«Снежные розы»

Комната в караоке-клубе встретила нас мягкими диванами, легкой прохладой и желтоватыми бликами на светлых стенах. Стало как-то неуютно, захотелось сбежать домой, а потому я, как обычно в этом заведении, поморщилась, глубоко вдохнула, медленно выдохнула, мысленно прочла молитву Великому Ктулху и буквально упала на коричневый диван из кожзама, удобный, не слишком большой, рассчитанный на троих худощавых людей. Напротив стояла его копия, отделенная от меня низким квадратным столиком, на котором лежал пульт управления и пара книжек со списком песен. Слева располагались большой монитор да пара колонок, микрофоны валялись на диванах, а кондиционер неспешно гонял воздух, заставляя забыть о духоте этого вечера. Влад опустился слева от меня. Ему что, второго дивана мало?! Зачем мой оккупировать? Ну да ладно, пусть сидит. Я слегка отодвинулась и поймала расстроенный взгляд нашего аристократа. А вот нечего! Как говорится, «я не „Тефаль”, чтоб думать о тебе»! О собственном комфорте тоже нужно позаботиться, а тут и так стены бежевые… — Что будем петь? — разрядить обстановку простым вопросом — идеальное действие, но Владислав, вместо того, чтобы ответить что-нибудь очевидное, впал в привычные уже глубочайшие раздумья. Ну что ж, подождем… В конце концов, молчанка за этот вечер стала привычной игрой. Мы добрались до караоке довольно быстро, уверив друзей, что с нами ничего не случится, и пообещав Маше позвонить через час, потому как она волновалась не меньше Антона, но хотя бы не пыталась меня отговорить — понимала, насколько это бесполезно. Вот только по пути граф играл в ищейку, доказывая всему миру, что у него «нюх как у собаки, а глаз как у орла», а потому мы молчали. Ну, может, и не только поэтому, конечно… Зато я успела обдумать сложившуюся ситуацию и была уверена, что поступила правильно. Если эти люди сумеют напасть на нас в караоке, мы с друзьями вынуждены будем отменить любые походы в компании Владислава в людные места, поскольку это будет означать, что наши враги каким-то образом следят за нами, что они намного более могущественны, чем мы предполагали, а значит, мы ставим под угрозу жизни слишком многих невинных людей. Однако если они не сумеют изменить свои планы, значит, они не всесильны, и слежку Влад действительно не пропускал, то есть надо будет попросту ограничиться местами, в которых прежде бывали: если слежки нет, выяснить о нашем походе в клуб могли, только отследив активность в интернете, значит, ограничив активность в сети, мы обезопасим себя, и враги не смогут нас преследовать. Мне казалось это логичным, вот только Влад так и не почуял чужого присутствия, хотя я так и не поняла, как он вообще мог это сделать, если работал профи, но, по его словам, в этом на него можно было положиться. Меня одолевали тяжкие думы, начиная с неприглядной сцены у кинотеатра, заканчивая странным диалогом с Антоном, о котором я почему-то совершенно не хотела вспоминать, но в итоге мысли вновь скатились к загадочной «болезни» Владислава. Сохранять статус-кво становилось всё сложнее, и виноват в этом был он сам, а точнее, его странное, подозрительное поведение. — К сожалению, я практически не знаю современных песен, ведь слушал прежде в основном классику, — прервали несвязный ход моих воспоминаний, заставив нервно вздрогнуть. Дожила! Про собеседника совсем забыла, хотя о нем же и думала… — Но есть песня, которую я давно хотел спеть. Думал, стоит ли, ведь я плохо пою… Но всё же, полагаю, раз мы здесь одни, можно попробовать. — И что это за песня? — дико любопытно, вот честно! — «Снежные розы», — улыбнувшись лишь уголками губ, ответил Влад. Это что еще за откровения? Зачем такие городушки городить ради чего-то настолько простого? — Так почему раньше не сказал? Можно было на репетиции спеть, вместе бы здорово получилось! — Не думаю, что наши друзья оценили бы мои «таланты», — поморщился Влад. — Я… Я не люблю заниматься музыкой, это вызывает у меня определенные воспоминания, к тому же, никогда не любил свой голос, у меня не получается передать всю глубину текста. Я исполнял старинные румынские песни, и это было больше похоже на зачитывание вслух энциклопедии, разве что нараспев. Ого, у графа комплексы? Но как-то это подозрительно звучит. У него красивый голос и, судя по всему, медведь по ушам не топтался, да и жалуется он не на попадание мимо нот и всем известного «петуха», а на отсутствие эмоций. — А что это были за песни, о чем? — Призывы сплотиться перед лицом опасности, патриотические этюды… — ууу, ну, всё понятно. — Да от такого любой в кому впадет! Тебе просто не давали исполнить то, что вызвало бы желание петь с душой, а раз нашу песню ты хочешь спеть сам, уверена, всё получится отлично. Только вот здесь вряд ли выйдет, фонограммы ведь нет, разве что а капелла исполнять… — Вовсе нет! — сияющая улыбка разогнала нахлынувшую на меня растерянность. Порой вообще кажется, будто у этого человека есть ответ на любой вопрос и план на любой случай! — У меня на телефоне есть минусовки самых любимых ваших песен, равно как и плюсы. — Серьезно?! Когда успел? — я так опешила, что аж руками всплеснула, чуть не заехав ладонью по лицу нашего Сиятельства. Упс! Хороша бы я была, поставив фингал нашему благородному гостю… — Ты давала мне их прослушать, и я подумал, что могу скачать на телефон те песни, что буду слушать не раз. А так как я привык слушать именно музыку, без текста, скачал также фонограммы. — Пройдоха, — это даже не обвинение, так, констатация факта! Хитрый он до ужаса. Мог бы и раньше признаться, но нет, по привычке партизанил. — Ты против? — растерялся «пройдоха», и я поспешила его успокоить, а то еще опять впадает в режим самобичевания… — Вовсе нет. Но твоя скрытность просто зашкаливает! Хотя, наверное, это и неудивительно. Ладно, давай доставай украденную музыку, будем петь! Влад опешил, а затем рассмеялся и, выудив из внутреннего кармана пиджака навороченный смартфон, которым практически не пользовался, протянул: — Воровать мне еще не доводилось, и никогда не думал, что доведется! Но ведь и правда… забавно вышло. — Радуйся, что я добрая и в суд не подаю, — показав ему язык, объявила я и, привычно решив запустить музыку, выудила у Сиятельства из лапок телефон. То не сопротивлялось — кажется, его совершенно не волновало, что я могу откопать в этом устройстве, а значит, компромата там точно нет. Даже не знаю, радоваться или огорчаться, право слово! С другой стороны, быстро обнаружив папку с музыкой и пролистав папки с Шубертом, Шопеном, Вагнером, Моцартом и Паганини, я открыла отведенный «Алому снегу» плэй-лист и буквально растеклась счастливой лужицей. Тут было много песен, очень. Почти все наши произведения. И на душе стало как-то подозрительно тепло. — Проверяла? — усмехнулся Влад. Умеет он всё портить! Гадство… — Вообще-то нет. Просто привычка включать музыку сработала. — Прости. Никак не привыкну, что в отношении тебя стереотипы не срабатывают, — пробормотал он и тяжело вздохнул. — Ты странная. Не такая, как все, кого я знаю. И дело не в твоем заболевании, не подумай. Просто у тебя… Какие-то черты схожи с нашими, а какие-то настолько им противоположны, что я совершенно не представляю, как может существовать подобный симбиоз. — Даже не знаю, как это расценивать! То ли комплимент сделал, то ли обругал, — хмыкнула я, решив не расстраиваться, а Владислав пробормотал: — К сожалению, я и сам не знаю, хорошо это или плохо. Но могу сказать одно: мне это совершено точно нравится. И это я тут странная? Ну-ну. Чья бы сирена распевалась! Откинувшись на спинку, я тяжко вздохнула, поставила громкость телефона на максимум, нашла нужную песню и, положив руки на колени, нажала «play». Пара секунд тишины, и комнату заполнили звуки нежной, тягучей, печальной мелодии, которая всегда вызывала во мне слишком много минора, но заставляла прятать его от окружающих, не давала поделиться им, призывая раскрывать их собственные чувства. А вот сейчас, кажется, вновь, как и два месяца назад, я могла погрузиться в нее, раствориться в сплетении сна и яви, прошлого и настоящего, грёз и отчаяния. И я снова была не одна… Владислав пел так, словно позабыл обо всем на свете — о слежке, о врагах, о друзьях и месте, где мы находимся, он смотрел в стену, но видел явно что-то совершенно иное, а я, казалось, падала в пропасть, бездонную, черную, вязкую, но не болотисто липкую, как обычно, а полную свежего горного воздуха, которым было больно, но так приятно дышать. Разум прояснялся. Звуки наших голосов сплетались с мелодией, я не заметила, как ладони вдруг стало холодно, но поняла, что мерзкая бежевая стена исчезла, утонув в двух черных провалах, смотревших на меня так, будто искали в моих глазах что-то бесконечно важное. Возможно, поддержку на пути к цели? А возможно, саму цель?.. И мне казалось, что в глазах Владислава Батори я вижу ту самую ночь, что окутывает бесконечное поле жизни. Спокойную, тихую, всеобъемлющую и принимающую каждого, кто ее не боится… Но я не хотела потеряться в ночи. Я хотела найти спутника. И потому с силой сжала его ладонь. Что-то изменилось. Его губы дрогнули, и тоска одиночества, затопившая комнату, вдруг начала обретать краски. Люди смеются, когда им слишком больно. Ведь слезы куда меньший признак отчаяния: они говорят, тебе еще есть, что терять. Я улыбнулась в ответ. Мою руку до боли сжали. Жизнь стала настоящей, и, казалось, калейдоскоп засиял странным, прежде не появлявшимся в нем узором… Владислав Батори пел мою песню так, как никто другой. Ни фанаты, ни моя группа, ни Мария — никто не мог спеть ее так. Так по-настоящему… Как я. И мне показалось, что узор калейдоскопа на какую-то секунду наконец сложился, обретя верные формы, потому что в бесконечной ночи вдруг взошла луна. Я нашла его. Того, о ком грезила. Того, кто меня понимает. И, может быть, когда-нибудь, в самом конце пути, мечта исполнится — тот, чью руку я сжимаю, научится понимать меня без слов, читать как открытую книгу, ведь раньше я мечтала о невозможном — встретить кого-то, кто, не зная меня, будет чувствовать мою душу, но так не бывает! Необходимо время, чтобы узнать человека. Только большинство исчезают после небольшого перехода, а другие, те, кто остался, даже бредя неподалеку годами, не могут увидеть чего-то слишком важного. Владислав Батори видел. Нет, чувствовал. Меня, мою душу. А я, кажется, начинала чувствовать его… И внезапно точно осознала, что ему нужно. Сейчас, в этот момент — что ему больше всего необходимо. Я вспоминала экспедицию Франклина, чтобы оправдать Владислава Батори, если он пьет человеческую кровь? К черту всё. Человек, вампир, порождение больной науки — он тот, кто мне дорог. Важен. Нужен. И если он считает себя чудовищем… Как показать монстру, что тот может идти со мной рядом по бесконечной ночи? — Влад, ты можешь, ничего не спрашивая, ничего не говоря, выполнить одну-единственную мою просьбу? Он замер. На секунду черные провалы в бездну заполнились арктическим холодом, но он тут же встряхнулся, и они вновь затянули меня в свой плен. — Что угодно. Говори. Сердце ударило в виски и заставило губы дрогнуть. Спасибо… — Дай флягу. Он побелел. Глаза опустели, дыхание сбилось, губы приоткрылись, тело напряглось. Я задержала дыхание: рука онемела от дикой боли, казалось, еще секунда, и мне сломают кости, но в следующее мгновение пытка окончилась. Каким-то потерянным, абсолютно пустым жестом он вытащил из внутреннего кармана пиджака пузатую флягу с красивым чеканным гербом и протянул мне. Ни слова ни говоря, не задавая вопросов — не глядя в настоящее. Потерявшись. Исчезнув. Распавшись на атомы. Правильно, Влад, так и надо: чтобы склеить из осколков что-то красивое, надо растереть их в пыль… Спокойные, уверенные движения: принять флягу, взболтать содержимое, отвинтить крышку, а затем, не заглядывая, быстро приникнуть к ней губами. Металлический, вязкий вкус. Чёрт побери… Так и есть. Этот вкус я всегда узнаю… Но чья она? Животного или?.. — Что ты делаешь?! — дикий, бешеный крик, полный отчаяния и какого-то искалеченного, опустошенного безумия. Флягу попытались вырвать, но я вскочила и отбежала к двери. — А ты не понял? По-моему, это очевидно. Я знала, что здесь. — Что?.. Он замер прямо напротив меня, рука застыла в сантиметре от фляжки. На лице отразилось недоумение, растерянность и абсолютное непонимание. — Этот вкус я узнаю из тысячи, Влад. Когда было совсем плохо, я резала кожу на предплечьях, потому и ношу напульсники. Но это не была попытка суицида, вовсе нет. Мне нужна была боль. И кровь. А потом я ее слизывала, и знаешь… этот металлический привкус, сначала незаметный, но усиливающийся, как только проглотишь жидкость, эта вязкость, этот аромат — их ни с чем не спутать. Только вот тогда она была приятно теплой, а теперь противно холодная. И знаешь, что? Именно этого я ожидала. Потому что ты слишком странно реагируешь на разговоры о питании мифических существ, точнее, о поедании людей. Не знаю, что с тобой, может, ты и правда какое-то мифическое существо, хотя в это слабо верится, а может, как я и думаю, тебя искалечили генетики, но обещания надо держать — об этом думать я не стану. А вот о том, почему ты сходишь с ума каждый раз, как мы говорим о поедании людей, не думать не получается, и вывод напрашивается сам собой. Не знаю, ограничиваешься ли ты кровью или ешь плоть, но могу сказать точно: мне на это плевать. Только ты бы не поверил, ни за что бы не поверил. Ты ведь «монстр»! — Он дернулся, как от пощечины, и отступил на шаг. Руки рухнули вниз безвольными плетьми, глаза запали. — Только знаешь, что? Экспедицию Франклина не считают монстрами, хотя они поедали павших товарищей. Ведь им необходимо было выжить во льдах! И это далеко не единственный пример в истории. Американские первопроходцы Доннера, застрявшие в горах; потерпевший крушение в Андах самолет с регбистами, вынужденными выживать семьдесят два дня в тридцатиградусный мороз; экспедиция Грили, заблудившаяся на Крайнем Севере и несколько лет скитавшаяся во льдах; даже недавняя история о доминиканских нелегалах, отправившихся в Пуэрто-Рико на утлом суденышке, у которого посреди океана отказали двигатели! Все эти случаи тебе ни о чем не говорят? А Франклину, между прочим, посмертно присвоили звание контр-адмирала. Так почему ты, способный питаться только этим, должен себя винить? Хотя ты, похоже, без этого не можешь, слишком прочно въелась мысль, что ты чудовище, раз совершаешь «непростительное». Ну что ж… Ты мой друг. Настоящий. И если ради того, чтобы идти рядом, надо стать монстром — без проблем. Можешь ужасаться моим морально-этическим принципам — я выпила человеческую кровь, и, представь себе, меня даже не тошнит. Твое здоровье! Я запрокинула голову и вновь подняла флягу. Большой глоток. Неохотно скользнула по горлу густая жидкость, смешанная с чем-то странным, дарившем ей сладковатый привкус, такой излишний и ненужный. Что я творю?.. «Ты давно уже сошла с ума, просто сама этого не замечала, не так ли? Но признай, ты ведь совсем не против! Разве не лучше быть безумцем, держащим в руке ладонь другого безумца, нежели в одиночестве гордиться своей нормальностью? Да и где она, норма? Кто мы? Кто ты? И кто это решает? Твои нормы, твои правила, твоя жизнь — это определяешь лишь ты, но вот кто ты… как это определить? „Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты”. Может, всё верно, и нас определяют окружающие? Ах, простите, я искажаю значение знаменитой фразы… Ну что ж, ладно. Тогда как тебе такое: ты — это совокупность принятых тобой решений, но принимаешь ты их отнюдь не только ради себя. Так кто ты? И для кого ты?..» — La naiba! Oh, Doamne! Tu… Ты… Что ты сделала?! Ты понимать?! — Я понимаю, Влад. — Но это… это… — Кровь. — Человека!!! — Да. Теперь мы оба чудовища, разве нет? И третий глоток. «Чья это кровь?..» Мысль промелькнула на задворках сознания и погибла, не найдя ответа. Какая разница? Наверное, донорская. А может, одного из рабов семьи Батори. А может, и вовсе… Но какая разница? Владислав пьет это. Эту мерзость. И я выпью. Хах, кажется, я и правда сошла с ума, почему ради него совершаю настолько дикие поступки? А если он предложит мне отобедать бифштексом из голени алкоголика, что я сделаю? Да Господи, такое ощущение, будто я стала женой Ганнибала Лектера! Тьфу, пропасть… Но… почему мне кажется, что это правильно? Что так и должно быть, что это единственный выход. Почему?.. — Катя… Катя, выплюни, выплюни это, слышишь?! Он подскочил ко мне так быстро, что я не заметила ни единого движения, а удар по спине был настолько мощным, что я чуть не упала и только благодаря его же реакции сумела удержаться на ногах. Жидкость во фляге опасно всколыхнулась и чуть не выплеснулась на истертый линолеумный пол. Контрасты… Какие были бы контрасты! Влад растерялся на долю мгновения, но этого мне хватило. Вывернуться, схватить его за шею, приблизиться вплотную и прошептать, четко, уверенно, опаляя кровавым дыханием его губы: — Я так решила, потому что ты мне дорог. Сама не знаю, почему так вышло, но… Наверное, я дура. Да, наверняка. Просто дура. Но я отчего-то поверила, что именно ты, человек, который поет мои песни так же, как я сама, тот, кто на самом деле чувствует меня, когда-нибудь сумеет меня понять. По-настоящему понять. И стать тем самым Настоящим Другом, о котором я всегда мечтала, уникальным, единственным — священным Граалем, о котором можно лишь мечтать. Я в тебя верю, Влад. И если, чтобы идти рядом с тобой, придется снести стену, я ее снесу, какой бы она ни была. Считаешь себя монстром? А я нет. Ты убивал людей? Мне без разницы. Ты пьешь их кровь? Мне плевать. Но ты не веришь, всё равно загоняешь себя в раковину, как устрица… Что ж, это твое решение. Если я не могу вытащить тебя из твоей раковины, просто залезу в нее. — «Просто»?.. «Просто»?! — буквально прохрипел он, но тут же перешел на крик: — Ты понимаешь, что выпила?! — Да, понимаю. А ты понимаешь, почему я это сделала? Он застыл. Повисла тишина, и, казалось, в ней растворяется абсолютно всё, даже само пространство и время, а в моем сердце почему-то рвались осколочные гранаты, взрывались фугасы, тлело запальное пламя огнемета, то почти исчезая, то обагряя всё вокруг рыжим маревом. Что я сделала? Стала каннибалом? Даже не знаю. Но это ужасно… наверное. Тогда почему я совершенно не испытываю вины? Потому что это было правильно. В моем понимании. А ведь «моя жизнь — мои правила», не так ли? Я решаю кем быть. Сегодня я сделала выбор — быть хорошим другом «чудовища», которое ранит себя ради других, и если ради этого нужно будет съесть омерзительный бифштекс… Пожалуй, моих грехов и так хватит на несколько жизней вперед, так какая разница, грехом больше, грехом меньше? Я всё равно окажусь в Аду. Как и Влад. Так почему бы не поселиться в соседних котлах? — Ты… Ты сделала это ради меня? — Нет. Для тебя. И теплая улыбка. А он смотрел на меня молча, тихо, едва различимо дыша, но совершенно явственно вздрагивая, и взгляд постепенно менялся. Отчаяние сменялось страхом, страх — неверием, неверие — ошеломлением. А затем словно что-то щелкнуло, и в черных пропастях, казавшихся сплошным зрачком без намека на радужку, вдруг разлилась нежность. Тепло, мягкость, искренняя вера и нежность. А еще что-то… что-то странное, затягивающее, настолько сильное, что дыхание перехватило. Что-то обволакивающее, как старый бабушкин плед в холодную зимнюю ночь. Владислав улыбнулся. Не радостно, не широко, лишь уголками губ, но как-то поразительно умиротворенно. А в следующую секунду вдруг прошептал: — Пахнет кровью. — Да. И я не против… Жар. Обжигающий, пробирающий до костей, но почему-то совсем не страшный. Чужие губы на моих, горячий язык, скользящий по окровавленным зубам, дыхание, сбивчивое, теряющееся где-то в моем собственном. Что это?.. — Крови, — буквально простонал Владислав в мои губы, и я мгновенно протянула ему флягу. Он выхватил ее с таким остервенением, словно мечтал исчезнуть, и, отвернувшись к стене, в пару глотков осушил ее до дна. Что… Что это было? И почему… почему мне не было страшно? А противно? Мне было? Или не было? Что это вообще?.. Стоп! Стоп-стоп-стоп! Это не поцелуй! Он просто почувствовал запах крови на моих губах, проснулась жажда, и он сорвался! Точно. Логично. Он ведь тогда, в кафе, не испугался крови на ладони официантки, как я думала, а потянулся к ней, значит, ему сложно это контролировать. Вот именно! Не надо впадать в крайности, я не Маша, чтобы видеть во всем романтику. Влад мой друг, а я — его. Вот именно. Спокойно, отставить панику. Это просто недоразумение. Но… почему тогда я не сопротивлялась? А-а-а, хватит! Бред какой-то! Кажется, у меня совсем крыша поехала от всей этой странной ситуации и непонятной атмосферы! Успокойся, Катя, вдох-выдох! Так, хорошо. Посмотри на Влада… Ой, мама. Это еще что? Он стоял, улыбаясь, и смотрел на меня так странно… Обжигающе. На меня никогда никто так не смотрел и… что это вообще за взгляд? Что это значит? — Спасибо. — А? — Спасибо, Катя. Ты… Ты творишь абсолютно безумные вещи, но… никогда бы не подумал, что можно быть одновременно настолько счастливым и настолько несчастным. — Не нужно себя винить, ты меня не проклинал и на муки в аду не обрекал, я и так туда попаду, грехов слишком много. — И всё же… Ты нарушила табу. Совершила преступление по меркам людей, преступление моральное. — Плевать. Меня морально-этические правила человечества никогда особо не волновали, для меня всегда главными было то, что я сама считаю верным. Я эгоистка, помнишь? И меня это устраивает. — Не пожалеешь? — едва слышно. — Нет. И если надо будет… если ты не перестанешь от меня прятаться даже после этого, сделаю еще что-нибудь. Даже если надо будет съесть чью-нибудь почку. — Ты с ума сошла?! — и испуганный взгляд. — Нет. Я так решила. Хотя, может, и сошла, кто знает… Но доктору Карпову, чур, об этом ни слова, а то он меня у тебя украдет, и придется тебе совершать рыцарский подвиг, пытаясь выкрасть принцессу из старенькой психушки! Влад улыбнулся вновь. Кажется, моя глупая шутка всё же разрядила атмосферу, и он, убрав флягу, пробормотал нечто непонятное: — Я не ошибся, всё так, как надеялся. Не зря приехал в Россию. Даже если это будет сложно, я должен… — О чем ты? — озадачилась я, хватая его за руку и притягивая к дивану. Телефон, поставленный на повтор, всё еще выводил тягучую готическую мелодию, и мне показалось, что этот аккомпанемент просто идеально подходит к гротескной картине, исчеркавшей грани бытия. — Просто… Я только что понял, что и моя мечта может сбыться, если я приложу усилия. До этого я пытался спрятаться, закрыться от мира, противореча тем самым собственной мечте, потому что подсознательно не верил в успех, но… но теперь… — Эй, мне расценивать это как признание в том, что ты тоже хочешь видеть во мне настоящего друга, того, который сумеет тебя понять и принять? — рассмеялась я, и Влад, присаживаясь рядом, как-то очень печально, одиноко на меня посмотрел. — Мы всегда будем друзьями. Что бы ни случилось. Обещаю. — И я, Влад. И я. Потрепав его по колену, я выключила музыку. Накатила апатия, сонливость и какое-то подозрительно странное умиротворение. А еще хотелось петь и немного — танцевать. Глупо как… Прохладный воздух скользил по щекам, нежно путался в волосах, неспешно перебирал складки ткани. Мягкость дивана уютно обволакивала, приглушенный желтый свет заставлял веки тяжелеть, даже цвет не так сильно раздражал, но явно был лишним, а потому я поддалась искушению и всё же закрыла глаза. — Давай продлим сеанс еще на час? — вырвал меня из оцепенения тихий вопрос, и я кивнула. Вот посижу так немного, и мы снова споем. И выпьем его любимый черный чай, который я днем так долго заваривала. Владислав в этом вопросе жутко придирчивый, температура воды должна быть определенной, заварки надо положить ровно столько, сколько он сказал… А ведь раньше пил любой чай! Кажется, он и правда начал общаться со мной, не боясь последствий, не опасаясь моей реакции, и это было просто замечательно. Влад повесил трубку, быстро переговорив с работником клуба, и осторожно приблизился. Подкрадывается! А зачем? Я невкусная, меня есть не надо… Но он, оказывается, и не хотел, потому как в следующую секунду меня обняли, заставив положить голову на крепкое, надежное плечо. И почему так хорошо?.. Я устроилась поудобнее, не заметив, что улыбаюсь, и повисла мирная, ничуть не напряженная, скорее, какая-то подозрительно родная тишина. Я прислушивалась к собственному сердцебиению и отчаянно старалась не заснуть, а Влад явно о чем-то сосредоточенно думал, но он не был, как обычно в такие моменты, где-то далеко, напротив, обнимал меня так бережно, нежно, что, казалось, еще немного, и я растаю от его заботы. Странное чувство… Меня даже мама так бережно не обнимала! Почему он так меня ценит? А впрочем, может, по той же причине, что и я его? Нашли друг друга, право слово… — Катя, я не хочу бередить старые раны и не прошу вдаваться в подробности, но скажи, почему ты считаешь любовь настолько страшным чувством? Пустота. Словно что-то разбилось. Покой, умиротворение, радость — всё разлетелось на куски. Зачем? Зачем он всё это уничтожил?! Я рванулась в сторону, но Влад держал меня крепко, и, несмотря ни на что, отказывался отпускать. — Пусти! — Пожалуйста, выслушай меня. Я не хочу причинять тебе боль. Вспомни, что сказал доктор Карпов: всему свое время, и я уверен, именно сейчас, когда ты сделала для меня нечто безумно важное, я должен отплатить тебе той же монетой. — Да?! А по-моему, ты меня наоборот ранишь! Но ярость улеглась от воспоминания о случае в больнице. Ведь и правда, мне тогда нужно было услышать объяснения Владислава, так, может, и сейчас стоит его послушать, хоть и не хочется? — Рану не зашить, не проткнув кожу иглой, — ответил он и отпустил меня. — Я не буду настаивать, но, прошу, выслушай меня. Я замялась. Что он хочет сказать, что хочет услышать? Будет, как Машка, расписывать прелести романтики? Да черта с два я на это поведусь, романтика — зло! Собственно, об этом я ему и сказала, но вместо возмущения последовал странный вопрос: — А почему? Позволь я попробую сделать вывод, а ты скажешь, верен он или нет. Я неопределенно пожала плечами. — Думаю, ты любила. Сильно. Но тебя предали. Не знаю, что произошло и не хочу гадать, не прошу тебя рассказывать, это твоя тайна, как и моя — моё происхождение, ведь у каждого из нас есть то, о чем нам слишком больно говорить. Но… Думаю, тот человек тебя предал, произошло нечто страшное, ты сорвалась и попала в лечебницу. Поэтому ты не веришь в любовь и считаешь, что это чувство излишне. Но я не понимаю, кто предал тебя во второй раз, когда ты написала ту песню, «Прощание»? Ты снова влюбилась и… — Папа, — резко перебив его, я посмотрела в стену пустым взглядом. — Он кричал, что я не должна становиться актрисой, мы сильно поругались, а потом… он сказал то, чего не должен был. Или должен? Не знаю. Но… знаешь, тогда, давным-давно, именно он меня спас. Но во время скандала сказал, что я сама была во всем виновата, и вся эта ситуация только доставила им хлопот. Что на него косо смотрели коллеги из-за моего пребывания в дурдоме, а теперь будут смотреть так же, потому что я решила «стать шлюхой». И он сказал… Хах. — к горлу подкатил ком, и я нервно сглотнула, судорожно вытирая глаза пальцами. — Сказал: «Зачем я тебя спасал, если ты в итоге решила превратиться в шлюху?» — Что?.. Я молчала, Влад молчал, время растворилось в небытии. А в следующую секунду — или через миллион часов? — Владислав вдруг резко схватил меня за плечи, притянул к себе и крепко обнял. Очень крепко. Болезненно. Так правильно… Странно, почему мне становится лучше, когда он вот так меня обнимает? Почему, когда дышать нечем, мне становится легче сделать вдох? Почему, когда ломит кости, сердце усмиряет бег? Потому что я мазохистка? Вовсе нет. Это… Это… — Doamne… Бедная моя девочка… Защищённость. Странное, пугающее слово. Эти тиски из стальных мускулов защитить меня не могли, ничто не могло, но… отчаянное желание защитить, защитить любой ценой, вот что я чувствовала. В противовес отцовским словам, в противовес его мнению, кто-то на самом деле хотел меня защищать — самоотверженно, иррационально, даже причиняя боль мне самой, но так неотвратимо… В этих объятиях крылось то, чего я так боялась и о чем мечтала — покой. Ведь они давали понять: я не одна, больше не одна… Эй, Влад, ты понимаешь, что со мной сделал? Ты меня сломал, окончательно и бесповоротно. А значит, наверное, когда-нибудь я смогу рассказать тебе даже свою главную тайну?.. — Он не взял свои слова назад. Папа. Потом, после скандала, я слышала, как мама говорила ему, что он не прав, а он ответил, что проституток в семье не потерпит, и если я решила стать такой… Я позор на его честном имени. Сказал, что если я стану такой, он повторит мне эти слова. Сказал, если я одумаюсь и найду достойную профессию, он извинится, и на самом деле окажется, что он не прав, но все «актрисульки, певички и прочая шушера» добиваются известности только через постель, а я ведь хотела стать именно известной актрисой, чтобы играть сложные роли. Вот и получалось, что если я получу главную роль, окажется, что он был прав, и спасать меня не стоило, потому что… — я закусила губу. Память рассыпалась на миллион осколков, и те закружились в вихре, выстраивая четкий узор, тот, что никогда не складывался, но сейчас вдруг решил собраться в слова: — Потому что тогда меня хотели изнасиловать. Толпой. Богатенькие мажоры. Тот, кто мне был… дорог. Не вышло… Я сбежала. А папа сказал, сказал, что… если я по натуре шлюха, то ему вообще не стоило во всё… всё это… ввязываться. Слезы падали на черный лён. Было как-то пусто, мерзко и паршиво, только крепкие объятия, почти ломающие кости, не давали провалиться в бездну. Удерживали сознание на краю, глядя, как в никуда падают соленые капли. Что это? Почему это? Зачем я всё это говорю? Никому ведь не рассказывала, никогда! Только доктору Карпову и маме… Так почему сейчас? — Ты самая сильная женщина, которую я когда-либо знал, — уверенно, четко, без тени сомнений. Я забыла сделать вдох. Что он несет? Да его мать в сто раз сильнее, и вообще!.. — Я в этом уверен, и не спорь, прошу. Возможно, есть женщины сильнее, но я их не встречал. Да это и не важно. Важно лишь одно — для меня ты самая сильная женщина на свете, и я бесконечно уважаю тебя. Ты заслуживаешь счастья… но его слишком сложно найти. А жизнь несправедлива. Но я надеюсь, нет, верю, что ты сможешь достичь своей цели. Ты сможешь, точно сможешь. Потому что у тебя определенно хватит на это сил. А я буду идти рядом и поддерживать тебя, обещаю. Как и ты меня. Давай дойдем до финиша вместе? Что скажешь? Потому что… я не предам, Катя. Я никогда тебя не предам. Я закусила губу — больно, так, что слезы брызнули еще сильнее. Зачем он такое говорит? Зачем заставляет поверить в себя, такую слабую и никчемную? Я ведь никогда по-настоящему не верила! Надеялась, хотела стать сильной и исполнить все свои мечты, но не верила, а теперь… Почему так тепло на сердце? — Все предавали. «Друзья» в школе узнали на выпускном, что я лежала в психушке: чей-то друг меня видел, когда знакомого там навещал, и в итоге они все смеялись, тыкали пальцем, выгнали с выпускного. Кричали, что «психам тут не место» — подвыпившие, наглые, жестокие. Как те, кого я ненавижу. А ведь они не были богачами! Так почему?.. Потому что не в деньгах проблема, и я всегда это знала, просто зациклилась. Люди — твари, это я точно знаю, но среди них есть исключения, островки, за которые надо цепляться, как Маша, Тоша, Миша, Павлик, Роман Витальевич… как ты. Я дура, совсем дура, но хочу в вас верить. Только не получалось. Почему-то раньше не получалось. Если даже папа… если даже он… как я могу верить в людей? А ты всё изменил. Я тебе верю. Так глупо… Но ведь, может, и не совсем глупо? Может, ты… Он перебил меня. Впервые перебил без тени вины в голосе, и мне почему-то захотелось улыбаться. — Я не предам тебя. Слышишь, Катя? Я не предам тебя, обещаю. Что бы ни случилось, верь в меня, я буду на твоей стороне. И… выпью из твоей фляги. Я улыбнулась, а на душе почему-то стало куда светлее, словно в ней зеленоватым маревом разлились сполохи мерцания светлячков. Это был живой, настоящий, совсем не фальшивый свет, и на секунду показалось, что я во всем была не права. Может, и правда, все мои страхи — простой самообман? Может, я просто пряталась в раковину, как сам Владислав? Не все люди предают. Не все богачи — зло. Не всегда следование правилам — верное решение. Так, может, и в остальном я ошибалась? Может, даже Машкины крики про любовь правильны? — Как думаешь, а любовь правда существует? Такая, которая не заканчивается предательством? Да что я несу?! — Уверен в этом. Не знаю, есть ли чувства, что заканчиваются сказочным «они жили в любви и согласии и умерли в один день», но верю: даже если на пути встречается множество трудностей, если любовь взаимна, а любящие сердца не способны предать, они будут счастливы. Долго или нет, трагично всё закончится или идеально, но будут. Уверен в этом. Уверен, да? А я? Во что я верю? Уже не знаю… Странно это всё. Может, и правда всё так? Может, он не ошибается? Может, чудеса существуют? Если есть на свете Лавкрафтовские кошмары, заставляющие людей пить кровь, чтобы выжить, и безумно страдать, должны же быть и равноценные чудеса! Что-то невероятное, потрясающее, волшебное! — А если… я тоже поверю? Больно, как больно! Ребра буквально затрещали, и я не смогла сдержать судорожный всхлип. Влад мгновенно разжал руки. — Прости, я не… — Не извиняйся, я не против. Только кости не сломай. — Но тебе ведь больно! — И всё равно, это не плохо. Как будто… хах, как будто меня обнимает Робаут Жиллиман, которого мы с тобой будем красить! — Шутишь, да? — Не совсем. Просто… Странно это, но так я чувствую себя в безопасности. Мне нравится… — едва слышно, уткнувшись лбом в его плечо, и Владислав улыбнулся, это я знала точно. А в следующую секунду меня вновь обняли, бережно, мягко, но с каждой секундой хватка всё усиливалась, и в какой-то момент я окончательно расслабилась. Его руки замерли. Горячее дыхание обожгло ухо, а слова прозвенели, казалось, в самом темном, пугающем закоулке моей души: — Поверь. Давай верить вместе? В дружбу, в счастье, в любовь. Нам много раз подрезали крылья, нас много раз сбивали камнями на землю, но я хочу летать. Попробуем вместе, Катя? Давай просто попробуем заживить раны, чтобы когда-нибудь снова научиться летать? Бредовая идея. Неразумная. Но такая манящая… — Давай. Я совсем спятила? Что я творю?! Какого черта?! Зачем всё это, зачем? Потом ведь снова разобьюсь, и уже не смогу собраться! Я… я просто… Но ведь тот большой осколок моего калейдоскопа всё еще цел. Что, если попытаться склеить верный узор? Хотя нет. Что, если растереть все осколки в порошок и создать из них нечто новое? Узор, который станет правильным, пусть даже прежде его не существовало? Я улыбнулась. Снова. Но, кажется, на этот раз куда светлее, чем прежде. — Давай попытаемся, Влад. Моих волос мягко коснулись чужие губы. Да что он творит? — Я верю, что мы оба найдем свое счастье, Катя. В чем бы оно ни заключалось. — Я помогу тебе найти твое, — пожалуй, это единственное, в чем я была уверена на все сто. — А я помогу тебе. Так ведь проще идти вперед, правда? — Думаю, да. Никогда не пробовала. — Значит, пора попробовать. Нам обоим. — Пожалуй… Уютно устроившись на его плече, я вновь закрыла глаза, и вдруг начала тихонько напевать какую-то мелодию. Печальную, минорную, но полную надежд, а не безысходности. — Красиво. Хотел бы я услышать слова… Не ругайся, но мне почему-то кажется, что это песня о любви. Разве? Не знаю. Она вообще какая-то странная, словно дробится надвое, но в то же время поразительно цельная. — А что для тебя любовь? Странный вопрос. Зачем его задавать? У меня сегодня слова вылетают изо рта совершенно бесконтрольно! — Даже не знаю, как описать. Раньше, слушая рассказы дедушки, я думал, это нечто абсолютно светлое, воздушное, нежное. Желание носить свою принцессу на руках и оберегать ото всего. Чувство, при котором мир становится идеально прекрасным, но которое в любой момент может разбиться о скалы и оставить лавину боли, а вместе с ней и невероятно сладкие воспоминания. Сейчас же… Думаю, любовь — это не патока и не елей. Это нечто куда более глубокое. Единственная константа — это чувство оставляет после себя не только боль, но и свет, если любовь на самом деле истинная, а человек, которого ты любил, заслуживал этой любви. — Я поморщилась. — Но мне кажется, сама любовь больше похожа на диалог двух сердец. Ты говоришь, что настоящая дружба — это когда тебя понимают без слов, а мне кажется, любовь — это настоящая дружба, но с одним важным дополнением. Когда любишь, сердце болит за этого человека, за себя, за вас обоих, но несмотря на это, ты… живешь для него. Им. И он для тебя важнее всего на свете. Только любовь не превращает мир в медовую пастилу, напротив, в ней очень много страданий. Но есть и нечто невероятное, настолько светлое, что хочется улыбаться даже сквозь слезы. Что-то чудесное. Понимание, умиротворение и тепло. С тем, кого любишь, чувствуешь себя… словно можешь совершить невозможное, потому что он дарит тебе крылья. Дарит покой. Дарит силы. И несмотря на боль, рядом с ним ты по-настоящему счастлив. Счастлив, да?.. Странное описание. Что-то напоминает… Но почему именно так? А где же порывы страсти, буря эмоций, которыми восхищается Маша? Я спросила об этом, но Влад рассмеялся. — Возможно, влюбленность именно это и дарит. Но я уверен, любовь дарит покой. Словно сидишь у камина с чашкой какао и томиком Байрона, а за окном метет вьюга, и хотя ты знаешь, что кто-то может замерзнуть насмерть, а стекла в любой момент могут не выдержать, и ты погибнешь, сейчас, в этот самый момент, тебе просто хорошо. Тепло, уютно… надежно. Я дернула плечами. Какие-то описания… неправильные. Машка про страсть рассказывала, а он… подозрительно напоминает дружбу! И в то же время не напоминает. И вообще… кажется, будто что-то похожее я сейчас и чувствую… Да нет, бред! Совсем не такое же и уж точно не в этом смысле! Но, может, Влад всё-таки прав? Может, всякие вспышки ревности и истерик — это как раз не любовь? Может, любовь — это доверие, надежда и тепло, мерное, спокойное, как укрытый твоими ладонями огонек свечи в бурю? И в одном он прав совершенно точно: любовь — это диалог. Диалог двух сердец… Стоп! Диалог? Я встрепенулась. — Что такое? — озадачился Влад. — Сумка! Сумка, сумка! Дай-дай-дай скорее! — тыкая ему за спину на пол, где валялась наша временная «аптечка», забормотала я. Он понял, и вскоре я уже рылась в завалах бинтов, таблеток и перекиси, чтобы найти нечто совершенно необходимое в данный момент. С радостным воплем швырнув сумку на второй диван, я бросила на стол блокнот, зубами сорвала колпачок с ручки и буквально набросилась на бумагу. Диалог! Это же так просто! Страдания, боль и надежда — вера, безысходность и умиротворение. Любить — значит верить друг в друга, в общие чувства, в то, что, несмотря на все невзгоды, это не изменится, человек, который держит твое сердце в своих ладонях, не сожмет их. Единственная истина любви — это вера. И я писала стихи на только что пришедшую в голову мелодию, не замечая ничего вокруг, и только смутно, краем сознания отмечая, что, кажется, моих волос очень нежно, невесомо что-то касалось. Что это? Да неважно! Главное, песня! Деление на мужские партии и женские, диалог двоих, что любят друг друга, но не слышат, не могут услышать. Они не признавались в любви — лишь говорили, что только тот, к кому они обращаются, может понять их, сделать счастливыми, но они не были вместе. Их разделяло слишком многое. Всё, что только возможно. И всё же они продолжали надеяться. Нет, не на то, что судьба позволит им воссоединиться — на то, что они будут любимы и тот, кому они поют, не забудет их. Они говорили друг с другом, не слыша ответа, и эта песня была тем самым, таким необходимым мне в этот момент ответом на вопрос: «Что для тебя значит „любить”?» Понимать, не слыша его, и чувствовать биение его сердца как свое собственное. А главное, верить. Безоговорочно, безоглядно верить… Я шумно выдохнула и придвинула исчерченный листок Владиславу. — Хочу спеть. С тобой. Поможешь? Он бросил на меня озадаченный взгляд и пробежался глазами по тексту, а затем улыбнулся, печально, одиноко, словно старая собака, выброшенная переезжающими хозяевами вслед удаляющейся машине. — Напой. Хочу, чтобы вышло красиво. Я кивнула и пропела первую женскую партию. Влад ненадолго замолчал, беззвучно шевеля губами, словно пытаясь мысленно исполнить текст, а затем повернулся ко мне и запел. Не глядя на листок, не ища взглядом невидимую точку опоры, которую вечно искала в залах я, и казалось, что он смотрит мне прямо в душу. Я не отвела взгляд. Потому что в эту секунду мне отчаянно захотелось посмотреть на Бездну в ответ. Что я увижу в глубине души Владислава Батори, которую он наконец перестал прятать?.. Одиночество. Муку. Отчаяние. Надежду — бесконечную, безудержную, но такую хрупкую, словно только восставшую из пепла надежду, чье дрожащее пламя можно было задуть неосторожным словом. Но я не говорила. Пела. И мир исчез, оставив позади все проблемы и волнения, все распри и недомолвки, все конфликты и беды. Я просто потерялась — в мелодии, словах, чувствах. И почему-то это не казалось неправильным. — Посмотри на меня хоть раз, — Обернись вслед своей мечте, — Покажи, где стоит свеча, — Помоги не сгореть в огне. Мы пели, и я не знала, к кому именно мы обращались, ведь петь что-то подобное друг другу было бы слишком странно, но в то же время на это мне было попросту наплевать, ведь я хотела одного — пропеть слова, что разрывали сердце на части. И мне помогали, понимая их глубже, чем это возможно. Чувствуя их так же, как я. Проживая их. Хотела бы я спеть все свои песни вместе с Владиславом… Он поймет их. Точно поймет. И они уже не будут настолько одиноки. — Кажется, у меня появилась новая любимая песня твоего авторства, — улыбнулся он, когда мелодия превратилась в тишину. — Подожди, вот запишем ее!.. — я застыла. Запишем? Да как же мы ее запишем?! Мне просто не с кем ее петь! Я растерянно посмотрела на ничего не понимающего Владислава и моментально вцепилась в его руку. — Спаси меня! — Ты о чем? — а когда он теряется, одна бровь выгибается выше другой. Так странно… — Спой ее! Давай запишем вместе! И… Точно! Давай исполним ее! Дуэтом! — Ты с ума сошла? Я не собираюсь портить твое выступление! — Какое «портить»? Ты хоть слышал, как мы пели? Лучше тебя ее никто не споет! Давай, Влад, помоги мне! Я не хочу потерять эту песню, она мне дорога! Склонив голову набок, он ненадолго задумался, и я кусала губы в ожидании вердикта, но вскоре с тяжелым вздохом Влад потрепал меня по голове и нехотя проворчал: — Ты веревки из меня вьешь. Кажется, так здесь говорят… Ладно! Я согласен. Но мы выступим на выпускном, а не в клубе. Ваши фанаты не примут постороннего, да он там и не нужен, однако в институте многие верят, что мы встречаемся, потому объяснить им мое присутствие на сцене не составит труда, и это не повредит твоему образу. Ух-х, какой он расчетливый, просто слов нет! Я об этом даже не подумала, заблудившись в ворохе эмоций, а он так быстро ситуацию проанализировал и нашел оптимальный вариант! — Ты точно гений. Я и подумать не успела, а ты уже готовый план выдал! — Что ж, пользуйся предоставленным аналитическим центром, пока он в рабочем состоянии, — усмехнулся Владислав, и я рассмеялась. Стало как-то тепло и спокойно на душе, снова. Странный выдался вечер, непонятый, ну и ладно, нам ли привыкать? С прибытием румынского графа моя жизнь вообще стала сплошной неожиданностью, но почему-то сейчас мне уже не кажется, что это плохо. Он меня вообще изменил, слишком сильно изменил. К добру или к худу — еще узнаем, а пока остается лишь надеяться на лучшее. И, возможно, это самое верное решение. И тут как гром среди ясного неба раздался телефонный звонок. Я чуть было на месте не подскочила, в первые секунды не сообразив, почему заиграли «Снежные розы», но Владислав не сомневался ни мгновения — он изящно, грациозно, словно танцор Большого Театра, то бишь абсолютно как всегда поднялся, обошел столик, взял со второго дивана мою сумку и протянул законной владелице. А как она там оказалась?.. Ой, неважно! Я выхватила из кармашка телефон и, не глядя, нажала на кнопку приема. — Катя, как вы? Вы в порядке?! — раздался полный паники голос моей подруги, и я мысленно застонала. Вот черт! За всеми этими треволнениями мы напрочь позабыли о Маше! — Да, Маш, прости, мы… — Так почему ты не звонишь?! Мы уже все извелись! Мне Антон дважды звонил, Мишка постоянно сообщения шлет, Паша весь на нервах! — Маш, прости, мы с Владиславом немного… не то, чтобы поругались, просто… выясняли отношения. Бурно. Очень, — затараторила я, обернувшись к графу и состроив самую просительную моську, на какую только была способна. Он коварно ухмыльнулся. Упс, кажется, я нарвалась… Говорила мне маменька: не бери в долг! Ой, не бери… — Вы поругались?! — Не совсем. Просто выпустили пар. — Вы. Поругались, — отчеканили на том конце провода. — Вы. Вы! А в следующую секунду раздался дикий хохот, и, кажется, Машка упала на кровать, потому как мягкий «плюх» был крайне отчетливо слышен, даже несмотря на гогот моей подруги. — Не ругались мы! Просто расставили точки над «i»! И вообще, ты чего смеешься? — Да ну тебя, Кать! Мы тут психуем, а вы — вы! — поругались! Вот как знала, что не стоит вас одних отпускать, вы же сегодня себя так странно вели. Ну, ладно, пар выпустить тоже нужно. Оки-доки, я позвоню ребятам, пока Мишка не сгрыз провод от клавиатуры, а то в последних сообщениях он уже полицию вызывать собирался. Давай там, мирись с Владиславом, он хороший. И не бей его, а то я тебя знаю, ты когда в режиме берсерка, любого подушкой отходить можешь! Ехидное хрюканье сообщило, что меня простили, но обязательно распишут ребятам о произошедшем в красочных деталях, коих не знают, но непременно выдумают. Ну и ладно. Это меньшая цена, которую мы можем заплатить за собственную безалаберность. — Пока, сплетница. И спасибо, — рассмеялась я. — Пока, скандалистка! Ой, я не могу, она даже нашего Ледяного Принца довела, а-ха-ха! — Заноза! — Сама такая! Мне явно показали язык и отключились. Фыркнув вслед мерным гудкам, я нажала «отбой» и повернулась к Владиславу. — Вот так. Теперь ты на собственной шкуре узнаешь, что такое «бабьи сплетни»! — И не должен буду их опровергать, — лукаво блеснув глазками, подтвердил мои опасения Влад. Ой, мама, кажется, меня сейчас будут резать! — На что ты намекаешь? — протянула я. — Очевидно, как корыстный богач, построивший состояние на обманутых гражданах, я просто обязан потребовать компенсацию! — Какую? — Хочу на прогулку. Настоящую, долгую, в другой город — на пикник. Давно мечтал об этом, хотел поехать с тобой и ребятами, но сомневался, а сегодня… Я найму охранников на пару дней, и мы сможем съездить спокойно, без страха. Хотелось бы побывать на природе. — Владислав Батори! — взвилась я, от возмущения аж вскочив. — Опять твои интриги? Слабо было сказать об этом, когда… — Ты не поняла, — он мягко перебил меня. Снова. Граф кого-то перебил! Да на каком баобабе Басков Киркорову в любви наконец признался?! — До сегодняшнего вечера я лишь мечтал об этом, но не думал, что подобное возможно. Во-первых, почему-то не задумывался о возможности нанять охрану лишь на пару дней, а во-вторых, уверен, ребята будут против, если я предложу оплатить поездку. Но сегодня… — он резко поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза, заставив растеряться, а затем уверенно, без тени сомнений произнес: — Ты поедешь со мной. Даже если оплачу всё я, ты поедешь, потому что я мечтаю о поездке. И сумеешь убедить друзей. Я ведь могу взять свои деньги, а не деньги клана, и так как это будут не «грязные средства грязной семейки»… — Не говори так! Может, родители у тебя и не очень, но семья в этом не виновата! У вас ведь были и хорошие люди, как твой дедушка! — Были, — улыбнулся он. — Рад, что ты это понимаешь, но не думаю, что ребята сумеют поверить, ведь даже самые лучшие из нас содержали рабов. — Доноров, ты хотел сказать? — осторожно спросила я, и Владислав поморщился, но нехотя кивнул. — В первую очередь. Понимаешь, единственное, что может дать жизненную энергию моему организму — кровь, я не ем плоть людей, не думай об этом, — он настороженно на меня покосился, а мне внезапно стало легче. Думаю, всё же кровь куда лучше мяса, потому как ее можно брать у доноров, но не… Ох, не хочу об этом думать! — Обычная пища не дает необходимых для поддержания жизни веществ. Я чувствую ее вкус, правда, приглушенно, и у меня даже есть любимые блюда, однако я не могу ими насытиться. Если не буду пить кровь, просто… умру от нехватки жизненной энергии. — Точно вампир, — фыркнула я, но, поймав испуганный взгляд Владислава, отмахнулась: — Не волнуйся, не буду об этом думать, обещала же. Но похоже, согласись! Правда, только в плане крови… А вообще, что бы это ни было, ты не виноват. Прекращай себя винить, если кто-то и виновен, так или природа, или безумные генетики, но к чему вообще искать виноватых? Ты такой, какой есть, и это нужно просто принять. Влад улыбнулся краешками губ и, посмотрев на собственные ладони, почему-то вытянув пальцы, словно впервые их видел, пробормотал: — Принять, да? Я думал, меня примут только те, кто… в курсе. Спасибо, Катя. Ты удивительная. — Вовсе нет, у меня просто приоритеты правильно расставлены. Но ты не закончил говорить о донорстве. Он вздохнул, положил руки на колени, потер их и нехотя продолжил, глядя куда-то в пол: — Да, они доноры. Но это не отменяет того факта, что они именно рабы, выполняющие все наши приказы. Кто-то пишет музыку или рисует, кто-то прислуживает, кто-то играет в импровизированном театре, Ее Сиятельство много лет назад создало небольшую «труппу», ведь в наших кругах театр невероятно популярен. Но у каждого из них незавидная участь: когда у Ее Сиятельства плохое настроение, она бьет рабов плетьми, причем может избить любого, даже одного из «любимчиков» Его Сиятельства. — Понимаю. Она жестокая женщина, Влад, но это не имеет отношения к тебе. Ты ведь не бьешь их, уверена. — Конечно же, нет. Но я хожу на представления их «театра», они действительно хорошо играют, отдаю приказы, если надо что-то убрать, а главное… главное… — Пьешь их кровь, — мягко закончила за него я, садясь рядом. — Не буду спрашивать, все ли у вас в семье так питаются, а то вдруг твой дедушка обидится, но меня это против тебя точно не настраивает, а ребята… им просто не нужно знать детали, потому как они непременно захотят выяснить всю правду, а наш румынский старичок явно не будет этому рад, правда? Влад тихо рассмеялся. — Так его еще никто не называл! — Зато ты улыбнулся! Всё, теперь знаю, как тебя веселить! Я потормошила своего раскисшего аристократа, и тот совсем не аристократично хрюкнул. Прогресс! — Во-от, видишь, приехал в Россию — и сразу до свинки деградировал! Осталось поваляться на травке во время пикника, и станешь кабанчиком. Идеальное завершение карьеры! — А что, было бы неплохо, — то ли шутливо, то ли всерьез ответил он, и я фыркнула. — Вот уж нет. Не хочу быть свиноматкой подле Вашего Сиятельства! Он озадаченно на меня воззрился, а затем вдруг расхохотался — в голос, громко, весело, заразительно. Я рассмеялась следом, но он вдруг выдавил: — Сама-то поняла, что сказала? — Не особо. — Ты прямо-таки намереваешься стать женой декабриста! Ой… Да уж, вот это я в лужу села… Надо срочно исправлять! Но исправить мне не дали: только я открыла рот, чтобы отбрыкаться, как Влад приложил к моим губам палец и покачал головой: — Не нужно, не порть момент. И снова это как-то очень странно прозвучало! Не могут же у него быть на меня какие-то виды?.. Да нет, бред! Где я, а где он, граф, миллиардер, генномодифицированный человек со сверхспособностями. Он, конечно, приехал сюда искать друзей и любовь, но я принадлежу к первой категории, определенно, к первой! Потому что… потому что… Ну, просто это логично! Я вообще язва моровая. Друг неплохой, да, но девушка? Пф-ф, да он бы от меня повесился на первой осине после пары недель «романтики»! Ему нужна достойная леди, утонченная, изящная, а не хабалка! Так что кыш из головы, тупые мыслишки! — Не выражайся так двусмысленно, — фыркнула я. — А что иначе? — коварно протянул граф. — Познаешь, как Маруся, силу тяжести подушек, — мстительно пообещала я, и Влад снова рассмеялся. Пора было уходить, оставляя позади бежевые стены, мирную прохладу и никому ненужные микрофоны, забирая с собой удивительно солнечное, теплое настроение и направляясь вдаль, к чему-то неизвестному. Вот только я почему-то забыла, что партию белых клавиш непременно разрывает удар по черной…