда дороже огромного букета роз, потому что ты потратил на него не деньги, а время и силы, что всегда ценнее. Простой комплимент или банальная помощь в притаскивании домой сумок с покупками куда важнее денежных вливаний, если в отношениях есть чувства. А если их нет, то только подарками и можно внимание барышни купить, потому что она не барышня, а сам понимаешь кто. Ведь продают любовь далеко не все женщины, а лишь определенная категория». Владислав тогда побледнел, хотя, казалось бы, куда уж больше, а затем так развозмущался, словно был Папой Римским, а я священное писание огню на его глазах предала. Но анафемы мне удалось избежать, спросив: «А чего ты так всполошился? Вот ты веришь, что та женщина твоего дедушку любила?» Естественно, в этом наш романтичный граф ни капельки не сомневался, хотя ту дамочку в глаза не видел, и я надавила на больное: «Так как по-твоему, что она ценила больше всего, деньги, вложенные твоим дедом в подарки, или внимание, которое он так проявлял? Не каждая женщина сможет сказать любимому: „Перестать на меня так тратиться”. Просто из вежливости. Вот и подумай, что же она ценила, любовь твоего дедушки или его банковский счет». Сиятельство зависло, будто ему на госэкзаменах вопрос по неизученной теме задали, а спустя минут пять соизволило наконец прочухаться и выдать: «Никогда не задумывался о подобном с такой точки зрения. Ведь букеты стоят совсем недорого, как можно считать это „тратой денег”? Однако, если ты говоришь, что это и впрямь дорого, полагаю, так оно и есть. Но это значит, что, вероятно, мой дедушка также не задумывался о ценах подарков, потому и делал их, стремясь проявить внимание. А это в свою очередь означает, что он проявлял свою любовь правильно, однако с несколько излишними тратами. Впрочем, его избранница была из дворянской семьи, а потому, вероятно, она также не придавала значения ценам подарков и букетов. Однако, раз в нашей ситуации подобные знаки внимания несколько чрезмерны, я не стану прибегать к подобному. Пусть даже и не представляю, чем можно их заменить…» От последнего заявления он скуксился, и мне пришлось срочно припоминать Машкины рассказы о ее любимых любовных романах, чтобы просветить человека, тоже плотно сидевшего на этой наркоте, но почему-то не сильно обращавшего внимания на ухаживания и лишь наслаждавшегося хэппи-эндами. Кажется, у Владислава на счастливые концовки был пунктик не меньшего Маниного, но распространялось это исключительно на романтическую литературу, и я, как любитель абсолютно любых финалов в равной степени, понять их обоих не могла, но это и не нужно было. Зато мне перестали дарить цветы и начали развлекать за обедами интересными рассказами об истории Румынии, что делало их куда веселее. Кстати, о Маше, раз уж вспомнили! Успехов у нее ожидаемо не было: на все ее «интриги» Влад смотрел как на забавы младенца и лишь тяжело вздыхал, когда девушка оставляла его в покое и гордо удалялась изобретать новый план, но моим советам она внимать не хотела и продолжала вести себя с ним абсолютно неискренне. Ну и зря, он этого очень не любил. Наверное, фальшь напоминала ему о доме и о родителях, а вспоминать о них он не очень-то любил. Итак, в субботу занятия прошли тихо-мирно, разве что за обедом Маша умудрилась полапать графа, нарочно споткнувшись и «чуть не упав», что вызвало у того довольно неожиданную реакцию: подхватив мою подругу, он поставил ее на ноги, но она прижалась к нему, изображая головокружение, вот только вместо обычного стоического перенесения трудностей в этот раз Влад наплевал на манеры и резко отошел от девушки, совершенно подобного не ожидавшей, а потому опасно покачнувшейся. Она аж руками взмахнула, да так, что пластырь с шеи сорвала — прошлым вечером порезалась. «Когда брилась», — съехидничала я на подобное заявление, но Маню моя язвительность не прошибла — она просто ответила, что во время вырезания снежинок для стенгазеты младшего брата, учившегося в пятом классе, задумалась и случайно ткнула себя ножницами. Ничего удивительного, с ней порой случалось, особенно если размышления касались учебы, но вот чтобы аж на шее порез образовался — такое было впервые, и я отчитала ее за неосторожность, всё же подобное было чревато. Пока я оказывала подруге первую помощь, приклеивая к неглубокой, но длинной ранке пластырь, Влад скрылся в неизвестном направлении, а на мой мобильный пришло сообщение с просьбой не убегать на концерт в одиночку. Вообще-то я и не собиралась, потому как мы на них всегда ходим толпой: зачем топать поодиночке, если можно дойти вчетвером, обсуждая преподов и новые песни? Ну, а где четверо, там и пятеро, что ж мы, еще одного товарища не подождем? Маша на этот раз с нами решила не ходить: ей за вход пришлось бы платить, а она только недавно закупилась новой косметикой, и потому решила сэкономить. С чего ей в голову втемяшилось, будто дорогая косметика поможет завоевать миллионера, понятия не имею, но факт на лицо. А точнее, «на лице». И чего девушки так грим любят, никогда не пойму… Я мажусь только перед важными событиями, вроде праздников, в остальные же дни тратить время и силы на изменение собственной моськи лица мне лень, лучше поспать на десять минут подольше, естественному цвету лица поможет, ага. Да и вообще, зачем косметика немецким мафиози родом из аниме, подводным Древним или космодесантникам? То-то и оно. А кроме всех этих прекрасных героев я побывала и корсаром, и обитателем «Страны Чудес», и орком, и викингом, но ни разу — прекрасной барышней, а значит, и косметика мне никогда не была нужна. Хотя не вся: крема я уважала. Цвет лица и мягкость кожи для артистки важны, так что всякими скрабами и муссами приходилось пользоваться, пусть и не хотелось. Эх, на что только ни пойдешь ради будущей карьеры! На какие лишения и муки себя ни обречешь! Кхе-кхе, так о чем бишь я? Ах, да! О клубе. Дорога была не слишком долгой, всё же добраться туда от института можно было даже пешком, причем время пролетело незаметно: мы активно перемывали косточки новому американскому блокбастеру. У входа в клуб Влад от нас отделился и растворился в ночи, мы же шумной толпой доскакали до черного хода и ввалились в серый коридорчик с низким потолком и обшарпанными стенами. Отчего-то тратиться на ремонт служебных помещений гражданин Бурундук считал непозволительной роскошью, хотя на улучшения для зала денег никогда не жалел. Завалившись в гримерку, я начала переодеваться, прислушиваясь к доносившейся из зала музыке. Надо сказать, мы всегда использовали местную ударную установку, поскольку каждый раз возить свою было слишком накладно, а вот синтезатор с гитарой отправляли в клуб еще днем силами транспортной компании, которая нас еще ни разу не подводила. После выступления «разогрева» нам должны были быстренько подключить наши родные инструменты, а потому времени на переодевание и грим было достаточно — можно было насладиться мелодичным роком и хриплым мужским вокалом, жаль только, слов было не разобрать. Кстати, вот интересно, почему нам на разогрев ставят рок, порой даже тяжелый, равно как и мы разогреваем публику именно перед роком? Почему готику не ставят вместе с готикой? Нет, шефу, конечно, виднее, да и народу нравится, но мне всё равно любопытно. Хотя, возможно, нельзя народ весь вечер одной тоской-печалью пугать? Народ же у нас пугливый… Или просто одно и то же ему быстро приедается. Наконец, с гримом было покончено, и я, критически осмотрев свое отражение в зеркале, тяжко вздохнула. Поправиться бы хоть на пару килограммов, а… Впрочем, в остальном меня отражение устроило: наибелейшая кожа, темные круги под глазами, отлично их оттеняющие, черные волосы, волнами спускающиеся по плечам, изящное узкое платье в пол из белого шелка, чей подол был расшит бисером и стразами, а поверх него шли несколько слоев плотной сетки с вышивкой, естественно, тоже белой. Платье это я тайком от родителей заказывала в ателье по наброскам Маши, создававшей потрясающие модели, но почти никогда не воплощавшей рисунки в жизнь, и особым предметом нашей с ней гордости был корсет, в целом, выполненный в том же стиле, однако сетка была плотно нашита, а не лежала свободно, как на юбке, да вышивка здесь была куда более плотная и затейливая. Прямоугольный вырез платья был более чем скромен по меркам современных звезд, а узкие рукава из белого шелка были расшиты лишь на расширяющихся манжетах — у самых кистей они становились очень широкими, словно крошечные юбки солнце-клеш, и скрывали бо́льшую часть ладони. Дополнял картину неизменный белый шифоновый шарф, лежавший на предплечьях, а потому заставлявший меня весь концерт стоять, не опуская руки, благо, микрофон я никогда в руки не брала, и он покоился на стойке, за которую я периодически держалась, тем самым оправдывая положение конечностей. «Не красавица, но пойдет», — такое резюме выносилось каждый раз, и не знаю, что могло бы его изменить, поскольку оно стало чуть ли не моим личным заклинанием на удачу. Вдох, выдох, собраться, закрыть глаза, войти в образ… Ничего сложного. Теперь даже нервничать не придется, ведь Юки-онна — это стужа, а не эмоции. Я кивнула собственному слегка изменившемуся отражению и направилась к кулисам — парни уже стояли, сбившись в кучку, и что-то негромко обсуждали. — Волнуешься? — углядев меня, напряженно спросил Антон. — Как обычно, — пожала плечами я. — Так сегодня же там Влад, — осторожно напомнил мой друг, явно еще не забывший недавнюю истерику, но я лишь фыркнула: — И что? Я же не ему собираюсь петь, а всем. Он просто один из этих «всех». — Не пойму я, какие у вас отношения, — нахмурился неожиданно ставший не в меру проницательным Тошик. — То любовь за версту видно, а то в микроскоп не разглядишь. — Всякое бывает, зависит от настроения, — хилая попытка выкрутиться, но уж какая есть. — Что ж это за любовь-то такая, раз от настроения зависит? — раздраженно пробормотал гитарист, а Пашка резко на него зашипел. О как, видимо, он таки тоже помнит недавнее происшествие… Но я решила их проигнорировать. Не впадать же в пространные объяснения, сплетенные изо лжи, ни к чему это, а рассказывать правду — не вариант. Слишком долго мы им лапшу на уши вешали, узнают — обидятся. Правда, червячок сомнения меня всё же неустанно по этому поводу точил, причем начиная с того самого момента, как парни извинились. Тогда я поддалась эмоциям и не смогла поступить по-взрослому, а сейчас еще больше впадала в детство, продолжая катиться по проторенной колее и даже не пытаясь выбраться. Впрочем, дети как раз куда более решительны, чем взрослые, и по чужим колеям не ходят, но это уже лирика. Со сцены возвратились работники, подключавшие аппаратуру, свет погас, и мы наконец вышли во тьму. — «Алый снег», — прошептало три мужских голоса название группы, взятое из первой нашей песни, являвшейся визитной карточкой — «Снежных роз». Зажегся один прожектор, осветив барабанную установку и Михаила, одетого в черные замшевые брюки с серебристыми клепками и такую же черную замшевую жилетку с серебристой вышивкой. На шее его красовалось сделанное рукодельной Машей украшение — кельтский трискель на черном ошейнике. Он ударил палочками по барабанам и грациозно встал. — Приветствую вас. Имя мне — Страх… Девушки зашлись в восторженных вздохах, а Михаил опустился на место. Щелкнул еще один прожектор и осветил стоявшего на правом краю сцены Антона. Одет он был в черные облегающие брюки с серебристой вышивкой по низу и боковому шву, а также широкую черную рубашку с огромными рукавами и отложным воротником, к которой напротив сердца был приколот белый цветок из тончайшего пластика, выглядевший совершенно как настоящий, но покрытый льдом. К слову, Антон без него на сцену не выходил — говорил, что это один из наших символов. Купил он его, когда мы только начинали выступать на институтских мероприятиях, принес на репетицию, но в тот день мы немного поругались (причем как раз из-за пресловутой любви, потому как он пытался на сторону Машки встать и доказать мне, как важно не проживать жизнь в одиночестве), так что мне цветок не показали, я даже о его существовании не знала, а вот на следующей репетиции мы помирились, и я самолично заметила в его сумке украшение, которое, как оказалось, он случайно увидел в магазине декора и решил, что оно отлично подойдет нашей группе. С тех пор он с ним не расставался, и «брошь», застежку к которой крепила рукодельная Мариша, на самом деле стала одним из наших негласных символов. Собственно, образ Антона был всегда, в том числе и этим вечером, строг и аккуратен, волосы гитариста были стянуты на затылке серебристой заколкой, на шее же красовался ошейник с древнетибетским символом просветления — Омом. «Демон» холодно посмотрел в зал и одарил публику манящей улыбкой. — Приветствую вас. Имя мне — Одиночество. И снова восторженные вздохи зрительниц да вспышки камер телефонов, и снова приветствие от демона — виртуозный экспромт на гитаре. Вспыхнул третий луч, и перед публикой во всей красе предстал Павел. На нем были матовые черные кожаные брюки с острыми вставками глянцевой кожи и пряжкой в виде молнии, украшенной стразами. Рубашка же его поражала воображение: на ней наш дизайнер Мария буквально отрывалась, и воплощение мечты в жизнь стоило Павлу немалых денег. Итак, черная рубашка из тонкого шелка шнуровалась на груди и оставляла довольно большой участок кожи открытой, поскольку шнуровка хоть и была, никогда не затягивалась. Воротник был асимметричным: правая часть длинная, до самой груди, и острая, а левая — стойка. С рукавами тоже творилась неразбериха: правый рукав был облегающий и узкий, украшенный на манжете серебристой вышивкой, как и воротник, а левый был очень широким, но состоял из полосок шелка, соединенных между собой то черным шифоном, то шнуровкой как на груди, заканчивалась же эта конструкция точно такой же облегающей манжетой с вышивкой, как и справа. В общем, сплошное буйство дизайнерской мысли, но Павлу нравилось, хотя, если честно, не знаю, что ему нравилось больше, сама рубашка или тот факт, что она отображала фантазии Мариши… Впрочем, поклонницам точно нравилось, так что никто против не был. Дополнял картину ошейник с кельтским трикветром. — Приветствую вас, — усмехнулся Павел, соблазнительно сверкая глазами, но с довольно жестким выражением лица. А как иначе — роль обязывает… — Имя мне — Боль! Он быстро забегал пальцами по клавишам, играя сложнейшую композицию, кои придумывал буквально пачками, а потому на каждом выступлении всегда исполнял нечто новое, и зрительницы в третий раз вооружились телефонами, одарив «фотомодель» восторженным звуковым сопровождением. Популярны мои мальчики, горжусь ими, ага. Ну а как не гордиться? Талантливые, умные, красивые… бывают идиотами, но лишь местами и временами, так что горжусь. Молодцы они, ничего не скажешь. А что скажешь, тем подавишься… Звуки величественной мрачной мелодии стихли, и парни наконец объявили мой выход. Зажегся последний софит, и я приблизилась к микрофону. — Приветствую вас в моем ледяном царстве, — прошелестел тихий безжизненный голос, — и предлагаю показать мне холод ваших душ. Я умножу его многократно, заставив воцариться здесь, ведь только снег может впитать вашу боль. И стать алым. Зрители подарили нам аплодисменты, и заиграла мелодия «Снежных роз»: мы всегда открывали концерт именно ею, но дальше каждый раз меняли «программу». Вот и сейчас, спев свою «визитку», мы сыграли новую (по меркам клуба) песню, одобренную на «военном совете» две недели назад, а затем вновь вернулись к известным нашим слушателям композициям. Через полчаса мы спели еще одну «новую» песню, кои мой неадекватный разум выдавал прямо-таки пачками, а затем продолжили пробежку по совсем еще не забытому «старому», и предпоследней песней вновь исполнили «новьё». Зал принял выступление на «ура», слушатели явно были довольны, и я, в принципе, тоже: если честно, каждый раз, выходя на сцену в образе Юки-онны, я чувствовала себя не простой московской студенткой, а ёкаем — японским духом, и не жила своими мелкими проблемками и радостями, а существовала своей болью, забирая боль наших слушателей и даря им холод. Холод и покой. Последней песней мы решили по традиции сыграть «Прощание». Заиграла несвойственная нам тягучая музыка, немного напоминавшая реквием, и самые преданные поклонницы, знавшие наши правила и обожавшие «Прощание», выудили из сумочек носовые платочки. Это не совсем песня, скорее, монолог чувств: в ней нет действий, кроме одного — прощания. Я пою ее от третьего лица, словно смотрю на собственные чувства со стороны и прощаюсь ими даже не с миром, а с самой собой. Текст очень сумбурный, и не все его понимают, как показали разговоры с нашими сокурсниками, однако те, кто понимает, достают носовые платки. Я бы и сама достала, если бы могла, ведь эту песню я написала, когда окончательно разочаровалась в жизни, в людях, и память услужливо вернула меня в совсем уж черное прошлое, чтобы я повторно пережила самое страшное для себя время. Только сдаваться не в моих правилах, так что я действительно всё это пережила, выстроив новую модель своего мира, вот только боль и шрамы остались. А потому песня эта вызывает у меня лишь слезы. — …И смотреть на закат, вместе с ним сгорая дотла. И мечтать о весне, и просить ее снова прийти. И забыть о мечте, и забыть о себе самом, Лишь бы только взлететь да махнуть на прощанье крылом Белым… Несколько девушек продолжало всхлипывать, а я допела песню и медленно подняла руки ладонями вверх. Те, кто плакал, повторили этот жест, как и многие другие, впрочем… — Я забираю вашу боль! — прошелестела я. — Теперь она навечно застынет в моем ледяном плену. Приходите к вьюге, если заболит сердце. И помните: вы не одиноки в вашей боли. Всегда где-то есть тот, у кого на душе похожий груз. Нужно лишь почувствовать его… Я всегда заканчивала концерт по-разному, но никогда не писала текст — слова шли от сердца. Вот и сейчас говорили не мысли, а чувства, возможно, именно поэтому зал снова подарил нам аплодисменты. Я опустила руки, свет стал медленно гаснуть. Шаг назад, еще один и еще — неспешно отступать от края сцены, словно уходя во тьму и прощаясь со светом, что наконец исчез, растворившись в небытии. Меня поглотила мгла. Михаил ударил по установке и прошептал: — Страх. Антон дернул струны гитары и пробормотал: — Одиночество. Павел быстро коснулся пальцами клавиш и печально улыбнулся. — Боль. В тот же миг свет над сценой погас, и «Алый снег» удалился за кулисы, но нас провожали бурными аплодисментами, которые не стихли даже после того, как мы покинули сцену. У нашей группы было правило: если нам хотели подарить цветы — находились такие, представьте себе, хоть и редко — их не нужно было отдавать в руки, напротив, надо было возложить их на сцену, как на могилу, однако сегодня нас мечтой флориста не одарили, но мы и не расстроились, цветочки живее будут. Или не будут, их ведь всё равно уже срезали… Я сидела в гримерке и смывала с лица «побелку» — такой макияж был необходим, чтобы казаться совсем уж бледной и безжизненной. Концерт прошел успешно, новые песни слушателям понравились, так что настроение у меня было просто прекрасное, для счастья ведь, на самом деле, необходимо не так уж много, просто нужно уметь замечать бытовые радости и те крохи везения, что порой судьба подбрасывает на твою дорогу, как скучающий горожанин — семечки голубям. И неважно, сколько за плечами мглы, как сильно она разъедает душу, если умеешь видеть вокруг отсветы чего-то хорошего, ведь тогда появляются силы идти вперед, возможно, к куда как большим радостям. А может, к беспросветному отчаянью… Мои размышления прервал стук в дверь. Кто бы это мог быть? Господин Бурундук после концертов заходил всегда к Антону, ибо тот являлся нашим лидером в коммерческих вопросах, хотя по легенде группы «демоны» были слугами Юки-онны, побежденными ею, но помилованными и решившими остаться вместе с ней. Ошейники олицетворяли служение ледяной госпоже и давали намек на характер каждого «демона», что всегда вызывало жаркие дебаты у девушек в институте. Но грим мои «слуги» смыть так быстро не могли, на них ведь его тоже много, пусть и меньше, чем на мне, а значит, пришел кто-то посторонний. Интересно, кто? В процессе размышлений я быстро вытирала мордаху от остатков крема, чтобы не показаться посетителю чудовищем с полосками на моське, и как только сие благое начинание было завершено, крикнула: — Заходите! Я-то, наивная, ожидала увидеть кого-нибудь из работников клуба — мало ли, что могло случиться? — однако в мою обитель ворвался, точнее, грациозно вплыл лучезарный и блистательный граф Владислав Батори с черным плащом на локте и огромным букетом белых лилий наперевес. Хотя почему «с букетом»? С букетищем! Кстати, а как он в служебные помещения пробрался? У нас тут с этим строго! Неужели взятка?! Впрочем, я бы не удивилась. Влад хоть и говорит, что устал от своего мира богатеев, деньгами расшвыривается направо и налево, вон, один букет чего стоит! Тем временем вышеозначенный букетоносец, сверкая мечтой Верника, подошел ко мне, встал на одно колено и протянул букет, склоняя голову. О, боги… Это так в Румынии принято или только у дворян? Я каждый раз ото всяких поклонов так теряюсь, что даже слова вымолвить не могу! И что делать? Оставалось лишь глупо улыбнуться и принять цветы, причем у меня возникло ощущение, что Владислав ограбил оранжерею, потому как я еле смогла их удержать, положив на локтевой сгиб. — Ты и впрямь своими песнями забираешь боль, — серьезно сказал он, не дав мне возможности собраться с мыслями и поблагодарить за букет. — Слушая их в записи, я чувствовал это, но вот так… Это чувство невозможно описать, это истинное наслаждение. — Спасибо, Влад, — ко мне наконец вернулся дар речи и сразу же захотелось поблагодарить друга, ведь он говорил искренне — он вообще никогда мне не врал, только увиливал от нежелательных вопросов. Так что я была благодарна, причем куда больше — за понимание моих песен, нежели за высокую оценку наших трудов или цветы. Поднявшись, я жестом предложила ему сделать то же самое — нечего пол протирать белыми брюками… О да, Владислав сегодня решил проявить солидарность и надел красивый белый костюм с наибелейшей же рубашкой, а карман украсил белым искусственным цветком. Он поднялся и нарушил романтическо-возвышенную идиллию банальным вопросом, сопровождаемым попытками оглядеться в крошечном закутке с огромным зеркалом и всё теми же обшарпанными стенами, что и в коридоре: — У тебя есть ваза? Да откуда тут такой роскоши взяться? Это ж не мои личные апартаменты, а всего лишь клубная гримерка! Я покачала головой, но он не расстроился. — Тогда я понесу цветы. Тебе будет тяжело. — А вот это очень кстати, — обрадовалась я, дожидаясь, когда он наденет пальто, чтобы сгрузить букет обратно на него. Вот купил такую тяжесть — пускай таскает… — Опять скажем твоим родителям, что это попытка некоего воздыхателя привлечь внимание? — хитрый прищур сообщил, что моя ложь касательно двух первых букетов его нисколько не смутила, напротив, дворянский отпрыск явно был «в теме» хобби своих сородичей и интриги отнюдь не ненавидел. — А что еще сказать? — пожала плечами я, накидывая куртку. — Совершенно нечего. Если они узнают про группу, мне конец, больше меня из дома кроме как в институт никуда не выпустят, а подвести ребят я не могу. Пусть уж лучше мама ворчит на тему: «Незачем принимать цветы у однокурсника, если не собираешься принять и его чувства». Отмазка: «Цветочки жалко!» — слабая, конечно, но лучше получить немного ворчания и порицания, нежели глобальный скандал. — Искренне не понимаю, отчего твои родители столь категорично настроены. Музыка — это прекрасно, к тому же, ты актриса, а значит, в любом случае будешь выходить на сцену, так отчего… — он запнулся и быстро поправился, сменив слово на более широко употребляемое: — почему же тебе нельзя выступать с собственными песнями? — То одному Тзинчу ведомо! — пафосно изрекла я, припомнив божество из «Вархаммера», отвечавшее за всезнание. — В принципе, отец вообще против сцены, так что и с моей будущей профессией до сих пор не смирился, но тут уж он поделать ничего не смог. Да и потом, профессия — она именно что «будущая», а песни я пою на сцене уже сейчас, чуешь разницу? — Однако ты принимаешь участие в отчетных спектаклях каждое полугодие, — блеснул знанием жизни нашего актерского факультета человек, учившийся на режиссерском. Подозрительно… — Разве твой отец не смирился с ними? — А я его на них не приглашаю, да и маму тоже, всё равно бы не пошли. Они, конечно, в курсе, замечают ведь, что я к мероприятию готовлюсь, но в подробности не вдаются, да я и не стремлюсь. Если эту тему поднять, отец опять сядет на своего любимого конька, начав рассказывать, что все артистки — сплошь проститутки, и на сцену пробиться можно только через постель, так что лучше с ним как можно реже о подобном говорить. А уж если он узнает, что я уже выступаю на сцене, его вообще Кондратий хватит, ведь это будет означать, что на мне пробу ставить негде. — Странные представления, — пробормотал Владислав, с легкостью державший тяжеленный букет. — Он всё еще надеется, что после окончания учебы я не получу работу и потому поступлю на литературный факультет. Готов даже лишние шесть лет меня на своей шее тащить, лишь бы не развратный мерзкий мир «богемы, светских львиц и прочих распутников». — Это… печально. — Ну, твое решение родители тоже вряд ли поддержали, разве нет? — Безусловно, однако они не сильно сопротивлялись. Его Сиятельство решило, что это может быть даже полезно, поскольку часть бизнеса связана с медиа-структурами. Впрочем, они позволили мне подобную вольность исключительно на том условии, что после окончания учебы на режиссерском факультете я поступлю на экономический. И я не против, ведь когда-нибудь клан перейдет ко мне, а значит, подобное образование будет необходимо. — А как же режиссура? Разве это не твоя мечта? — озадачилась я. — Построить небольшую карьеру на авторских фильмах — вот всё, чего я хочу. Показать мир таким, каким его вижу, не более. Я не мечтаю стать известным или снять популярное кино, всего лишь хочу, чтобы мой мир увидели, неважно, сто человек или тысяча. — Ты удивительно непритязательный, — тяжкий вздох и океан сочувствия. По его выражению лица понятно: он уже смирился с тем, что этот особый «мир» увидят совсем немногие, но как же это больно, сознавать, насколько все твои труды в итоге будут невостребованы… Однако если хоть один человек поймет его, это будет победа. — Обязательно посмотрю твои фильмы. Все, — улыбнулась я. — Надеюсь, они тебе понравятся, — как-то совсем уж тоскливо ответил Влад, и я решила сменить тему. Хватит грустить, в конце концов, отличный вечер же! — Кстати, а скажи-ка мне, о, доблестный опустошитель цветочных магазинов! Сколько тут цветов? — Их здесь шестьдесят шесть, — сверкнул оскалом, пардон, обворожительной улыбкой Влад, и я закатила глаза. Теперь ясно, почему у меня рука чуть не отвалилась! Говорить графу, что такие подарки слишком дороги, и надо было ограничиться несколькими хризантемами — гиблое, как Бермудский треугольник, дело, а потому я потащила его в коридор, чтобы встретиться с остальным коллективом «Алого снега». Парни, собравшиеся возле черного хода, были «на волне»: Антон мурлыкал какую-то мелодию, явно собственного сочинения, но в нашем стиле, Павлик увлечено постукивал пальцами по воздуху, словно играл на пианино, а Михаил отчаянно зевал. На концертах он всегда выкладывался так, что после не хватало сил уже абсолютно ни на что — домой бы дойти. Но парень был стойким — он доходил. Вроде. Ну, или не рассказывал о ночевке под ночным небом, хотя кто-кто, а весельчак Миха о таком бы точно не смолчал. Вывод: он таки всегда добирался до койки успешно! Кстати, а почему они не зашли за мной? Неужто моего верного Санчо Панса с лилиями вместо копья заприметили? Скорее всего, потому как стоило лишь нам объявиться в их поле зрения, как парни чуть ли не синхронно ухмыльнулись. Где мой тапок? Пару-тройку тараканов надо «зарейдить»… Что за хитрющие ухмылки с намеком?! Фанату нельзя цветы певице подарить? Ну да, переборщило Сиятельство, так то не от избытка чувств-с, а от избытка средств на карте! Влад же на мимическое представление этих оболтусов никак не прореагировал и просто вежливо с ними поздоровался, получив в ответ чуть более теплое и радушное приветствие. Парни ему «смерть образа неприступной Юки-онны» уже простили, а вот он всё еще недоверчиво к ним относился из-за обстоятельств знакомства — никак не мог простить им мои слезы. Заботливый, приятно… Но злопамятность — плохая черта характера! Впрочем, кто бы говорил, м-да. Хотя, если честно, у меня было ощущение, что эти гаврики всё же сумеют окончательно поладить, потому как мстительным Владислав совсем не казался, да и мои обормоты умели к себе располагать, особенно искренностью, а он это ценил. Плюс ко всему, им явно было наплевать на его деньги, и если бы не я, они точно оказались бы в числе людей, с которыми граф пытался, но никак не мог наладить контакт, ведь вся его группа разделилась на два лагеря — подхалимов и тех, кто не желал слишком много контактировать с богатеем (не знаю уж, боялись они чего или считали Влада мажором, а потому избегали его из принципа, но факт на лицо). Перекинувшись парой слов, ребята распахнули дверь, и на нас сразу обрушился холодный ветер вперемешку с дивными ароматами выхлопных газов и помойки, а точнее, мусорных баков, скрывавшихся в конце переулка. Однако это не помешало нескольким девчонкам, сбившись в кучку, ждать выхода мужской части «Алого снега» ближе к выходу на широкую улицу — увидев нас, они тут же кинулись навстречу, и Павлик затараторил на предельной скорости, обращаясь к Владу: — Подыграй нам, ты ледяной жених Юки-онны. Собственно, Владу и играть-то ничего не нужно было: вспомнил манеры, вспомнил отчий дом, и вот тебе моська лица ледянее, чем у духа снега. Я мысленно закатила глаза. Если честно, таким он мне совсем не нравился, вот совсем-совсем. Было здорово, когда он эмоции проявлял, а эта надменная чопорность… фу. Отталкивающее зрелище. Девушки быстро потырили автографы и сфотографировались с нами, не обделив вниманием и Его Манерное Сиятельство, причем я всё так же изображала Юки-онну, а парни — ледяных демонов-искусителей, и поклонницы, оставшись довольными, свалили в туман, а точнее, покинули подворотню, влившись в шумный водоворот ночной жизни. — Всё, дышите свободно, граждане, алкаша угостили «Диролом», — пробормотала я, по привычке заязвив весь мир, который так внезапно решил нас огорошить. Нет, порой такое случалось, так что совсем уж жуткой неожиданностью произошедшее не стало, но резко входить в образ — тот еще стресс, так что я наслаждалась отходняком от нервов, попутно добавляя неврозы окружающим. — Класс, Влад, ты прям прирожденный актер, — по традиции проигнорировав мой выпад, восхитился наивный Пашуня. — Даже я поверил, что ты ледышка, а я ведь сам актер и трюки наши не понаслышке знаю! Хорошо сыграл! Влад пожал плечами и на похвалу не отреагировал. Оно и понятно, хвалить-то не за что, он же ничего не играл — просто сделал моську обычным для румынского дворянства кирпичом, а вот рассказать об этом не мог, потому и партизанил потихоньку. Не дождавшись вербальной реакции графа, парни решили, что пора топать и начали с нами прощаться: им надо было бежать к автобусной остановке, располагавшейся неподалеку, а нам можно было спокойно шествовать домой пешком, благо, клуб от нашего дома располагался примерно на том же расстоянии, что и институт. — Еще раз спасибо за концерт, выступление было великолепным, — внезапно заявил Влад. Так, а когда это он успел их поблагодарить, и почему я не в курсе? — Ага, Павел нам передал, что ты когда к Катьке шел, с ним встретился. Спасибо за те слова, это было очень круто, я вообще удивился, что Пашка их дословно запомнил, — радостно улыбнулся Михаил. — У меня хорошая память! — надулся Павлик, который, кажется, закончил смывать грим раньше всех, а потому застукал Сиятельство по дороге ко мне. Ура, тайна раскрыта! — Да кто бы сомневался, о, великий актер сельских клубов! — расхохотался Мишка, обхватив друга за шею и потащив к выходу из переулка. — Ты мне до пенсии будешь тот утренник поминать?! — возмущался страдалец, взятый на буксир. — Подумаешь, Бабу-Ягу сыграл для школы, в которой мать преподает! И что? Сам бы и такое не сыграл! — Не спорю, не спорю, бабу, а тем более Ягу, мне не сыграть. — Ладно, до понедельника, — ехидно хихикая над перепалкой друзей, бросил нам самый мирный член «Алого снега» и побежал следом за препирающимися, но явно позитивно настроенными друзьями. Нам тоже надо было шевелить задними лапами, но Владислав отчего-то вдруг схватил меня за руку и, заглянув в глаза, тихо сказал: — Хотел спросить еще в здании, но не вышло. Скажи… Последняя песня. — Холод. Стало очень холодно, промозгло и сыро. Я не хотела, чтобы он спрашивал, ведь ответить попросту не могла. Но он спросил. — Как она родилась? Тишина. Липкий ветер скользил по коже отзвуками туманов, темнота билась о тусклый свет единственной лампы, притулившейся над входом. Я отвела взгляд. Вот только Владислав его перехватил, поймав меня за подбородок и буквально заставив смотреть ему в душу, выворачивая наизнанку свою. — Мне тогда было очень больно. Поругалась с дорогим моему сердцу человеком, впала в странное состояние, вспомнила прошлое и после написала ее. — Из-за кого тебе было больно? Какая чертовски провокационная постановка вопроса! А из-за кого, в самом деле? Из-за чего? Из-за настоящего или всё-таки из-за прошлого? — Влад, я… — нет, ответа он не получит, только как отказаться говорить, чтобы его не обидеть? — Из-за мужчины? — улыбнулся он с таким видом, будто всё на свете понимал. Да и ладно, пусть думает что хочет. — В какой-то мере, — обтекаемо ответила я, а он вдруг поднял свободную руку и погладил меня по голове как маленькую. Это еще что за фокусы?! — Отчего же ты так стесняешься этого? Мы ведь друзья. — Влад, я не… — Всё в порядке, — снова расплылся в улыбке он, только на этот раз глаза были какими-то непроницаемыми. — Можешь ничего не говорить. Забудь, что я спросил. Просто, когда ты пела, мне показалось… — Он нахмурился, а я молча ждала приговора. И дождалась: — Мне показалось, будто ты тогда и впрямь умерла. Вот только потом ожила. — Так и было, — усмехнулась я, не зная, радоваться тому, что он меня настолько хорошо понимает, или злиться на вновь оскалившие клыки воспоминания. — Но всё проходит, ты же знаешь, только боль остается. Вот и Байрон говорил, что даже в воспоминаниях счастье меркнет, но не боль. Сказал он это другими словами, но смысл был тот. — Да, я знаю эти строки, — кивнул Влад и процитировал их: — «Воспоминание о пережитом счастье — уже не счастье, воспоминание о пережитой боли — это всё еще боль». — Вот-вот, — хмыкнула я и уцепилась за возможность сменить тему: — Видишь, как хорошо много знать! Напомнил мне, склеротичной, цитату. — И не поспоришь, — рассмеялся он, но как-то печально. Его явно задело мое нежелание говорить о важных вещах, а обижать его отчего-то совсем не хотелось. Я вздохнула, потерла вмиг замерзшие ладони и, озираясь по сторонам как жертва маньяка, загнанная в тупиковую ветвь лабиринта, пробормотала: — Сложно это всё. — Я понимаю, — заявил Владислав, словно молотком меня по загривку огрев. Да что он несет?! — Я сама себя не понимаю, как может понять кто-то еще?! — приглушенный крик растворился в темноте переулка, и я, в пару шагов преодолев расстояние до стены, с силой пнула ни в чем неповинную серую хранительницу уюта. Черт, да почему у меня нервы так расшатались?! Совсем как тогда… Хотя нет, тогда было хуже. Но всё равно это ни в какие ворота не лезет! Совсем как больная себя веду, сколько можно психовать из-за ерунды! — В таком случае, быть может, ты поделишься со мной тем, что на сердце? — осторожно спросили откуда-то из-за спины, и я вздрогнула. Ну вот, злилась на него, злилась, и вдруг совсем позабыла, что он рядом. Нет, мне точно надо снова начинать пить таблетки… — Просто… как бы объяснить? — пробормотала я, чувствуя, как от мыслей о таблетках вся злость внезапно вытекает из сердца, будто гелий из пробитого вороной воздушного шара. И почему у меня настроение такое нестабильное? Хотя знаю почему, но как же, черт побери, это раздражает! — Просто расскажи мне, что чувствуешь, — посоветовал Влад со знанием дела. Вот ведь психолог доморощенный… Да и ладно, может, правда стоит высказаться? Всю жизнь молчу, если один раз с кем-то поделюсь своими мыслями, хуже-то уж точно не станет. А если вдруг собеседник окажется гадиной, а я — идиоткой, и он начнет из-за этого надо мной измываться, всегда можно совершить тактическое отступление — вернуться к поведению «ледяной принцессы» и не приближаться к врагу. Разве что на расстояние выстрела из огнемета… — Мне сложно разобраться со своими мыслями, чувствами. Я совсем себя не понимаю. Сложно это объяснить, даже не знаю, как сказать, но… А, ладно, слушай. Если что, расчехлю огнемет, — не обращая внимания на удивленную физиономию графа, я тяжко вздохнула и, подняв взгляд к терявшемуся где-то среди бесконечных крыш небу, начала рассказывать: — Спрашиваешь, что чувствую? Пустоту. И дело не только в том, что окружает, но и во мне самой. Внутри у меня пусто. Иногда кажется, что я как калейдоскоп: куча граней, которые складываются в различные узоры, только вот какого-то определенного «базового» узора, который можно было бы назвать истинным, нет. С незнакомцами я строго официальна, как с профессорами и знакомыми родителей, с родственниками и гостями — массовик-затейник, тамада, вечно на позитиве, со знакомыми — веселая, внимательная, доброжелательная личность, готовая прийти на помощь и поддержать, но не переживающая глубоко чужие проблемы, с друзьями — заводная, но ехидная, порой даже вредная любительница драматизма, которая готова веселиться ночь напролет, но при этом писать грустные песни и делиться ими, готова выслушивать и поддерживать, но при этом не любит показывать собственные слабые места, с мамой — нытик и сумасброд, стонущий из-за всякой ерунды, а не из-за чего-то важного, но любящий выслушивать ее жалобы и пытаться поднять настроение. Я со всеми разная, только порой кажется, что сама не знаю, где я настоящая. И дело не в том, что везде фальшивлю, наоборот! Я везде настоящая, только вот воедино кусочки мозаики не собираются. Иногда складывается ощущение, что мой характер зависит от того, с кем я в данный момент общаюсь, а когда остаюсь одна, теряюсь, потому что понятия не имею, какой мне теперь быть, что чувствовать. «Эмоциональный дисбаланс», как сказал тот умный дядечка в белом халате, который выписал успокоительные. Только каким замудренным словом это ни обзови, суть одна — пустота. Мне просто пусто, пусть данная фраза и покорежит слух любого лингвиста. Повисла тишина. Мне казалось, я слышу жужжание электричества, дарившего нам свет, и могу потрогать воздух, застывший вокруг холодным коконом. Странно, но легче мне не стало, пусть многие и говорят, будто выговариваться полезно. Наоборот, было как-то тошно и муторно, словно в загноившейся ране пальцем поковыряли. Я всё ждала хоть какой-то реакции Владислава, но тот упорно молчал, пристально на меня глядя, я же смотрела в небо, равно как и всё то время, что «изливала душу», или, точнее, пыталась научиться это делать. Вот только тишина всё сильнее давила на виски. Захотелось развернуться, выхватить меч и со всей силы ударить по зеркалу, отгородившему меня от звуков, вот только ни меча, ни зеркала не существовало. Были лишь пустой переулок, неразговорчивый мертвый свет и таинственная тьма, не желавшая выдавать свои секреты. А еще человек, который отчего-то не хотел подавать признаков жизни. Я собиралась было махнуть на всё рукой и просто пойти домой, гадая, насколько невежливо это будет по дворянской шкале, когда Влад вдруг отмер и очень тихо, будто опасаясь моей реакции, спросил: — Быть может, тебе на самом деле просто одиноко? Я вздрогнула, как от пощечины, и ошарашенно на него покосилась. — В каком смысле? — о, а это уже не голос, это шипение. На что он намекает?! — Знаю, у тебя есть друзья, однако… Прости мне эту вольность, однако осмелюсь предположить, что ты не можешь быть до конца искренней с ними, оттого и ощущаешь пустоту. Ты говорила, что ищешь понимания, но, оказывается, и впрямь сама себя не понимаешь. Только, думаю, дело не в том, что ты не понимаешь свои поступки — ты не можешь понять свои желания, чувства, собственную душу. — Я поёжилась, но не от холода или раздражения, а от ощущения правильности его слов. — Когда-то я столкнулся с похожей проблемой. Мечтал быть простым человеком из рассказов дедушки, однако обязан был соответствовать статусу наследника клана. Во мне боролись противоположности, и лишь слова дедушки помогли им примириться. «Свою сущность не изменить, мы те, кто мы есть, предопределенный фатум абсолютен. Неважно, осознаешь ты себя или нет, ты — это твои поступки, они всегда красноречивее слов. Можно мечтать, можно метаться, а можно просто жить, стараясь поступать так, как диктует совесть, и, возможно, тогда ты сумеешь обрести себя. Но, как бы то ни было, на смертном одре все мы остро осознаем свою суть, ведь жизнь пролетит перед глазами. И мы увидим со стороны, кем же мы были». Он замолчал, а я пыталась переварить услышанное, но мысли разбегались, не желая выстраиваться в стройные ряды, словно мечтали запутать меня еще больше. Владислав же, не дождавшись ответной реакции, всё так же осторожно продолжил: — Слова дедушки помогли мне понять, что ни принадлежность к клану, ни мое положение значения не имеют, а мечты о том, чтобы изменить себя — это пустое. И тогда я просто решил жить так, как хочу, не пытаясь подстроить поведение под некую «идеальную» модель. Это спасло меня. Уберегло от множества ошибок. А совсем недавно ты сказала нечто похожее, однако относящееся к бытовым ситуациям, а не сложным моральным дилеммам. Сказала, что нужно быть собой, а относиться к окружающим необходимо так, как хочешь, чтобы относились к тебе, и я осознал, насколько неправ был, применяя слова дедушки исключительно в сложных ситуациях и не задумываясь о менее значительных. Чтобы быть собой, не нужно находить определенный образ, нужно лишь поступать так, как подсказывает душа. А чувства… осмелюсь предположить, что ты теряешься не оттого, что их нет, а оттого, что привыкла жить по шаблону. Не показывая душу даже друзьям, точнее, показывая исключительно ее часть, ты обрекаешь себя на разделение собственного «я». Загоняешь себя в клетку стереотипов, как я когда-то. Возможно, стоит попытаться просто разрушить шаблоны? И, возможно, тебе больно не только оттого, что ты не чувствуешь себя, но и оттого, что тебе не с кем поделиться самой собой? Я застыла, словно каменное изваяние. Мысли, до этого разрозненные, путающиеся, вдруг выстроились в стройную цепочку. Вспомнились слова старой песни группы «Звери»: «И совсем проста игра в себя». Для меня они были верны. Куда проще сыграть самого себя, нежели быть им… «Быть, а не казаться» — древнее, но такое важное изречение, вот только для меня эти слова являлись лишь недостижимой мечтой. Яркой, манящей, абсолютно недоступной. Потому как настоящую меня никто не примет, а главное, потому как я уже и сама не знаю, что во мне на самом деле истинно. Но я мечтаю. Мечтаю когда-нибудь хоть ненадолго стать собой, прожить какой-то момент и разделить его с тем, кто поймет меня и примет. Да, именно «с кем-то», а не в одиночестве. Ведь только в глазах родного человека ты можешь на самом деле разглядеть себя. Подруга? Муж? Любовь всей жизни, которая меня отвергнет? Товарищ, который сумеет разглядеть меня за всеми ширмами? Неважно. И какой именно окажусь я сама тоже неважно. Значение имеет лишь одно — я уже много лет мечтаю найти себя и прожить хоть пару мгновений. Прожить, а не просуществовать. И, может быть, Владислав Батори, граф, взращенный золотой клеткой, прав? Возможно, он видит куда больше меня, куда дальше? Может, и правда не стоит ничего искать, а надо просто жить и по возможности стараться делать это в свое удовольствие, а не так, как диктует логика? Может, стоит иногда выпускать пар, как в понедельник, показывая друзьям, что меня могут ранить их шутки, а не язвить в ответ, как обычно, когда мы просто говорим друг другу: «Квиты», — и расходимся, чтобы на следующий день не вспоминать о произошедшем? Не знаю. Я всё так же ничего не знаю. Но, возможно, попробовать стоит, потому что, кажется, один простой совет из давних времен и правда работает: если выговориться, на душе становится легче, но только при условии, что в ответ ты услышишь искренние слова поддержки. Странно это всё. И грустно. Хочу домой… На глаза навернулись слезы, и я, наплевав на всё, выудила из кармана куртки носовой платок. Опять реву, ну и ладно. Хочется же! Пара слезинок скатилась по щекам, но ни истерики, ни продолжения слезопада не случилось. Я хлюпнула носом, вытерла лицо и смачно сморкнулась, наплевав на то, что у графа от подобного бескультурия мог случиться разрыв сердца, но, что странно, не случился. Он вообще спокойно относился к попранию манер окружающими: то ли считал, что плебеям манеры ни к чему, то ли просто на самом деле был к ним безразличен, причем уверена, что правильный вариант — второй. — Может, ты и прав, — наконец вздохнула я, понимая, что на этот раз сама слишком задержалась с ответом. Влад облегченно выдохнул и заметно расслабился. О, так его тоже напрягает отсутствие реакции на откровения? Ну, считай это моей священной местью! Сам меня сколько мурыжил, ирод? И не только сегодня! Вот так вот, будешь знать, как в молчанку с нервными девушками играть. Да, я опять колюсь иголками, и мне даже не стыдно. Ну, почти. — Надеюсь, дедушкин совет тебе поможет. — Не дедушкин, а твой. Его слов мне бы явно не хватило, чтобы мысли выстроить. — Только вот, если честно, продолжать этот разговор мне не хотелось: боялась, что Влад начнет копать глубже, и потому предложила: — Спасибо, это действительно хороший совет, только мне надо будет его «переварить» ночью. Пойдем домой? Владислав понимающе кивнул, букет белых лилий едва заметно всколыхнулся в блёклом искусственном свете, и мы направились прочь из переулка, оставляя позади изредка мигающую желтую лампочку, будто проваливаясь в черный кокон, но вскоре его разорвали на части яркие вспышки — резкий свет фонарей, окон, неоновых вывесок, и тусклый, почти незаметный свет звезд. Не знаю, о чем думал мой спутник, я же предавалась самокопанию, причем настолько активно, что не заметила девушку, поджидавшую нас на углу. Бледная, очень бледная, переминающаяся с ноги на ногу, она смотрела на Владислава огромными, полными мольбы серыми глазами, словно выцветшими, но поняла я это, только когда она приблизилась и спросила его: — Простите, мы не могли бы поговорить? Я учусь на том же факультете, только на третьем курсе. Пришла с подругами на концерт, а тут снова вы, вот и подумала… Честно говоря, я уйти хотела, но они настояли, чтобы я рискнула. — Я провожаю… — начал было проявлять галантность Влад, но я его перебила: — С тобой всего лишь хотят познакомиться, что ужасного, если ты найдешь еще одного друга в России? Не торопись, всё равно я планировала вон в тот магазин зайти, он же по пути домой. — Кивок на круглосуточный супермаркет, располагавшийся чуть в стороне от клуба, сразу за шоссе, по которому лениво проезжали редкие автомобили. Конечно, это была наглая ложь, но почему бы не помочь товарищу наладить личную жизнь? И неважно, что девушка — одна из наших поклонниц, причем из тех, кто недавно фотографировался и брал автографы, не сразу же он в нее втрескается, а потом можно будет и наш разрыв организовать, если вдруг что! Ой, как-то я себя вдруг Машей почувствовала, не к добру это, не к добру… — Ты уверена? — нахмурился Владислав. И к чему такая паника? Не сахарная, не растаю от одиночества. Оно слишком привычно. — Более чем. Удачной беседы! — Спасибо вам, — как-то слишком уж облегченно, будто провожая палача, решившего, что в пытках нет надобности, выдохнула девушка. Может, Влад ей очень сильно нравится? Кто знает. — Не за что, — отмахнулась я и поспешила к магазину. Надо пройти до следующего дома, перейти дорогу по «зебре» и дождаться Влада в магазине. Во сколько же мы домой вернемся? Короткий взгляд на часы. Опять время засекаю… Зачем? Оно всё равно бесконечно. В отличие от нас… Тротуар был неровным и вздутым, трещины разрывали его на серые острова, глядящие в пропасть полным обреченности взглядом. У бордюра пропасти дарили им редкие травинки, прорвавшиеся наружу из иного мира, полного жизни, а не серого бетонного плена. Выкрашенный попеременно в черный и белый цвет камень остался позади вместе с тусклой, почти потерявшей цвет в этом безликом мире травой. Шаг вперед. Визг колес. Грохот музыки. Внезапно яркий, насмешливый хохот фар. «Скажи, ты ведь знаешь, что такое смерть?» Рывок. Вперед, вперед, вперед, не сомневаться, не останавливаться! Боль. Острая боль в еще не зажившем колене, содранных ладонях, ребрах… Выдох. «Черта с два я сдохну, ты же знаешь, а, Кать? Ты знаешь, черт тебя побери. Всё знаешь. Поэтому знаешь, что я не собираюсь подыхать как дворовая шавка, забитая камнями на потеху детишкам!» Усмешка. Багровые капли на асфальте. Люблю этот цвет, такой живой, настоящий. Ненавижу его, такой мертвый, слишком быстро остывающий, болезненный. «Ты могла бы умереть. Могла бы. И обрести покой — вечный…» Далекий визг тормозов, едва различимые крики, шум в висках. «Но я же сказала, что не умру. И ни одна тварь меня не угробит. Я буду жить, обязательно буду, ведь это именно то, чего я хочу! И больше ничто не…» Я вздрогнула и перекатилась на спину. Кто-то тряс меня за плечо, и это прикосновение показалось самым мерзким, что могло существовать на свете. Хотелось заорать, вытащить нож, ударить эту гниду и… «Смерть — это просто набор символов. Красная кровь, резкая боль, чьи-то усмешки, чьи-то слезы. Ничего сложного. Ты ведь это знаешь». Тихо, Катя. Спокойно. Что случилось? Я подняла взгляд, и сознание нащупало единственный знакомый образ — силуэт Владислава Батори, бледного, с дрожащими губами, порывающегося приблизиться ко мне, но тут же себя одергивающего. А, значит, это был он? Плохо. Плохо, что так вышло. Но что случилось-то?.. Память наконец вышла из анабиоза, резко выдохнула, словно мечтая выплюнуть все недавние события, и показала мне последние картины. Переход дороги, выскочившую на огромной скорости из-за угла машину, тяжелый рок, вырывавшийся из недр салона, прыжок, отчаянный, изо всех сил… Я сумела вовремя заметить автомобиль, и хотя на мгновение растерялась, выпрыгнула буквально из-под колес. А затем упала на тротуар и второй раз за неделю получила травмы. К счастью, кажется, небольшие. А сколько времени прошло, я его не потеряла? Взгляд на часы. Ого, ничего себе! Прошло всего-ничего! И, кажется, Владислав начал меня трясти буквально сразу после моего падения. Как он так быстро сюда домчался? А хотя да, тренировки спецотрядов, мафия, киллеры, маньяки-садисты и прочая, прочая… Стоп, надо поскорее сказать ему, что я в норме. Вранье. Или нет? Кажется, уже нет. Эй, я ведь всё-таки выжила! «„Жизнь — игра, у тебя нет масти!” Знаешь ведь? Ты всё знаешь!» Да пошло оно всё к черту! Встряхнуться, зажмуриться, глубокий вдох — медленный вдох. Спокойно, Катерина, спокойно. Ты справишься. Что бы ни случилось… Блики перед глазами исчезли, в ушах перестали грохотать колокола, дыхание выровнялось. — Не волнуйся, Влад, я в порядке, — широкая улыбка и тихий смех. Он, стоявший на коленях, в мгновение ока оказался рядом и протянул руки, но тут же отдернул их. — Ты… Прости, ты так закричала, когда я до тебя дотронулся! Хотел понять, в сознании ли ты, но ты откатилась, и этот крик… О, Великий Прародитель, этот крик… Не помню никакого крика. С чего бы? Да и ладно. А вот у Влада явная паника. Еще и «прародителя» какого-то всуе поминает. — Наверное, это стресс, — выкрутилась я и взяла его за руки, усаживаясь прямо на асфальте. — Нет, тебе нельзя двигаться! Это… это… травмы! Переломы, смещение! Мозг… М-м… — Не волнуйся, будь у меня перелом позвоночника, я бы не сидела, — попытка убить панику, крепче сжимая ледяные ладони. — У меня даже ребра не сильно болят, так что мы снова отделались ушибами. — Снова, — пробормотал Владислав, и внезапно его взгляд изменился. Заледенел. Ужас, отчаяние, надежда — всё осталось в прошлом. Теперь в глубине черных омутов горела только жажда крови. И я резко схватила его за шею, притянула к себе, уткнулась лбом в его лоб — просто чтобы не дать этому пламени его сожрать. — Не думаю, что это были твои недоброжелатели. Как бы они узнали, что мы будем здесь именно сейчас, и что я перейду дорогу одна, а не с тобой, способным меня запросто спасти? Да и ты музыку слышал? Сомневаюсь, что коварные ассасины врубают на миссии рок. — Маскировка. Это могла быть маскировка, чтобы меня запутать. А одна… Ты бы не была одна, если бы не… Он резко вскочил и огляделся. Немногочисленные прохожие стояли по обеим сторонам от нас и с интересом взирали на происходившее, некоторые даже снимали видео на телефоны. Кажется, скоро мы обретем свою «минуту славы» на Ютубе… Хорошо, что мои родители подобными сайтами не интересуются. Впрочем, это сейчас было наименьшей из проблем: девушка, попросившая Влада о беседе, стояла неподалеку, прижимая руки к губам и отчаянно дрожа. Она явно была в ужасе, и это не было притворством, от нее страхом пахло за версту. А у страха свой, особый запах, который ни с чем не спутаешь. Даже не перебитый вонью мочи и криками, он давит на легкие, точно давая понять, кто может стать жертвой. Охотиться на поддавшихся панике ведь всегда проще, чем нападать на кого-то, сражающегося с собственным ужасом. — Кто тебя послал? — чей это голос? Это не Владислав Батори, милый парень, прячущийся в раковину холодности и надменности. Это даже не Его Сиятельство, скрывающее за маской чуткую, ранимую натуру, способную как паниковать, так и искренне смеяться. Это оголенная ненависть. Я резко встала. Ребра заныли, колени буквально взорвались острой болью, в голове загудело. Да пошло оно всё! Я рванулась к Владиславу и схватила его за руку чуть выше локтя. Вот только он не обратил на это внимания. — Я спрашиваю, кто тебя послал. Девушка вжалась в стену, отчаянно замотала головой, а затем забормотала: — Не понимаю, о чем ты? Куда «послал»? Кто? Я просто хотела с тобой поболтать… — Эта машина. Она здесь не случайно. С кем ты работаешь? — Ра… работаю? — она заикнулась и хотела было попятиться, но врезалась пяткой в стену и задрожала еще сильнее, а Влад наступал на нее, источая жгучую ненависть и ледяную ярость. Мне показалось, будто сам воздух дрожит, становится темнее, обволакивает его поминальной пеленой… Тихо, Катя. Не время для галлюцинаций. Держи его. — Мы не знаем, участвовала ли она в этом, а доказательств нет. Хочешь ее линчевать? Влад замер. Казалось, мой вопрос застал его врасплох, но он тут же прошипел: — Она простой человек, но не факт, что ее не могли купить, запугать, заставить. Гибель моего друга будет стоить жизни любому. «Скажи, ты ведь знаешь, что такое смерть». Я вздрогнула. Владислав Батори знал. Точно знал. И это наконец стало очевидно. — Ты… ты… — девушка вдруг застыла на мгновение, а затем закричала на всю улицу: — Да вы больные! Секунда, и она уже мчалась прочь, размазывая слезы по щекам, а я изо всех сил держала Влада за руку, не позволяя ему последовать за ней. Впрочем, если бы он захотел, то с легкостью отшвырнул бы меня, но на это он был не способен. И не из-за манер, а потому что друзьям он боли никогда не причинит. Разве что случайно. В это я тоже наконец поверила — всем сердцем, а не обрывками шепота интуиции. — Успокойся, если она с заговорщиками, мы из нее ничего не вытрясем, разве что пытками, а на такое я не согласна. Так что отпусти. Мы не знаем, были эти ситуации случайностями или спланированными акциями, потому просто будем еще более бдительны. — Если узнаю, что это они… — Тогда и устроишь им ад на земле. А пока успокойся, ты мне нужен в адекватном состоянии, нам еще идти домой, а мне к тому же потом оправдываться за вторые порванные брюки. Влад наконец отпустил взглядом быстро удаляющуюся фигуру и посмотрел на меня. Его глаза снова изменились. В них застыла боль. — Не нужно. Позволь мне купить тебе брюки и… — Даже не думай! — а вот это уже шипение. И кто там говорил о спокойствии? — Куплю на свои сбережения, у меня есть деньги. — Но это может быть из-за меня. — А может и не быть. — И всё же если бы я был рядом, ты точно не пострадала бы! — Ты бы вынес меня из-под машины на ручках, как принцессочку? Да ты бы меня снова вытолкнул, и тогда рваные брюки точно стали бы твоей виной, а не моей, — усмешка. Так проще, ведь если смеешься, когда хочется биться головой о стену, стены остаются целее. — Но ведь… — он явно растерялся. Отлично! Берем быка за рога! — Травма брюк — роковая неизбежность. Плюнь и забудь. Это всё материальная глупость. — А твои раны — нет! — взвился Влад. Вот холерик. Или паникер? — Ерунда. Меня физическая боль не пугает. Помажу заживляющей мазью и через неделю буду как новенькая. — Тебе это безразлично, однако я не имею права оставить подобное без внимания! Дозволь хотя бы… — Влад, Влад, ты опять перешел на старую форму речи! — я аж руками замахала, и это подействовало — он смутился. Но тут же взял себя в руки и, подхватив меня под руку, заявил: — Не отпущу от себя до дома. Также зайдем в аптеку, купим всё необходимое. Заплачу я. Последнюю фразу он таким тоном выдал, что стало ясно: любая попытка бунта обречена на подавление и подарок в виде ссылки в Сибирь. Ну и ладно, эти лекарства не настолько дорого стоят, чтобы из-за них переживать. А вот из-за чего стоило волноваться, так это брюки графа: он порядком запылился, пока ползал на коленях вокруг моей бренной тушки. Был беленький, стал серенький… Так, стоп! Насчет белого! — А где цветы? — пробормотала я, ковыляя за своим временным костылем. — Что? — он не тормоз, просто любит остановки. — Цветы. Лилии, которые ты мне подарил. — О… Прости, я их, кажется, уронил. Когда увидел, что ты… эта машина… Я кинулся к тебе, хотя понимал, что ты справишься и сама. Видел начало твоего прыжка. О цветах совсем забыл. — Жалко их, — пробормотала я, но не стала оглядываться. Прошлое должно оставаться в прошлом, ведь каждую минуту мы начинаем писать новую страницу своей жизни. — Я куплю тебе еще один букет и… — Не надо, — кажется, перебивать дворян войдет у меня в привычку. — Тот букет был дорог причиной, по которой его купили. Копию не создать. Но есть и плюс: мама ругаться не будет. — Прости. — Не говори ерунды. Не за что прощать. — Есть. Без меня твоя жизнь была бы много спокойнее. — Возможно. Но я не против этих встрясок, раз у меня есть возможность петь свои песни тому, кто их слышит. Повисла тишина. Владислав смотрел вперед, медленно шагая по тротуару, а мимо проплывали лица редких прохожих, стоявших поодаль во время аварии и скандала. Люди не любят вмешиваться в чужую жизнь, если это сулит хоть малейшие проблемы их собственной, но с отчаянным наслаждением разрывают тебя на части, когда им это ничем не грозит, особенно в интернете, где шансы получить ответный удар стремятся к нулю. Жизнь — гадкая штука, правда, Владислав? Уверена, ты со мной согласишься. И люди — гадкие существа. Но мы всё равно хотим жить и искать в толпе тех, кто не воняет падалью. Почему? Потому что мы непроходимые оптимисты или абсолютные идиоты? А может, потому что нам просто необходима вера в чудо, чтобы не задохнуться?..