«Снежные розы»

— Я их уничтожу! — У нас нет доказательств, Владислав. — Плевать! В этот раз они перешли все границы! Пострадали невинные люди, мои друзья чуть не погибли… она чуть не погибла. — Она. В этом всё дело, не так ли? — Не знаю. Я ничего уже не знаю… кроме одного. Я хочу ей верить. И верю. Боюсь, отчаянно боюсь, но всё же не могу сделать шаг назад — это уничтожит меня. Я верю ей. И хочу рассказать… — Не смей. Ты не имеешь права разглашать тайну, мы обсуждали это перед твоим отъездом. — Но ты говорил, что если я полюблю, и мои чувства будут взаимны, можно будет признаться! — А данное условие достигнуто? — Нет, она не… Я… Я запутался, окончательно запутался, но всё же… отчего я не могу поделиться тайной с другом? Она поймет, примет, я уверен! — Никогда нельзя быть уверенным в ком-либо, кроме себя. К сожалению, даже самый дорогой на свете человек может не понять тебя. Ты знаешь, сто двадцать четыре года назад, ради прапрапрабабушки Екатерины я готов был на всё, даже оставить клан, отказаться от титула, передав бремя правления побочной ветви, но она отказалась. Считала, что стабильность клана и нашего мира должны стоять выше наших желаний. Это было ее окончательное решение, и она отказалась его менять, даже несмотря на узы, что сблизили нас до предела — несмотря на Связь. Она была для меня всем миром, но, как оказалось, для нее мир был важнее меня. И я принял ее решение, ведь иного она принять бы не смогла. Как не смогла стать одной из нас, поскольку слишком любила людей… Однако дело не в этом. Дело в различных приоритетах. Понимаешь, Владислав? Она приняла правду обо мне, приняла мою любовь, однако не смогла принять мое желание быть с нею любой ценой. Самые близкие и дорогие порой рушат наши жизни ради чего-то более важного, по их мнению. Что, если для Екатерины тоже найдется нечто важнее сохранения нашей тайны? Риск — благородное дело, однако далеко не всегда. Необходимо знать ему цену и рисковать исключительно в моменты, когда цель куда важнее возможных последствий. Я верю: твое счастье куда важнее риска раскрыть людям нашу тайну, ведь подобную историю всё же не так уж сложно замять, однако инцидент поднимет волнения в обоих мирах, и виновного в утечке информации накажут, а значит, мы просто обязаны избегать этого, пока не возникнет необходимость рискнуть. Любовь — это истинное счастье, даже если в финале всё падает в бездну, а потому я поддержу тебя, найди ты ее. Но ради дружбы… Прости, Владислав, однако я запрещаю тебе раскрывать секрет. Прости. Я не желал этого говорить, однако твой пыл… — Я понял. — Прости?.. Ты перебил меня? — Прошу простить, это было неучтиво с моей стороны, подобного больше не повторится. Однако я действительно всё понял, дедушка. Я ничего ей не скажу. Но прошу прислать нашего лучшего Ищейку. Он обязан найти доказательства. Пусть я не могу открыть ей правду, в моей власти попытаться уберечь ее от нашего мира. Пусть будет как можно дальше от него. — Что ж, я прощаю твою дерзость, однако начинаю задумываться о том, как сильно эта девушка на тебя влияет. И не все изменения идут на пользу… А впрочем, легкий бунт нормален в твоем возрасте. Осознание необходимости придерживаться этикета придет позже. Что ж, пока Ищейка будет работать, береги внучку Софьи. — Я уничтожу любого, кто попытается забрать ее у меня, дедушка. — Ох, никогда не любил этот тон. Слишком напоминает Ее Сиятельство. — Я ее сын. И этого не изменить. — Что ж, к добру или к худу, так оно и есть… Только не убивай в толпе, иначе придется обработать всех свидетелей, ты же помнишь? А никогда не знаешь, как разум отреагирует на слишком сильный гипноз. — Не стоит угрожать Кате, дедушка. Я ничего не сделаю при ней, я тебя понял. — Хорошо, очень хорошо. Надеюсь, ты действительно понял…

***

«Скажи, ты умеешь жалеть? Ах да, улыбка в ответ!» На бежевых стенах безразличия мы вылетим в распахнутое настежь окно, запутаемся в ветвях обреченности и рухнем к далеким облакам отвращения. Скованные белым потолком смеха, ухватимся за наточенный привкус ярости, замахнемся истерикой предательства, искалечим опьянение злобой. Мы пролетим над паркетным морем растерзанной реальности, слушая крики оголтелых чаек, что ринулись со скалы мнимого величия в пропасть страха. Смоем волнами алых стягов всё сущее, пробьем удушливую жару биением сердца, что верит в пустоту. «Никогде, Никогда». Мы просто падшие ангелы, мы просто вознесшиеся демоны, мы просто блики на реальности, миг, который никогда не повторится и радостно забудется в вечности. Кап, кап, кап. Алое море стягов, вспышек фейерверков, рваного пульса дождя. Кто мы? Зачем мы? Почему мы? Бежевым преградам всё равно. И синему небу, что недостижимо. И этим деревянным доскам, что удерживают стяги на плаву. Лишь затхлому запаху страха есть дело до революции. Моча, кровь, боль — всё это одинаково, когда пропитано страхом. Мы презираем эту вонь, ведь ею пропахло всё вокруг, и остается лишь смеяться над криками чаек, да лететь вниз… Мы пали. Нас столкнули со скалы в бездну, и мы, раскинув прозрачные крылья одиночества, пали вниз, в пустоту. Она поглотила нас. Мы поглотили ее. Прозрачные слезы напитались чернотой бездны. И мы падаем, падаем, падаем… вечно. «Скажи, ты умеешь жалеть? Ах, да, улыбка в ответ. А душа твоя может болеть? Ах, да, у тебя ее нет»…

***

Этой ночью меня снова преследовали кошмары, а нервы окончательно расшатались, так что во вторник утром я сорвалась на отца, а во время небольшого скандала чуть не запустила в него кружкой с горячим чаем. И стыдно мне совершенно не было — это пришло потом, когда за ним захлопнулась дверь. А мама сказала, что мне необходимо записаться к врачу. Ну конечно, ей ли не знать эти симптомы? Но она была права, мне пора было что-то делать, и потому я решила в ближайшие дни наведаться в психдиспансер, даже если ради этого придется пропустить занятия. Влад был хмурым и как-то подозрительно косился на меня всю дорогу до института, так что в диалог мы не вступали, хотя у меня постоянно возникало ощущение, будто он хочет что-то сказать. В любом случае, раз он молчал, значит, у меня не было причин расспрашивать: захочет — расскажет всё без подталкивания. Мы свернули к институту, и вдруг я заметила впереди Машу. Вот только она была не одна: Кирилл, Матвей и Роман, главная проблема нашего курса, шли рядом и громко хохотали, постоянно пытаясь облапать Марию. Та отбрасывала их руки и явно огрызалась, но на бег пока не переходила. Я хотела было ее окликнуть, как вдруг она со всей силы толкнула Кирилла, а в следующую секунду ее уже волокли в подворотню. Мир начал расплываться. Я припустила вперед, судорожно втягивая воздух через плотно сжатые зубы, надеясь, что успею. И я успела. Машу вжимали в стену, глумливо хихикая и отвешивая сальные шуточки. Она пыталась вырваться, но почему-то не кричала — видимо, надеялась, что сумеет вразумить их. Вот только все трое были пьяны, несмотря на раннее утро, что порой с ними случалось, пусть и крайне редко, а потому отпускать добычу они явно не собирались. Я потянулась было за телефоном, чтобы вызвать полицию, как вдруг Кирилл прижал Машу к стене всем телом и запустил руку ей под юбку. Хрупкое тело, вжимающееся в грязный серый кирпич. Мятая серая ткань, поднимающаяся всё выше. Глумливая ухмылка и смуглая рука, скользящая по бледной коже. Крик. Резко оборвавшийся, перепуганный, пытающийся позвать на помощь. Ей заткнули рот ладонью. — Эй, но ты ведь любишь развлекаться с парнями, у тебя вечно то один, то другой, чем мы хуже? Давай развлечемся! Ты ведь этого хочешь, шалава? «Хочешь». «Ты ведь этого хочешь». «Ты сама напросилась». Сдохни, тварь! Холодная рукоять в руке, алые сполохи перед глазами… Алый? Алый. Дождь падал на асфальт, но так далеко… Пронзительный крик. Маша вырвалась и отскочила, а Влад, словно в замедленной съемке, наносил мощные удары всем троим нападающим сразу. Выбитый зуб окрашивал асфальт в багрянец. Мир колыхался и дрожал, мысли путались, я упала на колени рядом с Кириллом, который уже не мог подняться. Он что-то сказал, кажется, матерился. А потом снова: «Она сама этого хотела! Какого хрена, ты, ублюдок? Она сама напросилась!» Алый мир. Алый, алый, алый!!! Дыхание сбивалось, перед глазами плясали блики, картинка путалась. Светлые волосы в карминовом блеске, полный ужаса взгляд, сияющий в солнечном свете распахнутого окна металл… «Сдохни, тварь». Нет, нет, нет, этого нет! Давно нет, не может быть! Это всё фикция, фальшь, грязная картинка на запыленном калейдоскопе! Смотри, Катя! Смотри на реальность! Да, вот так… Что тут у нас? Волосы черные, а не светлые, и лежит он на земле, а ран пока нет… Пока. Но это мы исправим! Замах, высокий, сочный, искристый!.. Да что же ты делаешь?! Успокойся, дура! Давай, дыши — да, вот так… Боль пронзила запястье, я резко дернулась, но та лишь усилилась. Судорожный вдох, нож выпал из руки. Картинка прояснилась. Кирилл лежал прямо передо мной без сознания, нож валялся рядом с его лицом, и как не оставил ран при падении, оставалось загадкой. Кто-то держал мою руку. Я дернулась, пытаясь вывернуться из захвата, тут же перехватив нож левой рукой, но знакомый голос успокаивающим потоком ворвался в окружавший вакуум: «Тише, Катя, успокойся, всё уже в порядке, держись». «Держись»? От чего? От чего держаться?! Эти ублюдки пытались… пытались… Я резко дернулась, нож прорезал воздух, полоснув по месту, где только что были чужие пальцы. Мое запястье мгновенно отпустили, и я отпрыгнула назад. Дыхание перехватило. Влад. На корточках рядом с потерявшим сознание Кириллом сидел Влад и что-то говорил, что-то успокаивающее… Нет. Не может быть. Это он? Как он здесь?.. Шаг назад. Судорожный вдох. Слюна вязким комком прокатилась по горлу. Черт. Черт, черт, черт! Он вырубил нападавших и перехватил мою руку, когда я попыталась ударить Кирилла! Черт… Нет-нет-нет, так не должно быть! Не должно! Ты не можешь всё разрушить, слышишь, Катя?! «Но ты ведь так хочешь, чтобы его кишки оказались вон на том фонарном столбе, правда?» Я тряхнула головой и со всей силы надавила на виски. Боль раскаленными спицами пронзила разум, и сознание прояснилось. Спокойно. Спокойно, слышишь? Они того не стоят. Ты сможешь уничтожить их иначе. Сможешь. Надо просто пойти по Сладкой Дорожке средь болот и сделать так, чтобы подношение ведьме пошло следом… — Катя, успокойся, всё уже… — Прости, Влад. Всё в порядке, — голос ровный, тихий, безэмоциональный. Словно чужой. — Маша, как ты? — Я… Я… Да что происходит?! Почему ты с ножом?! — Извини, я всегда его ношу, для самообороны. Просто очень испугалась за тебя, вот и переклинило. Я правда очень перепугалась, прости. Как ты? — Уже… Уже ничего. — Она прижимала руки к груди, стоя поодаль, и пыталась вжаться в стену — снова. Я подняла непонятно когда вновь выпавшее из руки флик-лезвие, сложила, убрала в карман брюк, где всегда его хранила, подхватила сумку, закинула ее на плечо и подошла к подруге. Та попятилась, скользя мятым изящным костюмом по грязной кирпичной кладке. О, конечно, как же там было?.. Ах, да! «Надо улыбаться, чтоб живым казаться!» Улыбаться, как героини мыльной оперы — добрые, мягкие, нежные, всепонимающие. Губы растянула улыбка, в глазах застыли слезы. — Машунь, я так за тебя перепугалась… Ты точно в порядке? Эти гады тебя не тронули? Не обидели? Не ранили? Она остановилась и недоверчиво на меня посмотрела. У меня задрожали губы. Руки потянулись к ней, осторожно, несмело, будто спрашивая разрешения, и в полных отчаяния глазах моей подруги появились слезы. А в следующую секунду она бросилась мне на шею, рыдая и осыпая проклятиями тварей, которые не стоили ее слез. Я обнимала Машу, гладила по волосам, шептала что-то успокаивающее и следила краем глаза за тем, как Влад стаскивает уродов к стене, приводит пощечиной в себя, а затем пытается втолковать им, что любая попытка напасть на его друзей закончится так же. Какая глупость. Неужели он и правда думает, что это подействует? Кирилл начал было говорить, что подаст в суд, но мощный удар в солнечное сплетение заставил его задохнуться. Я усмехнулась. Оказывается, Владислав всё же умел убеждать… — Кать, пойдем отсюда, прошу тебя! — простонала Мария, и мне пришлось, стиснув зубы, оторваться от прекрасного зрелища. Мерзкого зрелища. От вони страха… Кирилл как раз выплевывал на асфальт свой завтрак вместе с алкоголем, открывшим его истинное лицо. Жаль, не удастся досмотреть спектакль до конца… С трудом заставив себя отвернуться, я вывела Машу из переулка, мимо которого проходили люди, старательно делавшие вид, будто ничего не замечают, хотя пара подростков успела сделать фото. Твари мелкие… Я рванулась к ним и, схватив обладателя телефона за ухо, процедила: — Быстро удалил фото, или твое ухо окажется в мусорке. — Да ты не имеешь!.. — начал было он, но боль от мгновенно вывернутого уха заставила его пронзительно заорать. Люди вокруг начали переходить на другую сторону улицы так стремительно, словно от этого зависела их жизнь. — Я в суд подам! — заорал второй подросток. — И нарвешься на ответный иск за вмешательство в частную жизнь, — усмехнулась я, а затем, достав из кармана нож, многозначительно прошептала: — Если доживешь. Испуганный визг владельца телефона, смотревшего мне прямо в глаза, сказал о многом. Почему-то играть убийц и прочих социально опасных личностей у меня всегда получалось лучше всего… пожалуй, это были единственные роли, которые я по-настоящему проживала. Снимок был стерт из памяти мобильного, виновные отпущены, а я напоследок бросила им вслед: — «Какая глупость. Люди так боятся острых предметов, что просто смешно». Кривая ухмылка, и внезапный тихий смешок за моей спиной. Процитировать слова моей героини из пьесы, что наш курс ставил в прошлом году — неплохой способ успокоить Марию, которая наверняка испугалась очередной моей вспышки… Хорошо, что мозги у меня снова заработали, иначе она бы уже не смогла меня принять. Люди ведь всегда боятся того, чего не понимают, потому носить маски — идеальный способ жить в обществе, не становясь изгоем. Мой калейдоскоп умеет вовремя поворачиваться, и это хорошо… — Дай обниму, — улыбнулась я подруге одними губами, и та снова прижалась ко мне, всхлипнув. Так мы и стояли, не слушая стоны в переулке, не обращая внимания на изредка проходивших мимо прохожих, не замечая ветра, путавшегося в волосах… Как же всё это мерзко. Подбадриваю ее. — К черту всё, хочу уйти… Улыбаюсь ей. — К черту всё. Хочу исчезнуть. Обнимаю ее. — К черту всё! Не трогай меня! Мне больно! Да сколько можно?! — Спасибо, если бы не ты… Мне было так страшно, так страшно… А, точно. Ей тоже страшно. Какая же я эгоистка… Слышишь, ты? Так нельзя! Нельзя… «Люди — куклы. Они всегда в итоге ломаются». Я закрыла глаза и с силой вытолкнула из легких прогнивший воздух. Пора начинать сначала. Стираем всё, что было, стираем… Вот так. Правильно. Спокойно. Пора начинать новый лист. Владислав появился тихо, медленно, словно пантера, мягко перебиравшая мощными лапами по асфальту. Кто он? Убийца. Это несомненно. Кто он? Богач. Это не имеет значения. Но не имеет ли? А может, я просто пряталась от реальности?.. Кто он? Настоящий или фальшивка? А я вообще когда-нибудь сложу эту головоломку? Не знаю. Ничего уже не знаю… да и хочу ли знать? — Спасибо! Спасибо, Влад. — Маша отцепилась от меня и поймала ладони графа, глядя на него полными слез глазами. — Спасибо, если бы не ты… если бы не вы!.. — Не стоит благодарности. Любой… — он скользнул взглядом по всё еще сторонившимся нас прохожим и поморщился. — Любой должен был так поступить. А тебе следует отныне носить с собой средства обороны. Катя поступает верно, однако нож требует умелого обращения, потому газовый баллончик, полагаю, станет оптимальным вариантом. — Да, ты прав. Обязательно куплю! И ножик тоже, на всякий случай… Мало ли… Она отпустила его ладони, словно не помнила, что уже месяц как пытается покорить этот бастион, и даже не заметила, что наконец-то сработал сценарий «рыцарь спасает принцессу». Вот только, уверена, это сейчас было для нее совершенно не важно. И даже не знаю, будет ли важно когда-либо вновь… И правильно. Так должно быть. Ведь сломанным куклам не нужны краски, особенно бежевых смазанных пятен неопределенности. Только темнота пустоты… А может, и нет. А может, сломанная кукла здесь лишь одна. Хочу в это верить. Очень хочу. Хотя какой-то части на это плевать… ей всегда на всё плевать. Эй, слышишь? Тебе ведь на всё плевать, правда? «Алый дождь прекрасен». Черт. Почва резко начала уходить из-под ног, я качнулась, но тут же была подхвачена Машей. — Катя, у тебя кровь из носа! — Прости, бывает, — пробормотала я и мазнула пальцами по верхней губе. Красные разводы. Пф-ф… Ну вот, хотела укокошить пьяного бандита, а в итоге кровь тут только моя! Разве не иронично? Я рассмеялась. Хотелось плакать, но в то же время в душе буйным цветом расцветало веселье. Впрочем, нет, не веселье. Наркотический смех безудержно вырывающегося из легких кислорода, не более. Но, черт побери, до чего же смешно! «Я вся такая страшная, буу, бойтесь меня!» — и на тебе, истекаю кровью из-за банально скакнувшего давления! Причем скачет оно, исключительно когда опасность для меня не слишком сильна или сразу после того, как та отступит, но в экстренной ситуации даже не думает дергаться! Заботится обо мне и мой сохранности? Вряд ли. Ну что ж такое-то, а? Хах… — Кать, ты в порядке? — Маша взяла меня за руку, и я вдруг резко замолчала. Стало как-то дико неудобно, грустно и обидно. Она такое пережила, а я тут истерику устраиваю… Сволочь последняя! По щекам скатились тяжелые капли. Я резко обняла подругу, вжалась лбом в ее плечо и прошептала: — Прости, Машунь. Я так перепугалась… Ты в порядке? — Да, Кать, да. В порядке, — меня погладили по спине и хлюпнули носом. — Только… домой хочу. — Конечно! Мы тебя проводим. Никакого института сегодня, пошло всё к черту! — Да… Ох, Линявский ругаться будет, что мы у него уже две лекции пропустили. — Да пошел он! — ненависть всколыхнулась пунцовым маревом. — Мы чуть не сгорели, а сегодня и вовсе… Мы имеем право прийти в себя, в конце-то концов! — Безусловно, — вмешался Владислав, стоявший неподалеку и сверливший меня тяжелым, полным беспросветной тоски взглядом. — Нам всем стоило отдохнуть подольше, один день не мог залечить столь глубокие раны. Мария, прошу, покажи дорогу, мы проводим тебя домой. Там будут люди, способные помочь? — Нет, вроде… — растерялась Маша и тут же запаниковала. Я схватила ее за руку и улыбнулась. — Не волнуйся. Я не уйду, не оставлю тебя одну. Она сразу выдохнула, с таким облегчением, словно я перекрасила ее мир в светлые тона. Как же просто порой сделать человека счастливее… и как сложно сделать его счастливым. Взять подругу за руку, крепко, но несильно сжать ее дрожащие пальцы, выудить из кармана платок и протянуть его ей. Улыбнуться, глядя, как она размазывает по щекам тушь, ворча, что эта румынская косметика дико нестойкая, и черта с два она ее еще раз купит. Так просто… словно в ином измерении, на Луне, отказывающейся тянуть тебя вниз. Маша ворчала всю дорогу, я подшучивала над ее «новенькими очками панды», а Владислав шел чуть позади, прекрасно понимая, что нас сейчас лучше оставить в покое. Небо, тротуары, подъезд с обшарпанными стенами, выкрашенными в бледно-зеленый, мутный, болотный цвет, совсем неживой, даже отдаленно не напоминающий глубокую гниль зелени чешуйчатых спин морских чудищ, ожидающих возрождения Великого Ктулху. Искалеченные кем-то ступени, готовые расцарапать острыми краями ботинки любого зазевавшегося путника. Затхлый воздух. Тишина. Мы попали в душедавилку? Нет, это всего лишь дом моей подруги. «Подруга»… странное слово. Слишком личное. А я могу быть подругой хоть для кого-то? Ищу друзей, а сама? Что я им могу дать? Рассыпающиеся стекла калейдоскопа, не имеющие четких очертаний? Истерики? Эгоизм? Сегодня Марии было ужасно плохо, но что сделала я? Что я сделала для нее? Напугала еще сильнее, устроила истерику, заставила волноваться еще и за меня… Почему я хочу найти друга, а не стать им для кого-то? Почему я хочу, чтобы меня поняли, но сама не пытаюсь заглянуть людям в душу? Разве это правильно, требовать, ничего не пытаясь отдать? — Мы пришли, — как-то излишне нервно возвестила Маша, и я покрепче сжала ее ладонь. — Если хочешь, Влад не пойдет с нами. Попросим его уйти домой. Ты не думай, он не обидится. Маша удивленно посмотрела на меня, словно не веря в услышанное, а затем слабо улыбнулась и неуверенно покачала головой. — Нет, не стоит. Он… он хороший. Я ему верю. Пойдемте. Я кивнула, отпустила подругу, позволив ей найти ключ, и мы наконец вошли в темную крошечную прихожую, разительно отличавшуюся от моей, довольно широкой, и уж тем более, от хором Владислава. Голубоватые обои в цветочек, темный ламинат, мягкий рассеянный свет наконец загоревшейся лампы — на душе сразу стало спокойнее и уютнее, словно на льдину плеснули кипятком. Я оттаяла и улыбнулась, клубами пара размывая сознание. На глаза набежали слезы, но были мгновенно уничтожены прямо рукавом старой черной куртки. Моя новая, кажется, сгорела на веселом празднике жизни, изломавшем десятки кукол… — Вот, проходите. Не Бог весть что, прости, Влад, но… — Да перестань, — перебила подругу я, начиная раздеваться, и Владислав тут же воспользовался маневром, который я провела, зная, что он никогда никого не перебивает: — Здесь очень уютно. По-домашнему тепло. Не принижай это место, оно чудесно. — Да прям уж… — проворчала Маша, но разулыбалась, а затем извинилась и скрылась в ванной. Я выдала графу пушистые розовые тапки, единственные, подошедшие по размеру этой китайской недопринцессе, и мы прорвались на кухню, несмотря на нежелание чрезмерно воспитанной особы шляться по чужим апартаментам без разрешения. Я отбилась словами о том, что давно чувствую себя здесь как дома, а мысленно добавила, что здесь-то как раз куда лучше, чем дома. Здесь, у Антона, у Мишки, у Павла… да везде чувствую себя гораздо спокойнее. Уютнее. Но знать об этом никому не надо. Встряхнуться, вымыть руки и лицо в раковине на кухне, проследить, чтобы граф в розовых тапках не перепутал полотенце для рук с полотенцем для посуды, ведь Машина мама к этому очень трепетно относилась, поставить чайник, достать из шкафа конфеты и вазу с печеньем — Влад смотрел на все эти манипуляции так, словно я грабила банк, но от комментариев воздерживался. Мне же было понятно, что подруге необходимо немного побыть одной, и, скорее всего, это «немного» растянется на неопределенный срок, потому надо было обустроить гнездышко к ее приходу. И правда, когда Маша вышла из ванной, посвежевшая и, кажется, взбодрившаяся, ее ждал горячий чай, любимые конфеты и сдоба, которую она, вечно сидевшая на диетах, ела исключительно во время нервотрепок. — Ой, Ка-ать, — буквально простонала Мариша, и на глаза ее навернулись слезы, — спаси-ибо! Ты всегда знаешь, как меня порадовать! — Как иначе? — улыбнулась я, подумав, что вообще-то должна была знать куда больше, но почему-то не знаю. Меня схватили за руку ледяными ладонями. Она пыталась забыться в холодной воде?.. — Спасибо, Кать. У меня никогда не было и не будет подруги лучше! — Не говори ерунды, — поморщилась я, подталкивая чересчур сентиментальную подругу к столу. — Я та еще растяпа. Но обещаю, постараюсь стать внимательнее. Обещаю. Обещаю, Маш. Та мысль, что ударила под дых в подъезде, более чем верная, и именно сейчас я это вижу — сейчас, когда ты улыбаешься, глядя на горячий чай, и в глазах разливается благодарность, спокойствие и доверие. Даже мелочи могут сделать жизнь дорогого человека проще, но почему я всегда ими ограничиваюсь? Почему никогда не иду дальше? Если мелочь приносит столько позитива, почему я не шагаю вглубь лабиринта? Потому что могу заблудиться? Да и плевать! Хватит прятаться в песок. Не мне одной в этом мире плохо, не мне одной больно и страшно. Прежде чем искать понимания, надо научиться понимать других. И я постараюсь, Маш. Слышишь? Очень постараюсь… — Да ладно тебе, ты и так меня как облупленную знаешь. — Ну да, если бы… И всё же на душе стало светлее. Может, сейчас я и не могу назваться хорошей подругой, но первый шаг в верном направлении сделан, а значит, всё не так уж и плохо! Ведь «путь в тысячу ли начинается с одного шага». — И ты не против того, что Катя здесь похозяйничала? — угадайте, кто старался подавить крайнюю степень изумления. — Нет, конечно! С чего бы? — Но… трогать чужие вещи… — Пф-ф! Какие же они чужие? Друзья мы или нет, в конце-то концов? Или у вас, богатеев, без разрешения ничего тронуть нельзя? Что, даже тем, кто жизнь спасает, вазочку с конфетами не доверите? Ого! Маша подкалывает графа, серьезно?! Не верю. Но она ухмыльнулась и показала Владу язык, добавив: — А у нас вот хорошим людям всё можно. Я верю, в наши заначки Катя не полезет, она честная, а нечестного человека я бы домой вообще не привела. Вот так. — Это… очень хорошая традиция, — пробормотало пристыженное Сиятельство, явно сбитое с толку изменением в поведении «любвеобильной охмурительницы». Та же фыркнула и начала рассуждать о том, насколько важно доверять близким людям, и я, слушая ее, с каждой секундой всё сильнее осознавала, насколько мудрая у меня подруга. И почему я раньше этого не замечала? Хотя нет, замечала. Просто не придавала значения. Маша всегда веселая, позитивная, ненавидящая философские беседы, а потому с ней легко и спокойно, но и она может говорить о важном. Просто для этого необходимо особое настроение, а с таким настроением она старается на улицу не выходить. Почему? Может быть, потому, что не хочет расстраивать друзей? Хотя не только. Она на самом деле очень позитивна и не носит масок, в отличие от меня. Она умеет быть собой. А значит, она куда лучше… Допив чай, мы отправились в комнату Мариши, но Влада я попросила остаться на кухне, и, судя по внезапно раздавшимся звукам биения воды о металл раковины, он решил поиграть в горничную, избавив чашки от остатков чая. Что ж, пускай, ему полезно! Плюхнувшись на кровать, я потянула Машу за собой, и она уютно устроилась в моих объятиях, положив голову мне на плечо и ухватившись за мои руки, покоившиеся у нее на животе, как за спасательный круг. — Кать, я правда испугалась… — Знаю, Маш. Знаю. Поплачь, станет легче. Веришь мне? Она верила. Почему? Кто знает… И всё же подарила мне кивок, а в следующую секунду раздался всхлип, и Мариша, закусив губу, закрыла глаза. У нее в душе бурлило бешеное торнадо, но рыдать она всё же не решилась, а вот мне хотелось разрыдаться в голос, побиться затылком о стену, а потом долго посыпать голову пеплом, но я просто гладила ее потеплевшие, мягкие, ухоженные ладони и вдыхала аромат цветочного шампуня. Маша всегда любила сладкие ароматы, потому что они напоминали ей о счастье, непременно ждущем за углом каждого хорошего человека. Она умела верить в чудо. Вот только сегодня жизнь над ней жестоко посмеялась… Почему вместо чудес нас всегда бомбардируют кошмарами? И, когда закончится артподготовка, кто придет следом?.. Мы долго сидели в тишине, прерываемой лишь всхлипами да шмыганьем носа, а ветер бился в стекло когтистыми лапами веток, которым позволили жить — и пытаться уничтожить человеческие окна. Время ползло медленно, будто заплутавшая улитка, и мне становилось всё тяжелее. Мрачные думы одолевали, а хоть какого-то просвета увидеть не получалось. Сегодня чуть не сорвалась. Чуть не совершила роковую ошибку. Мне срочно нужны лекарства, срочно, иначе… не знаю, что будет. Но точно знаю, что все вокруг в опасности. Нет, я не причиню им вреда умышленно, но вот сорваться и кинуть в голову чашку… запросто. Как же мне быть, как справиться с собой? Как не причинить окружающим боль? И как остаться в этом мире, а не в белом склепе медицинских халатов за решетчатым окном? Сегодня… Нет, я бы не ударила его ножом. Точно знаю. И всё же на душе было ужасно паршиво. Да, я хотела убить ту падаль, и это даже не результат психоза, просто моя личная жизненная позиция, вот только без психоза я бы не напугала Машу видом подруги, замахнувшейся ножом на одногруппника. И это было куда хуже моего желания окрасить мир в алый… Но я ведь уже с этим справлялась, дважды справлялась! А значит, сумею справиться и в третий раз! Ну-ка, бери себя в руки, Катя! Да, вот так. Я космодесантник, я справлюсь. В прошлый раз справилась и сейчас справлюсь, сейчас-то я и вовсе пафосный сверхчеловек, созданный для того, чтобы превозмогать! Да, правильно, молодец. Хватит паниковать и предаваться самокопанию, просто нужно идти вперед, как, собственно, и всегда, вот только теперь — глядя не только в конец тоннеля, но и по сторонам. Ведь, возможно, по моим снежным розам бредет еще кто-то?.. Маша разрушила тишину внезапно, начав бурно, буквально затапливая пространство вокруг отчаянием, взахлеб говорить о том, что чувствовала, когда ее схватили. А мне вдруг захотелось вжаться в стенку и выскользнуть из комнаты, ведь я ее слишком хорошо понимала, но в то же время не понимала совершенно. Омерзение, отчаяние, боль, ненависть — такие родные, такие гадкие чувства… Сковывающий, не дающий даже кричать страх, непонимание, желание уговорить, вразумить, пробиться к разуму — что это, зачем это, кому это нужно? И где же покой пустоты?.. Маша не сломалась. Выплакав боль, ярость и злость, выплюнув страх и обреченность, исторгнув непонимание и обиду, она выдохнула облачко омерзения, а затем улыбнулась. Мир стал немного светлее, чуточку добрее, капельку лучше — «спасибо». Первое теплое слово, разбившее ледник мрака, стало путеводной звездой, и я улыбнулась в ответ. «Я рядом. Всегда буду». И, кажется, мне поверили… Спасибо за это, Маш. Она улыбнулась вновь, теребя меня за палец, и начала ворчать о том, как опасно стало молодым девушкам ходить по улицам. Она это пережила, отпустила. Вот только пока еще не знала, что ночью страх вернется… как всегда возвращались ко мне мои вечные алые блики. Ведь тьма, какой бы она ни была, всегда возвращается. Маша же ни с того ни с сего вспомнила о маньяке, до сих пор остававшемся на свободе, и почему-то вдруг решила перенести свое волнение на меня. Распереживавшись не на шутку, она рассказывала о третьей жертве, а потом и вовсе начала уговаривать меня держаться поближе к Владиславу и не ходить без него из вуза домой. Успокоив подругу тем, что всегда возвращалась с ним, а в дни репетиций меня провожал Антон, я пошутила, сказав, что она переживает прямо как моя мама. Странно, но это только еще больше взбаламутило Машу, потому как она заявила: «Вообще-то так не должно быть! Мамы должны волноваться за детей так, словно это единственное, ради чего они живут». Я рассмеялась. Моя мама куда больше беспокоилась об отце, и это я отлично понимала, причем с самого детства, когда она отказалась забирать меня из музыкальной школы в первом классе, потому что отец приболел и, лежа дома с температурой «тридцать семь и один», грозился умереть в любую секунду. Мне тогда пришлось ехать одной через полгорода, причем впервые в жизни, но с тех пор я перестала на кого-либо надеяться и старалась всегда и во всем полагаться исключительно на себя. Собственно, об этом я и рассказала Маше, впавшей в какой-то священный ужас. Она подскочила, вцепилась в мои пальцы и, гладя прямо в глаза, с пылом произнесла: «Это неправильно, Кать! Ты хороший человек, и ты заслуживаешь того, чтобы о тебе волновались! Но… — она тряхнула головой, солнечными бликами рассыпались золотистые волосы по плечам. — Нет, мы не можем повлиять на других, но точно можем сделать что-то с собой! Знай, я беспокоюсь о тебе, очень. И всегда буду беспокоиться. Так что приходи ко мне, если у тебя что-то случится, если будет нужно поплакать в жилетку или опереться на плечо. Ладно?» И я подумала, что смотреть на окружающих и видеть их, а не скользить глазами мимо, на самом деле правильно. Мы болтали еще полчаса, перепрыгивая с важных тем на совсем ерундовые, а затем вдруг раздался хлопок входной двери. Машин брат, пятиклассник-разгильдяй, безумно любивший всё ему прощавшую сестру, в очередной раз сбежал с занятий. Моя подруга отругала его, но, скорее, для проформы, нежели на самом деле, потому как помчалась готовить непутевому родственнику обед, и нам предложили остаться на «суп с клёцками и еще чего-нибудь шустрое», но мы отказались. Удостоверившись, что Маша в порядке и теперь ей не будет страшно в пустом доме, мы ушли. Во-первых, Коля страшно ревновал сестру ко всем ее парням, а Владислава посчитал возможным кандидатом в ее ухажеры, и потому не испепелял его взглядом разве что из-за отсутствия в генах дара к пирокинезу. А во-вторых, пока Маша учительским тоном отчитывала подрастающее поколение, я проверила расписание моего участкового врача в психдиспансере, и оказалось, что сегодня он принимает с двух часов, то есть прием уже начался. Маша не обиделась, напротив, тепло нас поблагодарила и, проворчав, что «Колька опять всех моих друзей распугивает», проводила нас до двери. День продолжался. Планета вращалась по своей странной орбите, стирая прошлое, сжигая мосты, останавливая кровотечение открытых ран, но не приглушая боль. Мир мчался вперед, и мы мчались вместе с ним. Куда — неизвестно…