«Снежные розы»

Странно, однако на этот раз в больницу я отправилась не одна. Когда-то давно, в четырнадцать лет, я ходила туда с матерью, причем она очень бдительно следила за исполнением всех врачебных предписаний, однако в семнадцать я получила полную свободу, потому как мама понимала, что мне и самой не хочется быть дико раздражительной истеричкой, и мне казалось, что теперь в диспансер дорожка всегда будет рассчитана лишь на одного пешехода. Но вот незадача: услышав, что я иду к врачу, Влад осторожно, но крайне решительно попросил взять его с собой, сведя шанс на отказ до минимума фразочкой: «Не обижайся на то, что я не смог взять тебя с собой на… процедуру. Тогда ты не смогла мне помочь, но сейчас я ведь могу это сделать?» Опять шантаж! Да что ж такое-то?! Но мне ли привыкать? У него это прямо-таки норма жизни. Интриган титулованный, Королевы-Матери на тебя нет, а лучше — Шико! Графское жизненное кредо — старая шутка: «Вопрос — ответ отрицательный, шантаж — ответ положительный»! Впрочем, я и не была против совместного похода, так что перестраховывался Влад зря, и вскоре мы уже сидели в небольшом холле с бледно-голубыми стенами, истертой кафельной плиткой на полу, огромными окнами и стройным рядом раскладных кресел. Регистратура напротив источала скуку и сонливость, трое автомобилистов дожидались своей очереди на выдачу разрешения, обсуждая новинки автопрома, два кабинета хмуро глазели на них белыми дверьми с выцветшими табличками, сообщавшими фамилии докторов, а единственный пациент лет двадцати, пришедший вместе с матерью, доводил меня до белого каления. Он говорил, причем довольно громко, но не с кем-то конкретным, а будто бы вообще, постоянно повторяя: «Где же взять девушку хорошую? Эх! Вот бы девушку найти. Вместе быть. Девушку хорошую!» Мать не обращала на него внимания, зависая в телефоне, а мне одновременно хотелось его и придушить, потому как вся эта любовь даже тут до меня добралась, и, наоборот, подбодрить, сказать, что даже без девушки его жизнь не так уж плоха, но очевидно было, что этого ни в коем случае делать нельзя. Вот и перескакивали мои мысли с раздраженных на мирные, что, кажется, отразилось на лице и сильно озадачило наше наблюдательное Сиятельство, потому как то едва слышно вопросило: — Чем я могу помочь? Да ничем! Психотропы плюс транквилизаторы успокаивают, умиротворяют, делают психику менее возбудимой, снимают часть симптомов, но, по сути, всё зависит исключительно от силы раздражителя, потому как даже на препаратах можно запросто сорваться, если тот окажется мощным. Так что лечиться надо! Чтобы болезнь прошла… ну, или, скорее, затаилась, потому как вылечить что-то подобное окончательно слишком сложно. Всё это я объяснила Владиславу, добавив, что, хотя помочь мне нельзя, можно отвлечь чем-то хорошим или, напротив, плохим, и он видимо, принял эти слова за руководство к действию, потому как в следующую секунду меня поймали за руку и начали массировать какие-то точки. Было немного больно, и по кисти разливалось довольно неприятное ощущение, но отчего-то общее состояние начало едва заметно стабилизироваться. К тому же Влад начал вещать о достопримечательностях Брашова, которые больше всего любил, и вскоре я полностью расслабилась, перестав обращать внимание на монотонный бубнеж о недостижимой любви. Да кому она вообще нужна! А вот Брашов нужен, потому как истории об архитектуре и интересных событиях прошлого не нужны быть просто не могут. Наконец подошла моя очередь, и добрый доктор Карпов обрадовал меня презентом в виде рецепта на несколько препаратов. Вот только взамен пришлось отдать целую кучу невинно убиенных нервов, потому как меня расспрашивали обо всем, что происходило в последнее время, буквально лезли в душу, выпытывая, что я чувствую, как часто теряю контроль, снятся ли кошмары и прочее, прочее, прочее. В итоге я разревелась, а потом начала хохотать прямо сквозь слезы, поскольку это было дико глупо — реветь на приеме у врача, и тот, покивав с умным видом, вынес вердикт: «Психоз, Катенька. Опять. Да и неудивительно, с такими-то потрясениями. Тебе покой нужен! Как, хочешь в больнице полежать или ну ее?» Я тут же буквально заорала, что «ну ее!», и добрый доктор, отлично понимавший нежелание пациентов ложиться в стационар, выписал наконец рецепт. Кстати, если уж быть объективной, мне с ним невероятно повезло. Когда он бывал в отпуске, приходилось выписывать рецепты у других психиатров, и те произвели на меня крайне гнетущее впечатление: они опрашивали пациентов словно для галочки, задавая лишь пару вопросов вроде «как себя чувствуете?» и «есть ли изменения?». Более того, самые молодые вообще задавали лишь один вопрос о самочувствии, а затем спрашивали, что мне выписать! Да как же это? А вдруг я что-то не то назову? И вообще, это всё в карте записано, неужто так сложно посмотреть?! В общем, молодые врачи оставили у меня отвратительное впечатление о представителях профессии, а вот Роман Витальевич, который много лет назад должен был уйти на пенсию, но решил остаться со своими пациентами, всегда выспрашивал все детали, однако никогда не настаивал: не хочешь отвечать — он зайдет с другой стороны, злишься — сменит тему, не понимаешь чего-то в своем диагнозе — объяснит. Он был поистине отличным специалистом, и мама говорила, что нам надо за него молиться, а я была с этим полностью согласна. По-настоящему хороших врачей, не забывших, что такое «клятва Гиппократа» и желающих помогать пациентам, а не зарабатывать на них деньги, сейчас днем с огнем не сыщешь. А вот доктор Карпов был. И благодаря этому я верила, что даже мне в этой жизни может немного повезти. Вышла из кабинета я в расстроенных чувствах, вытирая графским платком в который раз оказавшуюся зареванной мордень, и Влад тут же подошел, спрашивая, всё ли в порядке. Я кивнула, махнула рукой и ответила, что всё как обычно. И тут случилось нечто! «Подобные допросы — это „обычно”? Но ведь это… слишком тяжело!» — заявил Влад и тут же прикусил язык, а вот я замерла. Это что, он на таком расстоянии через закрытую дверь всё слышал?! Но устроить скандал мне не дали: граф схватил меня за плечо и оттащил в угол, затараторив: — Не подумай, я не подслушивал! Просто… ты ведь понимаешь, я… я не совсем обычный. У меня очень хороший слух, очень. И с этим ничего не сделать. Прости, я должен был сказать раньше, но боялся, что тебе будет некомфортно жить со мной в одной квартире. Прошу, прости, я не желал причинить тебе боль, понимаю, сколь неприятно подобное откровение, но, право, я не желал подобного исхода! Я стараюсь не слушать твои разговоры, как, впрочем, и чьи-либо еще, с самого приезда включаю музыку в плеере или пытаюсь отвлечься, однако порой это попросту невозможно. Прошу, не нужно ненавидеть меня. Я не… — Так ты всё слышал? — безжизненно. — Как я плакала по ночам. Как говорила сегодня с Машей. Как падала, просыпаясь от кошмара? — Прости. Стало как-то холодно и пусто. Он всё слышал. Всё знал. И так будет продолжаться, а значит, теперь я даже плакать дома не смогу, так как же мне?.. — Катя, пойми, я никогда не использую эти знания против тебя! — А я этого и не боюсь. Но ты всё слышал. То, что говорили не тебе. То, что вообще никто не должен был… Я закусила губу. Влад теребил подол пиджака, а мне казалось, что краски мира вдруг поблекли, и даже свет стал приглушеннее. Наверное, опять давление поднимается… — Ты, возможно, не поверишь, но я хотел сказать правду. Однако не только ради того, чтобы ты берегла свои секреты, но и потому, что мечтал тебя поддержать. Каждый раз, как ты плакала, — я резко дернулась, но он поймал меня за руку, и стало ясно, что уже не отпустит. — Каждый раз я хотел подойти к тебе и подставить плечо, однако понимал: ты не желаешь показывать «слабости» окружающим, значит, не примешь мою поддержку. Каждый раз, как ты стонала во сне, кого-то проклинала, падала, я хотел помчаться к тебе, обнять и не отпускать, но… знаю, как бывает больно видеть кого-то рядом в момент отчаяния. Лишь ты смогла вытащить меня из того состояния, в котором я всегда оказываюсь после процедуры, но… я не уверен, что смог бы сделать нечто подобное. Я плохо разбираюсь в человеческих взаимоотношениях, напротив, они для меня новы, и потому я опасался ухудшить твое состояние. Но пойми, я никогда — слышишь? — никогда не считал тебя слабой. Я дернулась вновь и буквально зашипела: — Отпусти! Но Влад твердо, жестко ответил: — Нет. Всего час назад ты просила меня поступать так, как считаю нужным, и сейчас, уверен, ты должна это услышать. Поскольку ты не слабая. Слезы — не признак слабости, кошмары снятся всем, мне тоже. Прежде и я просыпался на мокрых простынях, в поту и слезах — когда видел во сне… искалеченные тела, — его голос дрогнул, и я впервые подняла глаза, решившись посмотреть на него. Мука, вот что застыло в черных затягивающих воронках. Отчаянная, дикая мука. — Кошмары — признак ужасного прошлого, не слабости. Слезы — признак того, что тебе очень тяжело. И я не жалею, что слышал это. Жалею лишь о том, что не смог прийти на помощь. Однако теперь… Doamne! Я должен был сделать это давно! Больше я не оставлю тебя одну. Если тебе приснится кошмар, я приду. Оттолкнешь или нет — решать тебе, однако я приду. И не отпущу твою руку. Единственное, в чем я виню себя — стоило сказать раньше, дабы ты не говорила о своих тайнах в моем присутствии. И всё же… это меня не оправдывает, однако прежде я боялся, что ты не поверишь в мою способность так хорошо слышать или же начнешь расспросы. Я не желаю оправдываться, это целиком и полностью моя вина, а потому приношу глубочайшие извинения, и всё же… всё же… — он потерянно смотрел в пол, а затем едва слышно выдавил: — Прости, Катя. Я не хотел причинить тебе боль. Только не тебе. Прости, если можешь. Да что ж такое… Устала я. Как же я устала! Сколько можно? Почему вечно случается какая-то непредвиденная гадость? Но, может, не так всё и плохо? Я ведь действительно начала бы выспрашивать подробности, сообщи он о своем суперслухе в самом начале. И уж точно дико злилась бы на себя за кошмары и реакцию на них, а избежать этого в любом случае не вышло бы. И всё равно почему-то было такое ощущение, будто меня пырнули заточкой в спину. Но он ведь не хотел ничего плохого, правда? Просто боялся, что его не примут. А я… я смогу его принять? Вот такого, подслушивающего, шпионящего… мечтающего помочь. «Сломанные куклы мечтают или чинить, или ломать». Я вздрогнула и поджала губы. Влад не хотел меня ломать. Он хотел залечивать раны. И слух — не его вина. Он виноват лишь в том, что не признался раньше, но… страх — вязкая патока, против течения которой плыть куда труднее, нежели против любого другого. Могу ли я его простить? Могу вытащить заточку и отдать ее владельцу, снова повернувшись спиной?.. «Ты можешь ему верить». Да черт побери, что это за голос такой в моей голове?! Никогда там не было ничего постороннего, а как Влад приехал, эта фраза постоянно звучит, да еще и голосом, который похож на мой и в то же время не похож! Что еще за раздвоение личности? Только этого мне не хватало! Интуиция не должна повторять одну и ту же фразу, как заезженная пластинка! Что это за ерунда, в конце-то концов?! За моей спиной раздался сухой кашель, а затем грудной голос заботливо спросил: — Всё в порядке, Катенька? Я чуть не подпрыгнула от неожиданности и резко обернулась. Роман Витальевич… На сердце сразу стало тепло и хорошо. Я улыбнулась. — Спасибо, всё в порядке. Так, с другом немного препираемся, но ничего страшного. Извините за беспокойство. — Да что ты, какое беспокойство, я вот за водичкой вышел. Может, и тебе стаканчик? — Нет, спасибо, всё правда в порядке. — А если стаканчик с десятком капелек галоперидольчика? — лукаво подмигнул мне доктор, и я сдалась. — Если с ним, то можно. Спасибо огромное! — Да ничего, ничего. Пока ты его купишь-то! А капельки — они хорошо действуют, к тому же быстро. Где-то еще у меня фенибут лежал, давай ноотропчиком психотропчик закусишь? — Успокаиваете? — рассмеялась я. — А то! — улыбнулся сухонький пожилой доктор и пошаркал к неприметной двери, за которой находились комнаты для персонала. — Давай, сейчас выдам тебе порцию, и на душе немного легче станет. Я ведь кто? Психиатр. А мы, психиатры — врачи, исцеляющие души. Вот, держи. Мне протянули таблетку и стакан с небольшим количеством воды, в котором растворялись прозрачные горькие капли. Поблагодарив врача, я приняла так необходимые мне лекарства, а тот тем временем обратился к Владиславу: — А вы, молодой человек, запомните: единственное, что спасает мир — доброта. Хотите что-то донести до человека — будьте добры. Не нужно на плечах девушки синяки оставлять, она не оценит. Лучше скажите, что для вас очень важно ей о чем-то сообщить. Не послушает — потом скажете, когда время придет. Для всего ведь есть свое время. Для каждого слова. Пока оно не настало, не гоните лошадей. Лучше встаньте на обочину да подождите, может, кони сами вернутся. — Это я конь, что ли? — что-то мне сразу смешно стало. — Кони — звери добрые, — ослепительно улыбнулся Роман Витальевич, низенький, худой, сморщенный, но выглядевший не жалко, а так, словно вышел из сказки. Мне он всегда казался добрым волшебником, спрятавшим мантию и посох в сундук, маскируясь под белым халатом и большущими круглыми очками в роговой оправе. Вот и сейчас, стоило лишь ему улыбнуться, как крохотный темный коридорчик между туалетом и ординаторской будто заполнился светом. — Добрые, да? — эхом отозвался Владислав, а я вдруг подумала о словах своего доброго, очень доброго волшебника. Он ведь прав, всему свое время: если бы я узнала правду сразу, мне было бы куда тяжелее, а сейчас… что ж, сейчас, наверное, я смогу плакать, зная, что Влад всё слышит. Он ведь всегда реагировал на мои слезы лишь одним — заботой, и даже принял мои заболевания. Так почему я боюсь показать ему, что порой пугаюсь кошмаров? Если у него они тоже бывают, значит, он поймет меня, надо только в него поверить… Ха. «Поверить». А ведь именно об этом постоянно твердит тот странный голос. Может, это и правда проснувшаяся интуиция, которая почему-то действует исключительно на Владислава? А может, галоперидол убьет эту слуховую аномалию, пока не разрослась, как убивает все галлюцинации. Не знаю. Ничего уже не знаю… Но уверена, что Владу я всё же хочу верить. Я сама, а не какой-то там голос. И если Владислав не презирает меня за слабость… что ж, наверное, можно простить ему скрытность. «Заточки в спинах — это так приятно?» Пф-ф… Пессимистка. О хорошем думать надо! Роман Витальевич дело говорит, «единственное, что спасает мир — доброта». А никак не истерики. — Спасибо вам, — благодарно улыбнулась я доктору, и тот, покивав, ответил: — Береги себя и не забывай приходить на приемы. — Второе плавно вытекает из первого! — рассмеялась я, и мы распрощались. Врач ушел к себе, а я направилась ставить печать на рецепты. Влад шел следом с видом побитого щенка, но я решила сначала разобраться с документами и, если честно, немного его помучить, потому как заточка всё еще покалывала спину, а я по натуре существо мстительное. В приоткрытые окна проникал свежий ветер, тюлевые занавески едва заметно колыхались, скользя по потокам слишком холодного, но столь бодрящего воздуха, одинокий фикус в углу жадно впитывал солнечные лучи, приглушенные прозрачной тканью, автомат для записи на приемы, непонятно кем здесь поставленный, поскольку к психиатру можно было прийти и без талона, мерно гудел, бросая на зелень листьев неясные блики. Посетители о чем-то шушукались, молоденькая медсестра в регистратуре мучилась от сонливости, разгоняя скуку монотонными действиями, привычными, рутинными, но такими необходимыми, где-то вдалеке, на улице, шумели машины, изредка грохотали трамваи, скользя огромными колесами по старым рельсам, шептались с ветром набиравшие зелень деревья. Умиротворение окутывало маленький островок спокойствия, притулившийся в океане суеты мегаполиса, островок, затерянный в московском дворике и лишь небольшим краем берега касавшийся шумных улиц, стремившихся разрушить его уединение, но неизбежно терпевших неудачу. Вот только в любую гавань может ворваться шторм. Пока мы ставили печати, в холл влетело буйное облако. Дядечка лет сорока вломился в кабинет Романа Витальевича и буквально заорал: «Положите меня в больницу!» Я чуть не рухнула от шока. Это что ж должно было произойти, чтобы человек сам в дурку попросился?! А скандал тем временем продолжался. «Я спать не могу, я жить не могу, они стучат и стучат, стучат и стучат, каждое утро, каждый день, да сколько же можно?!» Все посетители мгновенно навострили уши, прислушиваясь к ответу доктора, а дама из регистратуры поспешила коллегам на помощь. Ну вот, опять задержка… Только интересно, что же с этим гражданином такое приключилось? Никак в толк не возьму! Доктор пытался успокоить разъяренного пациента, и вскоре речь «потерпевшего» начала приходить в норму, благодаря чему все узнали, что возле его дома идет стройка нового многоквартирного дома, а поскольку идет она круглосуточно, он не может спать из-за грохота, что, судя по всему, и привело к срыву, люди с расстройствами психики ведь очень чувствительны к изменениям распорядка дня, а еще им жизненно необходим крепкий, здоровый сон. Вот только медсестра из регистратуры подала голос, и начавшее было стихать возмущение пациента набрало силы: она заявила, что сейчас в мужском отделении нет мест. Ой, что началось… «Вы обязаны меня положить, они стучат и стучат, стучат и стучат, дятлы бессовестные!» — Может, нам лучше уйти? — настороженно уточнил Владислав, но я лишь махнула рукой, указав на рецепты, покоившиеся на стойке. — Можно подписать завтра. — Нет, мне лекарства срочно нужны. Да и потом, всё нормально будет. — Но этот человек, он… — Не волнуйся, я подобное уже видела, и даже самые плохенькие врачи из таких ситуаций выползали без потерь. Они умеют успокаивать, у них профессия такая. По сути, каждый психиатр ходит по лезвию ножа, ведь никогда не угадаешь, что придет в голову буйному пациенту, бывали даже случаи, когда пациенты убивали врачей. Вот те и стараются быть максимально вежливыми да спокойными. Это другие врачи на пациентов орут, обзывают, хамят, у психиатров всё иначе. Скажи шизофренику в состоянии ремиссии что-то хамское, и он лишь вздохнет; обругай его, когда он на взводе, и рискуешь как минимум обзавестись синяком под глазом. Все психически больные люди очень сильные, я точно знаю. Порой две мощных санитарки одну худосочную девушку ростом метр шестьдесят скрутить не могут, так что злить больного человека себе дороже. Эта медсестра новенькая, молодая совсем, вот и ошиблась, но доктор сейчас всё исправит, он с таким постоянно дело имеет. И правда, стоило мне закончить свою тираду, сказанную едва слышным шепотом, как вышеозначенная медсестра пулей вылетела обратно, бормоча, что сейчас же свяжется с отделением. Доктор Карпов шмыгал следом, убалтывая пациента, всё еще громко, но уже отнюдь не агрессивно возмущавшегося на строителей и медиков, а также обещавшего «спать прям тут, если не положат». — Пойдем к креслам, там подождем, — пробормотала я и направилась по адресу, Влад же потопал следом, причем мне показалось, что он закрывал меня собой от разбушевавшегося дядечки. Вот чудной, без причины на нас точно не нападут! — Да расслабься, не все больные опасны, только буйные. Ну, бывают исключения, конечно, но редко. — А это разве не буйное поведение? — чуть ли не на ультразвуке провещал граф. — Не-а. Он просто расстроен. Влад заявление оценил. Посмотрев на «дятлоненавистника» через плечо, цокнул языком и пробормотал: — Когда Ее Сиятельство так кричит, мы все прячемся по углам. — Боитесь маменьку, Ваше Сиятельство? — съязвила я. — Разумно опасаюсь, — хмыкнул ничуть не обидевшийся граф, и я, тяжко вздохнув, пробормотала: — Прощаю. За то… ну, ты понял. Но если есть еще какие-то неучтенные таланты, которые могут привести к подобному, скажи сразу. Владислав призадумался, явно что-то просчитывая, а я озадачилась. Не может же у него быть столько талантов, что он их все так долго перечисляет?! Да кто ж он такой, в конце-то концов?.. А хотя всё равно. Что-то мне спать хочется. Какую мне дозу добрый доктор там дал, а? Фенибут обычно не усыпляет, только успокаивает! Хотя если доза большая, может и в сон начать клонить… Смачный зевок перешел в тяжкий вздох, а Влад наконец объявил: — У меня хорошее зрение и обоняние, но, полагаю, это не доставит проблем. Что?.. Что, простите?! В мозгу что-то щелкнуло. Та фраза!.. — Так ты поэтому говорил как-то, что от меня пахнет горечью?! — Ммм… у ярких эмоций есть особые запахи, — стушевался граф. Твой же планетоид да кометой с разворота… — Всё-таки ты робот, точно робот, не иначе… — Вовсе нет. — Чем докажешь? — Хм… Можешь меня потыкать, я мягкий. — Так андроиды тоже! Давай чего посерьезнее! — Кровь? — Не, у «Двухсотлетнего человека» она в итоге тоже появилась, а ты, может, как он. — Сердцебиение? — Та же песня. — Даже не знаю… Постой! Но в этом и суть: «Двухсотлетний Человек» после переливания крови был признан человеком, он перестал быть роботом! Подловил, гад! — Тогда чем докажешь, что красное вещество в твоих трубах — кровь, а не жидкость вроде солярки, только подкрашенная? Лизнуть дашь? — Ни за что! Как ты могла подумать?! — с чего-то взвился Влад, даже отшатнулся от меня, но тут же успокоился. — Прости, подумал не о том. Конечно же, ты просто шутила. — Ясен пень. Но вот теперь мне отчаянно захотелось тебя укусить! Секреты, секреты, прям дом Медичи, а не Батори! Хотя у вас тоже тайн хватает… Может, ты вампир? Влад замер. И побледнел. — Что?.. И зачем так реагировать на шутку? Он же побелел, как свежевыбеленный потолок! — Да ладно, шучу. Не бойся, я гадать, кто ты, не стану. И кусаться тоже. Я рассмеялась, а за спиной Владислава тем временем довольный пациент жал руку доктору и благодарил за спасение от «проклятущих дятлов, которые уже дыру в голове пробили». — О, скоро нам печать поставят. Зайдем в аптеку? — Безусловно, — прошелестел Влад как-то отрешенно, и я озадачилась: — Ты чего? — Прошу, не пытайся угадать. Я не могу тебе рассказать… Очень хочу, желаю этого всем сердцем! Однако дедушка против. Он запретил. Я говорил с ним, и… если я расскажу, он… примет меры, — последние слова Влад буквально выдавил из себя, бегая взглядом по полу. Да что у них за семейка такая! Я думала, хоть дедушка у него адекватный, а тут… Господи, да за что ему всё это?! — Прости, Влад. — Пальцы осторожно коснулись его большой мягкой ладони и несильно ее сжали. — Обещаю не гадать. Но ты не расстраивайся, не можешь сказать — не нужно, я уже поняла, что вы какие-то необычные, генномодифицированные, но раз подробности мне знать нельзя, пусть так и будет. Главное, не переживай. Ты уже многое рассказал, надеюсь, у тебя не будет из-за этого неприятностей? — Нет, пока ты не догадалась… — Ну и всё. Обещаю не пытаться угадать. А что сможешь, будешь мне рассказывать, чтобы я лучше тебя поняла. Хорошо? — Ты правда… не будешь об этом думать? — Ну я же обещала! И не надо кукситься. Давай, взбодрись, а то возьму и дома тебе фенибут в тарелку покрошу, чтоб прекращал переживать из-за ерунды! — Доктор не будет рад трате таблеток на здоровых, — включился в игру Владислав. — Еще бы! — коварно ухмыльнулась я и заговорщически подмигнула. — Поэтому мы ему ничего не скажем! — Ты сама та еще интриганка, — фыркнул он и тут же напрягся, но я лишь рассмеялась, что позволило ему облегченно выдохнуть. — Есть такое, еще как есть! Пока мы перешучивались, замученный строителями дядечка уплыл к своему счастью в виде койки в стационаре, и нас вновь прибило к спасительному берегу регистратуры. Вскоре мы уже покупали в аптеке лекарства, а затем шли домой, причем мое настроение скакало с веселья на тотальную печаль, да так, что ком к горлу подступал, а Влад вновь пытался рассказывать мне о Брашове, но получал попеременно то предельное внимание, то абсолютно отсутствующий взгляд, и в итоге прекратил попытки вывести меня из ступора, в который я впала трижды за несчастные сорок минут похода за лекарствами и поездки домой. Не люблю очереди в аптеках, вечно там запах такой… специфический, что мне сразу больница вспоминается, а из-за этого настроение портится. Собственно, об этом я Владу и сообщила, а он заявил, что надо было его попросить таблетки купить, на что я лишь отмахнулась и почему-то получила в ответ странные слова: «Мне импонирует твоя самостоятельность, и всё же было бы великолепно, начни ты полагаться на меня». «Сам-то на меня много полагаешься? Как говорится, „начни с себя”!» — фыркнула я, и Влад завис, да так надолго, что в квартиру мы вошли молча, и это несказанно порадовало мою маменьку, уже привыкшую к тому, что возвращаемся мы всегда, активно болтая о кино, литературе, музыке, живописи, современном мире и его устройстве или собственных жизненных принципах. А еще маму обрадовал вид заветных таблеточек и рассказ о посещении больницы, хотя из-за пропуска занятий она сначала разволновалась, но потом, услышав о нападении на Машу, запричитала и начала отпаивать меня чаем. Она даже поблагодарила графа за помощь, пусть и с таким видом, будто селедку нечищеную облизывала! Это был прогресс. Вот только после чая всё ее хорошее настроение было нагло убито нашим родичем, который сейчас мне казался и не родичем вовсе: что им стоило придумать такую отмазку исключительно ради того, чтобы объяснить нам с папой присутствие постороннего в доме? Но эту мысль развивать я не стала, потому как обещания надо держать, а вот граф впервые решил знатно потоптаться на нервах моей маменьки, по собственной инициативе нарушив негласное табу — вход в мою комнату для него был строго воспрещен, пусть даже я сама его туда иногда затаскивала. Я озадачилась, но Влад, притащивший ноутбук, уселся на мою койку и похлопал рядом с собой. Я приземлилась. Сидя плечом к плечу, поставив ноутбук на колени и откинувшись спинами на стену, мы начали сеанс психотерапии: граф, ненавидевший интернет, самолично нашел ролики о покраске миниатюр по «Вархаммеру» и предложил изучить их. Доброта — единственное, что может спасти мир. И Владислав Батори точно был на ее стороне.