«Снежные розы»

Мы быстро шли по запыленным улицам, лавируя между старых домов, давно забывших, что значит «вера в людей». Владислав сосредоточенно хмурился и явно сдерживал себя от вопросов, потому как порой бросал на меня косые взгляды, полные волнения и заботы, а я гадала, как он отреагирует на сообщение о том, что его товарищу нужны психотропы, чтобы не плеснуть в него кипятком, когда он в очередной раз перейдет на господский тон. И всё же чувство, которое зародилось благодаря Маше, взяло верх. Я ведь решила стать хорошим другом для тех, кто мне дорог, и Влад один из них, а если он меня не примет… что ж, значит, я в нем ошиблась. Тогда и буду резать вены вере в человечество, может, хотя бы на этот раз уже окончательно… Или нет. Я ведь так и не начала учиться на собственных ошибках, судя по тому, что сорвалось с губ: — Влад, я тебе кое-что расскажу. И не потому, что с самого начала какой-то голосок в душе нашептывает, что тебе можно верить, а потому, что хочу верить в тебя. Сама. Он удивленно на меня покосился, но промолчал, явно удержавшись от какого-то замечания, а я прибилась к нему вплотную, чтобы не пришлось повышать голос, и начала рассказ: — Знаешь… у меня в жизни много всякого приключилось. Не хочу вспоминать. Просто… помнишь, я говорила, что раньше не была такой худой? Кивок — резкий, порывистый, словно наполненный боязнью не услышать продолжение. — Просто понимаешь… Мне четырнадцать было, когда… меня предал очень важный человек. — К горлу подступил тугой ком, глаза защипало, пришлось тряхнуть головой, чтобы прийти в норму. — Тогда мне было плохо. Очень. Меня отправили к врачу, даже положили в больницу, только вот… — я замялась, закусила губу, не зная, как продолжить, но Влад вдруг осторожно взял меня за руку. Даже не заметила, как сжала кулаки, вот ведь… — Меня положили в психушку. Резкий выдох. Асфальт застыл мутным пятном перед глазами, в ушах гудело, по шее пробежала юркая капля пота. Ждать приговора — самое страшное в судебном процессе… Меня оттеснили к стене серого панельного дома, а затем затянули в узкую подворотню, и сильные, но очень заботливые руки сжали плечи — некрепко, осторожно, будто боясь поранить. — Было страшно? Я вскинула голову, не веря своим ушам. В бархатистом теноре не было ни насмешки, ни издевки, ни отторжения, ни даже любопытства — лишь забота, сочувствие и дикое, всеобъемлющее желание защитить. Почему он такой странный? Почему так обо мне заботится? Почему я для него так важна?.. — Не знаю. Я… сначала сидела на ударных дозах лекарств, так что соображала плохо, по большей части спала. Потом стало легче. Но у меня не шизофрения, ты не подумай! — Не думаю, но это и не важно. Даже если бы так, что с того? Я ловила ртом воздух, не зная, что сказать. Впервые вижу человека, который так спокойно принимает пациента психбольницы! Даже мама сначала злилась, когда симптомы только начали проявляться, а потом побаивалась меня! И только через полгода после выписки вернулась к нормальному состоянию, хотя до сих пор порой ловлю косые взгляды в стиле: «Она вообще понимает, что делает? Чего от нее ожидать?» — Тебе что, всё равно, даже если я могу слышать существ, которые прикажут тебя убить?! — голос сорвался. Черт… — Меня не так просто уничтожить, — и улыбка. Легкая, светлая, теплая. Нежная… Я окончательно запуталась. И, поковыряв мыском ботинка асфальт, пробормотала: — Чего ты такой добрый и понимающий? Таких вообще не бывает! — Не уверен, что понимаю суть претензии, — озадачился граф, и я фыркнула. Даже на него покосилась — ну да, весь такой в прострации, будто его по темечку пыльным мешком огрели! Ну, или на экзамене заставили вместо пересказа темы на английском теорию относительности объяснять. — Просто ты меня во всем поддерживаешь. Почему? Потому что когда-то в детстве мечтал познакомиться? Ну не может такого быть! И вообще, я же тебе столько неприятностей доставляю! Почему ты никогда не злишься, всегда добрый и приветливый, даже не отчитываешь меня! Почему? — Просто… — он окончательно растерялся, затем вздохнул, провел ладонью по лицу и нехотя произнес: — В меня это вбито с детства. «Будь вежлив и внимателен, на пустом месте не устраивай скандал, всегда старайся разрешить вопрос миром». Дедушка заложил в меня этот фундамент, потому я редко срываюсь, особенно из-за мелочей. Так как Ее Сиятельство, напротив, крайне импульсивна, я счел поведение дедушки идеальным примером для подражания. Но ты отчасти права: тебя я не хочу отчитывать еще по одной причине. — Он замялся. — По какой? — нельзя позволить бойцу отступить, сражение еще не закончено! Победа или смерть! — Просто… я боялся тебя отпугнуть, — буквально выдавил из себя Влад, и я со стоном шандарахнулась головой о стену. Со всей силы. — Катя, зачем?! Прости, прости меня, я не хотел тебя обидеть, я… — Дурак ты! Отпихнула руки, что пытались оттащить меня от дома, фыркнула, надулась, даже, скорее, нахохлилась: становиться ёжиком в таких ситуациях — мое священное правило. — Прости… — Не прощу! — совсем не изящный и уж точно не культурный тычок прямо в затянутую серым кашемиром грудь. — Как ты собираешься со мной дружить, если слова поперек сказать не можешь? Ужас просто! Я тебе всё высказываю, потому что верю: ты поймешь. А почему ты не хочешь? Ты… — осознание пришло внезапно. И тихо-тихо: — Ты в меня не веришь? Боишься, я тебя оттолкну, если ты идеальным не будешь, боишься, я с тобой общаюсь только потому, что ты мягкий? — Конечно, нет! — возмутился Влад, мгновенно забыв о растерянности и чувстве вины. — Просто я боялся потерять нечто слишком важное! — Что? — Шанс. — На что? Он помолчал. Черные глаза скользили по трещинам асфальта, теряясь в прогалах бездны, ветер путался в паутине шелковистых волос, солнце лениво скользило по бледной коже, подсвечивая голубую вязь вен. А затем переулок заполнило едва слышное, прогремевшее набатом: — Стать счастливым. И что это значит, что он имеет ввиду? Не знаю… А может, он тоже всю жизнь искал настоящего друга, и надеется, что найдет его во мне?.. Что это? Что за чувство? Почему на душе вдруг стало так тепло? Почему?.. Почему мне хочется улыбаться? — Дурак ты, — очень тихо, мягко, ласково. Прикосновение к таким тонким, изящным, непостижимо красивым пальцам, не скрывавшим нервную дрожь. — Говори мне, если что-то разозлит, огорчит или просто возмутит. Говори, когда я неправа. Говори, когда ошибаюсь, поступаю неправильно. Спрашивай, если хочется задать вопрос. Я не прогоню тебя, обещаю. Черные глаза впились в меня с такой горячностью, словно цеплялись за последний спасательный круг в океане, и едва различимый голос прошелестел: — Ты меня не оставишь? — Конечно нет. Никогда. Мои пальцы сжали, крепко, неистово, исступленно. В этом прикосновении было лишь две грани, но они заполняли собой всё пространство — нежность и отчаяние. Счастье, замешанное на боли. Раздался шумный выдох: — Спасибо. Я улыбнулась и потрепала его по голове. Стало как-то хорошо и тепло на душе, даже обижаться на этого остолопа расхотелось. Он ведь понял, что был неправ, так зачем злиться? Глупый он, хоть и гений, вот и всё… — Дурашка моя титулованная. Влад фыркнул. — Так меня еще никто не называл. — Скорее, «обзывал»! — ухмыльнулась я, опуская руку, причем отпустили меня явно с неохотой. — Но это довольно забавно, потому можешь обзывать дальше. — Да вы, батенька, мазохист?! — притворно пораженный тон его развеселил, и Влад, беззвучно рассмеявшись, спросил: — А ты была бы против? — Нет, потому как я-то точно стопроцентный садист! И вот тут мне стало грустно. Ведь это правда: если выбирать, чего во мне больше, желания причинять боль или желания ее испытывать, однозначно победит первый вариант. С огромнейшим отрывом. А вот Влад, кажется, почувствовал мое настроение и тихо спросил: — Катя, если не хочешь, не говори, но я всё же спрошу. Не могу не спросить. Что с тобой происходит? Почему твое настроение так резко меняется? Почему ты порой так боишься моих прикосновений? Почему иногда проявляешь… жестокость? Последнее слово он буквально выдохнул, так что я его едва разобрала, а в глазах застыло настолько сильное напряжение, что, казалось, к нему можно было прикоснуться. Что ж, я сама нарвалась на эти вопросы. Хотела, чтобы он не боялся — он осмелел. Радостно? Да не очень. Но, в то же время, возникло странное ощущение абсолютной правильности происходящего, ведь жизнь — сложная штука, и «правильное» далеко не всегда означает «приятное». — У меня психоз, а еще подозревали пост-травматический синдром, но он так и остался под вопросом, потому как картина слишком смазанная и нетипичная была. В первый раз полежала в больнице три недели, всё нормализовалось, меня выписали, но пришлось сидеть на психотропах больше года. Потом… потом случилось кое-что очень… гадкое, меня… хах, меня снова предали! — я усмехнулась, прижала руку к лицу и закатила глаза, глубоко вздыхая. — Да-а, я дура. Наступила на те же грабли, а теперь, кажется, снова мчу на минное поле, оседлав гравицикл и надеясь, что отсутствие шин у летательного аппарата спасет от взрыва, но забывая, что гравициклы летают слишком низко… Да и ладно. Я хочу тебе верить. А потому гори оно всё синим пламенем! Меня вновь осторожно взяли за руку и мягкое «спасибо», приправленной корицей доброй улыбки, стало наградой за откровенность. — В общем, меня предавали, а я всё еще хочу верить в чудо. Глупо, как думаешь? — Вовсе нет, — покачал головой Владислав. — Не знаю, что с тобой произошло, но уверен, это было нечто поистине ужасающее. Однако, знаешь, думаю… нет, надеюсь, что я сумел бы понять тебя, если бы ты решила поделиться со мной своей историей. Ведь о том, что такое «предательство», я знаю не понаслышке. У меня была учительница музыки, давно служившая нашему клану леди из семьи с куда менее выдающейся родословной. Она с семи лет учила меня игре на рояле и скрипке, за восемь лет знакомства я проникся к ней теплыми чувствами — не могу сказать, что считал ее другом, однако товарищем, хорошим товарищем… — он поджал губы и замолчал, но затем тряхнул головой и всё же продолжил, а в голосе застыла монотонная тупая боль. — В четырнадцать во мне разросся бунтарский дух, и к пятнадцати он оформился из простых мечтаний в планы, которые я стремился реализовать. Глупо, однако я жаждал отправиться в путешествие без сопровождающих хотя бы по собственной стране, однако о том не могло идти речи. Их Сиятельства были бы категорически против. Вот только дедушка согласился помочь, и мы придумали отнюдь не гениальный, но всё же неплохой план: лицей, в котором я числился учеником, отправлял мой класс в поездку на неделю, они должны были посетить столицу, и мы с дедушкой активно уговаривали Их Сиятельства отпустить меня без охраны, поскольку я должен был научиться самостоятельности, что в итоге возымело действие — мне дозволено было отправиться в путь. Вот только я не собирался ехать с классом, а дедушка заплатил учителю за то, что тот подыграл бы нам. Он купил билет в город Крайова, что в регионе Олтения, один из самых прекрасных городов Румынии, где церкви соседствуют с музеями, памятники — с парками и дворцами. Я давно мечтал побывать там, и вот теперь мечта должна была стать явью… Однако я был неосторожен. Привычка делиться многими мыслями, чаяниями, планами с учителем принесла горькие плоды. В день отъезда ко мне приставили охрану, сказав, что передумали, ведь путешествие подразумевает опасности. Мне пришлось ехать в Бухарест под надзором, быть… «белой вороной», кажется, так здесь говорят. Никто не общался со мной, более того, все сторонились, однако мне было уже всё равно. Меня мучил разговор, случайно услышанный в кабинете Ее Сиятельства: учительницу хвалили за верную службу, за то, что она помогла остановить бунтарство наследника… — голос Владислава дрогнул, он резко дернул головой и сжал кулаки. Повисла тишина. Я не знала, что сказать, что сделать, даже не могла связать раздробленные мысли, ведь оказалось, что единственный человек, которому верил мой друг, кроме его дедушки, оказался подосланным шпионом, разрушившим его мечту. — С тех пор я не люблю музицировать, всегда любил, но разлюбил, — наконец произнес Влад преувеличенно бодрым тоном и попытался улыбнуться. Это стало последней каплей. Я резко схватила его за плечи, дернула к себе и крепко обняла. И плевать мне было на людей, изредка проходивших мимо и явно неодобрительно косившихся на нас, на собственное недавнее мрачное настроение, на легкий спазм, пробежавший по мышцам спины… Я обнимала человека, который был мне безумно дорог, того, кто тонул в океане боли, и единственное, чего мне хотелось — подарить ему хоть немного тепла. Отогреть его замерзшую душу… И пусть у меня самой тепла очень мало, я отдам всё, до капли, лишь бы Владислав Батори вновь научился улыбаться по-настоящему — искренне, счастливо, без тени сомнений. — Не все предают, — тихий голос, застывающий на бледной коже раскаленным клеймом. — Не знаю, как обычные люди, но хочу верить, что те, кто прошел через предательство дорогих людей, познал эту боль, сами на такое не пойдут. И… не знаю, встретишь ли ты таких друзей, но верю: я встретила. Тридцать первого марта этого года. — Владислав напрягся, будто не веря собственным ушам, а я продолжала: — И могу сказать точно: пусть ты пока в это не веришь, но ты тоже встретил такого человека. Потому что я не предаю, Влад. Я не предам тебя, в этом я уверена на все сто. Он шумно выдохнул, и в то же мгновение меня сжали в крепких, до боли крепких объятиях. Слезы выступили на глазах, но я и не подумала отстраниться, лишь крепче сжала руки, точно зная, что ему не будет больно. И вдруг мое ухо опалило горячее, пылкое, но бесконечно испуганное: — Я верю. Я… верю тебе, Катя. Дыхание перехватило, глаза защипало, и на этот раз удержать слезы не получилось. Черт, почему в таком состоянии я постоянно то смеюсь, то плачу?! Это несправедливо… Ненавижу срывы! Я прижалась лбом к шее Владислава и всхлипнула. — Спасибо, Катя. Спасибо, что веришь в меня и за то, что я наконец-то тоже могу поверить… Его голос терялся в моих волосах, а руки крепко прижимали к слишком холодному, но такому живому сейчас телу, полному огня и боли, боровшейся с радостью за место под солнцем. Уголки губ дрогнули, и я еще крепче прижалась к Владу. — Ты… улыбаешься? — спросил он. — Как и ты, — ответила я, точно зная, что это правда. Он рассмеялся. Негромко, но заразительно, и слегка ослабил хватку. Дышать стало проще, но, в то же время, исчезло что-то на удивление важное, приятное, дорогое… Странно. Ну и ладно, мне ли привыкать? — Я всегда буду на твоей стороне, Влад, — пообещала я, отстраняясь. Он мгновенно нахмурился. — Но я могу сделать… — Плевать, — перебивать собеседника — одна из моих гадких привычек, но сейчас она была более чем уместна, ведь я знала, что он скажет. — Что бы ты ни делал, я верю: у всех твоих поступков будет причина, ты бы никогда не причинил кому-то боль ради развлечения, не радовался бы чужим страданиям. Поэтому неважно, что ты совершишь. Я всегда буду на твоей стороне… Разве что если ты станешь предателем, подлецом, отвернусь, — голос дрогнул. — Но я верю, этого не будет. Потому что я верю в тебя. Тебе. Его губы дрожали, а глаза заволакивала пелена боли. — Я ужасное существо, — еле слышно. — Ну и что? Я тоже. Но не для тебя. А ты не монстр для меня. Вот и всё. «Арифметика простая»: даже если ты уничтожишь мир, я постараюсь тебя понять. Ведь ты мне куда важнее неизвестных людей, а я эгоистка. И, главное, верю: без причины ты бы этого не сделал. Он посмотрел мне в глаза, и меня словно обдало волной нестерпимого жара. Так он на меня еще никогда не смотрел… Что это? Что это за чувство?.. — Спасибо, что ты такая. Спасибо, что ты есть, — шепнул Владислав и снова обнял меня, крепко, но так бережно, будто самое драгоценное сокровище в мире. — Эй, лучше обними со всей силы, как обычно, — само сорвалось с языка, и он замер. Руки дрогнули, послышался шумный выдох, а в следующую секунду меня сжали в тисках боли, надежды и отчаянного, безумного счастья. — Спасибо… — Тебе спасибо, Влад, — улыбнулась я, прижимая его к себе изо всех сил, словно боясь потерять. А может, и правда боясь? Странно, но за это время он стал неотъемлемой частью моей жизни, и отпускать его мне совершенно не хотелось. А может, я просто уже не могла этого сделать?.. Нет, глупости какие! Глупости! Он всё равно скоро вернется в Брашов!.. Брашов. К горлу подкатил тугой ком, на глаза снова навернулись слезы. Черт. Черт, черт, черт! «Сказки не длятся вечно. А злые колдуньи всегда побеждают в реальности». Я поджала губы. Холодный, едкий, но столь медовый голос растворился в сознании, а мне захотелось взять огнемет, нажать на спусковой крючок и палить, палить, палить окружающий мир… до тех пор, пока не выгорит само его естество — этот вечный могильный холод. — Что-то не так? — выдернул меня из мрачных мыслей голос Владислава, и я поежилась. Врать не хотелось, но и правду говорить… Вот только он не заслуживает лжи. Точно не заслуживает. Он мой друг. Не знаю пока, тот самый, с кем у меня будет «одна душа на двоих», или нет, но друг. А друзей не обманывают. — Просто подумала о том, что ты скоро уедешь. Извини. Владислав выпустил меня из объятий и тут же заглянул в глаза, хотя для этого пришлось наклониться и буквально поймать мой взгляд, потому как я активно изучала трещины на грязном асфальте. — А ты этого не хочешь? — осторожно, словно ступая по минному полю. — Не знаю… Мне жаль, что ты не москвич. Но ты ведь не можешь надолго покидать свою страну, это очевидно, ты же не простой парень, на тебе огромная ответственность. Так что мои желания значения не имеют. — Имеют. Для меня имеют. — Он поймал мои руки и мягко сжал крепкими ледяными ладонями. — Скажи, мне важно знать. Я вздохнула. Вот репей… Хах. Я его так постоянно называю, пора бы уже и привыкнуть! Но чего я на самом деле хочу? Не знаю. Сама не знаю. Вот только понимаю, что его отъезд точно причинит мне боль. Сильную боль. Очень сильную… — Не хочу, — прошелестели растрескавшиеся губы. — Не хочу, чтобы ты уезжал, мне будет очень грустно. Поэтому… знаю, ты не любишь интернет, но очень надеюсь, что мы всё же сможем переписываться и созваниваться через Скайп. — Тебе будет меня не хватать? — Да. — Тебе будет грустно без меня? — Да. — Тебе… будет одиноко? Да что еще за допрос?! На детекторе лжи, что ли?! И вообще, это всё как-то странно выглядит! И почему он такой счастливый, буквально сияет и лучится, хоть на съемочную площадку в качестве софитов отправляй?! Тьфу, пропасть! — Хорош уже! Я тебе не кисейная барышня, чахнуть у окна в ожидании… не знаю, чего. Короче! Всё, проехали. Да, я снова бурундук. Или сова — нахохлившаяся такая, ворчливая. Руки в карманы куртки, плечи вперед, голову вниз, осанку — к черту… Чем не сова? — Хорошо, — усмехнулся Влад, тут же выуживая из кармана носовой платок и протягивая к моей зареванной физиономии. Вот только в глазах у него читалась отнюдь не покорность, согласия с моими словами там в помине не было! Лишь лукавство, хитрость да какая-то по-детски незамутненная радость. — Не хочу, он дорогой, — да, ворчание вместо уханья — отличный выход! — А мне для тебя не жалко, — коварно протянул Владислав и начал самолично вытирать мою морду лица. Что-то прямо дежа вю какое-то… Он меня точно так же в приличный вид приводил, когда я со своими демонами поругалась… Ой. Демоны! Че-ерт, мне же теперь с ними объясняться на тему наших с Владом отношений… Вот засада. Я тяжко вздохнула и отобрала у Сиятельства, осторожно промакивавшего мои щеки, орудие промысла. — Неправильно ты, Дядя Федор, поверхность от грязи протираешь! Надо сразу всю площадь захватывать, а не в час по чайной ложке! Влад озадачился, но переспросить, что за бред я несу, не решился, а потому стал свидетелем неэстетичной сцены «дама трет мордень тонким шелковым платочком, а потом смачно в него сморкается». Мне казалось, что уж подобное-то точно должно нашу титулованную особу из себя вывести, но нет! Хоть бы отвернулся, гад! Фигу. Стоит и лыбится, как Параша в огурцах. А хотя погодите, что-то подобное ведь уже было, я при нем сморкалась, и его это не смутило. Печалька… А у меня, кажется, склероз. — Ты чего такой счастливый? Я тебе, между прочим, только что платок испортила! — и снова ворчание. Ну как же, опыт провалился — разве можно не ворчать? — Платок не имеет значения. Ты — имеешь. Ух-х, и такой фанатичный взгляд, что аж под землю зарыться захотелось… Нет, стоп, Катька, тебе рано превращать свои худосочные останки в разлагающуюся радость Дедушки Нургла. Успеется еще… — Хватит уже меня смущать. А то продолжу вот так расклеиваться рядом с тобой — всех платков лишишься! — И пусть, — тихий смех. — Ну-ну. А потом ты заболеешь и будешь сопли на кулак наматывать, — фырчание и попытки сложить изгвазданную тряпочку так, чтобы без последствий спрятать в сумку. — Неужто ты со мной не поделишься собственными платками? — изящно так выгнув тонкую аристократическую бровь, вопросил Драко Малфой Трансильванского уезда. Опять поймал! Ну что ж такое? Когда я научусь его в словесных дуэлях обыгрывать? — Куда ж я денусь с подводной лодки? Точно не в Марианский желоб… Платок упокоился на дне моей поистине необъятной сумки, и внезапно мне пришло в голову посмотреть на небо. Зачем только?.. Настроение сразу рухнуло вниз — не люблю небо. Как и паркетный пол с бежевыми стенами… Гадство, не хочу в психушку! Не хочу! А надо. Вот прямо сейчас надо! Но, может, еще хотя бы десять минут удастся выиграть… Я встряхнулась и подумала, что стоит всё же рассказать о том, что со мной было на втором витке заболевания. — В общем, знаешь… Расскажу тебе, что дальше было, ладно? — Поймав решительный кивок друга, я снова вздохнула и нехотя начала рассказ. — Противно это всё, конечно, но, когда два года назад по моим нервам снова проехались катком, психоз вернулся, я снова сидела на таблетках, но на этот раз обошлось без госпитализации, да и вообще, у меня было только предпсихозное состояние. Я могла держать себя в руках. Хотя и с психозом можно держать, точнее, это получается, если стресс не слишком сильный и сам психоз не в запущенном состоянии. А я его не запускаю. Только вот сегодня… Я бы не воткнула в ту погань нож, точно знаю, но… хотелось. Очень. До кровавых брызг из глаз. Влад помолчал. А затем вдруг тихо спросил: — Поэтому ты принимаешь убийц? Знаешь, что чувствуют те, кто не может удержаться? — В точку, Владислав, — ледяной тон, взгляд прямо в глаза. — Ты всё время страдаешь из-за того, что убивал людей, а я порой страдаю из-за того, что не могу убить. Время застыло. Медленно тянулись секунды, одна за другой преодолевая барханы тишины. Гул вдалеке словно исчез, каменный мешок узкого заплеванного переулка стал братской могилой. Но братской ли? А может, меня сейчас изгонят, заставив пройти тысячу ли босыми ногами по каленым гвоздям?.. — Я понимаю. Правда. Поскольку порой я и сам очень хочу убить. И иногда… иногда это позволено сделать, даже необходимо. Тишина. Пустой взгляд, словно мертвый… нет, еще живой, но обреченный, будто его обладатель стоит на плахе. Вот только в самой глубине погасших глаз всё еще тлела надежда. «Сейчас он расскажет. Может, и не главную тайну, но скажет правду о самом значимом». — И ты убиваешь? — Да. — Врагов? — Да. — Тех, кого ненавидишь? — Да. — Они заслуживают смерти? — И даже больше. Они заслуживают забвения. Как тот, кто сегодня пытался обесчестить Марию. Я улыбнулась. — Не вини себя за них. Он вдруг потерялся. Исчез, растворился в сером каменном безмолвии, лишь раздалось абсолютно пустое: — Не только. Не только их. Я убивал тех, кто должен был жить. Хороших людей. Или не хороших… не знаю. Незнакомцев. Людей, у которых были семьи. — А ты мог их не убивать? — тихо-тихо. — Нет. Я… теряю контроль, — еще тише. — Когда это происходит, я просто… теряю себя. А им всё равно, им всем всё равно. Кроме дедушки. Но его почти никогда не бывает дома. Ее Сиятельство говорит, я слишком волнуюсь из-за ерунды, но… так нельзя. Я знаю, что так нельзя, прошу сковывать меня! Я прошу, и сейчас, когда получил власть, приказываю, но до семнадцати лет… до семнадцати… Doamne… Eu… Мгновение, и я, схватив за шею, прижала его к себе, заставляя пригнуться, положить голову мне на плечо. Прижала так крепко, словно иначе и быть не могло. А впрочем, почему «словно»? Иначе быть не могло. — Это не твоя вина, Влад. Вина болезни. Ты не смеялся над их смертью, не ликовал, не проходил мимо без единой эмоции. Ты скорбел. Ты страдал. Ты рвал себя на части за каждую отнятую жизнь. Так скажи, в чем твоя вина? В чем? В том, что природа решила над тобой посмеяться? Не ты сделал себя таким. Не ты заставил свой организм питаться чужой агонией, — Владислав дернулся, как от разряда тока, но я лишь крепче прижала его к себе, выдыхая в самое ухо: — Не ты выбрал этот путь. Если бы у тебя была возможность, ты бы точно пошел иной дорогой. — Я пытаюсь, — сдавленно. — Я пытаюсь! Но в нашей семье только я такой. Остальные умеют себя контролировать, а я… я изгой. Ничтожество. Монстр… — Замолчи! Еще раз назовешь себя монстром, я тебя побью! Не знаю, как, но я это сделаю, ты меня понял?! Рывок, и его встряхнули. А затем еще, и еще, и еще… Я трясла его за плечи и буквально шипела: — Ты не монстр! Не чудовище! Ты просто сломан, Влад! Тебя сломали еще при рождении. Уничтожили. Но ты живешь! Двигаешься вперед, несмотря ни на что. Тебе больно, плохо, но ты спешишь вперед, точно зная, что легче никогда не будет. Кто ты? Не чудовище, нет. Ты жертва. — Его глаза округлились. — Ты жертва этой чертовой жизни, которая любит нас ломать. Думаешь, мне было хорошо, когда я швырнула в отца заварочный чайник с кипятком? А когда я толкнула его на плиту, зная, что конфорка горит? Ожоги пришлось лечить. Думаешь, я не виню себя? Каждый день виню. Но знаю, что тогда не могла поступить иначе. Он сказал то, чего не должен был произносить. И я точно знаю: не ты хотел убить тех людей — нечто, сидящее внутри тебя. Так почему ты должен страдать из-за него? А ты страдаешь. И будешь страдать. Всегда. До самого конца. Иначе не бывает, Влад, понимаешь? Эта жизнь — гонка по лабиринту извращенного садиста, наставившего ловушек. Мы словно играем в игру «Пилы», который мечтает пробудить в нас жажду дойти до естественного финиша и достигает этого извращенным способом. И знаешь, что? У него получилось! Мы идем вперед. Мы не режем вены, хотя это кажется невероятно заманчивым, мы, сжав зубы, ползем по шипам, окрашивая лепестки в алый. И не смей говорить, что тот, кто всеми силами пытался спасти меня и моих друзей из пламени, хотя ему было куда проще выбраться в одиночку, — монстр. Еще раз такое скажешь, и я за себя не ручаюсь. Потому что ты — добрый. Очень добрый. И это единственное, в чем относительно тебя я уверена на все сто процентов. Он смотрел на меня полными неверия огромными глазами, прежде всегда узкими и немного странными, а я, давно уже прекратившая его трясти, но не отпустившая, со всей силы сжимала плечи человека, который явно не чувствовал боли, хотя любой другой давно попытался бы спастись от синяков. Но я знала: у него синяков не будет. Впрочем, это неважно. Неважно, кто он. Главное, он настоящий. Не фальшивка. В этом мире серой грязи и наркотического неона он сиял ослепительно белым светом. Исчезал нестерпимо черной мглой. И этот контраст был идеален. — Я… не монстр? — Нет, Владислав, — тихо, с улыбкой, и пальцы скользнули по мягкой щеке. — Ты очень добрый. И я надеюсь, что когда-нибудь твои мучения будут вознаграждены — ты найдешь свое счастье. Шумный выдох, дрожь губ, шаг вперед. И выдох прямо мне в губы: — Я тоже хочу в это верить. Можно? — Конечно, можно. И даже нужно. И снова нежное прикосновение к его щеке, а где-то на задворках сознания умерла мысль о том, что он слишком близко, но мне почему-то не становится плохо. Наверное, она просто была глупой, ведь мне самой отчего-то хотелось быть рядом с ним. Близко. Он улыбнулся. Наивно, по-детски, но как-то бесконечно тоскливо. — Я поверю. Поверю, что… даже я этого достоин. Потому что верю тебе. И я улыбнулась в ответ. Пускай поверил он не до конца, первый шаг сделан. На всё нужно время, и на то, чтобы дать себе шанс, тоже. Ветер разбивался о серые скалы безликих стен, падал в ущелья, рвущие асфальт на бесплодные острова недооценённости, терялся в едва живых травинках, пробивавших себе путь сквозь невыразимые преграды камня, бетона и людского безразличия. Солнце припекало, скользя по коже липкими мазками жара, шум улиц тонул в тишине замка пустоты, возведенного в переулке лишь на время, странного бастиона из веры, надежд и похоронного марша. Владислав Батори — не чудовище. Он скульптор, создающий чудовищные и прекрасные изваяния, которые оценить смогут лишь потомки, ведь исключительно в финале мы сможем подсчитать, чего же в нашей жизни было больше, и последний суд вынесет нам приговор. А до тех пор — «будем жить»! Ведь мы имеем на это право, несмотря ни на что. Имеем право искать свой Грааль в этой выжженной пустыне отчаяния. — Вот теперь ты молодец! — потрепав друга по волосам, я рассмеялась, и он отстранился, но улыбка с губ не исчезла. — Прорвемся, Владя. Прорвемся. — Как ты меня назвала? — Владя. А что, имею право! Вон, сколько ты мне нервов вытрепал, а они не казенные! Так что как хочу, так и называю. Хоть Владиком, хоть Володечкой, хоть вообще Славиком! — У тебя слишком богатая фантазия, — протянул он озадаченно. — А ты против? — скептически. — Вовсе нет. Мне нравится. Мы рассмеялись. На душе стало удивительно легко и тепло. Даже серый промозглый день уже не казался проклятием, напротив, начинавшее теплеть солнце в безликих небесах заставляло надеяться на невозможное — на то, что свет не рассеется с приходом сумерек. Но сумерки всегда наступают.