«Снежные розы»

Время бежало вперед, словно за ним гнались вооруженные вилами и факелами крестьяне, мечтающие зажарить на костре очередную ведьму. Мне же то казалось, что оно превысило первую космическую, то хотелось дать ему пинка, чтобы не притворялось улиткой. С одной стороны, на подготовку к экзаменам времени всегда мало, каждый раз, топая на заклание, думаешь: «Можно было еще вот это повторить, а вон то подучить», — а с другой, когда чего-то ждешь, кажется, будто стрелки обкололись чего-то запрещенного и теперь отказываются шевелиться. А я ждала. Ждала поездки в непонятный город-сюрприз, поскольку очень хотелось наконец забыться. Экзамены прошли суматошно, но, к счастью, мы все сдали их удачно, а наш сиятельный и неповторимый, конечно же, уверенно двигался к красному диплому, вообще не допуская ошибок, и чужой язык ему помехой не стал. Не зря он русский практически с пеленок учил, ой, не зря! У простых смертных всё было не так радужно, но и плохого ничего не приключилось, разве что Антон, лучший в нашей компании, на этот раз немного сдал позиции, оказавшись на втором месте, сразу за мной, но в остальном сюрпризов, к счастью, не случилось. Еще одним приятным событием стало отчисление Кирилла и его команды, так что мы с Машей праздновали победу, вернее, она тихо радовалась, а я себя хвалила. Кстати, у Марии с Павлом всё было хорошо, я бы даже сказала замечательно, они оба цвели и пахли подорожником, заботливо приложенным любовью к недавним ожогам. И, пожалуй, они стали единственными, кто, казалось, подзабыл о наших преследователях, потому как Мишка с Антоном всё еще были на нервах, я же благодарила таблетки за возможность хоть как-то держать себя в руках, потому как с подобной нервотрепкой можно было свихнуться, даже изначально будучи в здравом рассудке. И только Владу всё было нипочем, он грыз гранит науки с таким усердием, словно решил добраться до центра Земли и доказать существование динозавров, а потому на нервы у него явно не было времени. Но оно появилось, как только закончились экзамены. Конечно же, мы возобновили репетиции и буквально в кратчайшие сроки отрепетировали сочиненную в караоке-клубе песню, благо, мелодия там была довольно простая, а парни с радостью согласились на выступление «расширенным составом». Последнее прошло крайне успешно, девушкам нашего вуза пение Владислава явно пришлось по душе, вот только мне почему-то ни репетиции, ни само выступление ожидаемых эмоций не принесли. Мы пели совсем не пылко, не захлебываясь эмоциями, как в первый раз, поскольку ледяной образ подобного не предусматривал, и в итоге я расстроилась, хотя сама же это предложила. Владу выступать тоже не понравилось, так что мы оба были разочарованы, хотя я лично ждала многого, думала, петь дуэтом будет интересно и незабываемо. Что ж, реальность оказалась куда прозаичнее, но мы не жаловались, просто решили сохранить ту песню в памяти и больше никогда не исполнять, хотя запись, конечно же, сделали, вот только и она эмоциями не блистала. Впервые в жизни пожалела, что снежный образ превращает меня в ледышку! Ну да ладно, не беда, ведь положительных эмоций после окончания экзаменов тоже было немало, взять хотя бы продуктивные и крайне веселые репетиции, на которых теперь всегда присутствовала Маша, активно поддерживавшая своего нового бойфренда. А затем время внезапно совершило варп-прыжок, сместив нас в совершенное новое пространство — лишенные походов в институт каникулы. И началось нечто невероятное. Можно сказать, главным плюсом каникул для меня стала моя любимая вселенная — «Вархаммер». Мы с Владиславом каждое утро окапывались в моей комнате, беспощадно заперев дверь, чтобы мама не выгнала «вторженца», и шкурили запчасти под мою любимую «готичную» музыку, на которую я всё же подсадила Влада, как он меня — на Вивальди. Мы даже совершили набег на бетонную плиту, перекрывавшую проезд в соседнем дворе, покрыв там детали грунтом, без которого, увы, красить миньки было попросту нельзя, и этот набег запомнился мне надолго, ведь граф так воровато оглядывался, будто закон нарушал! Смешно, право словно, но, к счастью, ни одна старушка на нас вопить за осквернение архитектуры города не начала, так что потрепанные нервишки Его Сиятельства всё же выжили, а минька покрылась спасительным хим-составом. К слову, с этим несчастным грунтом я ой как намучилась! После просмотра мастер-классов мы осознали, что продавец посоветовал нам совсем не то, что нужно, и в итоге я долго и упорно охотилась за баночкой заветной химии, которую почему-то крайне трудно было поймать. Но, к счастью, с остальным проблем не возникло, и потому мы приступили к покраске, благо, настроение и самочувствие позволяли. Болтая о ерунде и важных вещах, обсуждая грядущую поездку и любимые фильмы, мы забывались, и время начинало бежать вперед семимильными шагами, чтобы вечером превратиться в черепаху и мучить меня, отчаянно скучавшую, домашними делами да бездельем. К сожалению, на все сборища, кроме репетиций, ребята наложили вето, а потому проводить время в их компании не получалось, Владислав же решил, что на меня и так слишком часто обрушивались «несчастные случаи», и потому предпочитал сидеть дома, а я вынуждена была заточить себя вместе с ним. Конечно, можно было собраться без него, он даже предлагал нам так и поступить, но эти предложения только раздражали. Либо веселимся все вместе, либо никто! Как можно иначе? Впрочем, Маша с Павликом и вдвоем отлично веселились, а Мишка с головой ушел в игры, что в итоге привело к неожиданному результату: как-то он предложил сыграть вместе, но не в интернет-кафе, а из дома, и Антон идею радостно подхватил, а вот наши голубки ушли в несознанку, заявив, что игры — это не их стихия, хотя на самом деле наверняка просто собирались куда-нибудь, как обычно, смыться. Влада же подобная идея обрадовала, потому как он тоже скучал вечерами, и в итоге мы аж целых два вечера провели в онлайн-бродилке, причем Владислав потихоньку начал привыкать к управлению, а потому умирал несколько реже. Почему только два? Да потому что на третий случилось нечто непредвиденное. Родители ушли в гости, Влада с самого утра не было дома, а я сидела за столом, читая новую, недавно вышедшую книгу по «Вархаммеру», полностью уйдя в себя, а точнее, растворившись в безумном мире сверхсуществ, беспощадных рас и человечества, стоящего на грани вымирания. Огромные когти скребли окровавленный пол; ржавыми струпьями застывали на стенах некогда алые брызги; грохотали снаряды, разрывающие на куски как доспехи, так и плоть; ихор лился рекой, заставляя орков выть от ярости и жажды хорошего боя; солдаты, смахивая с лиц пот, заправляли артиллерийские установки, спотыкаясь, падая в раскисшую землю, но неизменно вставая; космодесантники шли вперед, живой стеной врезаясь в море зеленых тел, превосходящих их числом в десятки раз… Кричали люди, падали замертво невероятные сверхсолдаты, способные в одиночку убить сотню, а зеленое море всё прибывало. И казалось, спасения нет… Дверь распахнулась, а затем с грохотом захлопнулась. Я вздрогнула и, мгновенно подскочив, приняла боевую стойку. Что?.. Что происходит? Владислав стоял у двери, прижимаясь к ней спиной, глаза, лихорадочно блестевшие, смотрели на меня с мукой и тоской, губы дрожали, но было заметно, что цвет лица стал куда более здоровым. Он ведь сегодня ходил на процедуру! Боже, что я творю?! — Влад, как ты? Он не ответил. Лишь отстранился от двери и неуверенно сделал пару шагов вперед. Напряжение повисло в воздухе, казалось, его можно было вдохнуть, как едкий ядовитый дым, и мне стало не по себе. Что происходит? — Влад, что случилось? Тебе совсем плохо! Что-то пошло не так? Он рванулся ко мне так быстро, что я не заметила движений. Не заметила даже смазанного пятна, в которое он мог бы превратиться, но в ту же секунду почувствовала ледяную ладонь на собственных губах. Мне с силой зажимали рот, но при этом совершенно не держали затылок, а потому паника, на секунду вскинувшая голову, тут же отступила. — Не спрашивай, не спрашивай, не спрашивай, — раздалось лихорадочное, почти истеричное бормотание, и стало ясно, зачем он пришел. В одиночку с ужасом справиться куда сложнее, чем рядом с тем, кто тебя понимает. Ведь правда? — Иди сюда, — улыбнулась я и потянула друга к кровати. Он двинулся следом, словно персонаж плохо сделанной компьютерной игры, слишком долго реагирующей на команды, будто не до конца осознавая, что происходит. Откинув покрывало, я устроилась на матрасе и похлопала по коленям. В черных глазах застыла пропасть. Казалось, Влад воспринимает происходящее лишь краем сознания, и потому я потянула его за руку. Он сел рядом, а затем, вдруг резко, громко выдохнув, словно прогоняя из легких все воспоминания вместе с воздухом, буквально упал мне на колени. — Вот, молодец, — прошептала я, расстегивая серебристую заколку и зарываясь пальцами в мягкие, будто шелк, волосы. — Я с тобой, я рядом. Прошлое в прошлом, а мы в настоящем, и здесь, сейчас всё наконец хорошо. Мы никого не раним, нас никто не ранит, есть только ты, я, и эта комната, где можно наконец вздохнуть полной грудью. Он закрыл глаза. Веки дрожали, как и губы, как и пальцы, будто по телу пропустили разряд тока, а напряженные мышцы не желали расслабляться, но я неспешно массировала кожу головы, расчесывала пальцами длинные черные пряди, иногда проводила кончиками пальцев по изящным тонким бровям или чуть длинноватому острому носу, и наконец Владислав стал дышать глубже — поверхностное рваное дыхание выровнялось, грудь вздымалась уже не судорожно, а размеренно. Мышцы начали расслабляться. Странно, но мне показалось, будто мы находимся в теплом, уютном коконе заботы и доверия, и сама не заметила, как разулыбалась. Почему-то вес чужого тела на коленях совсем не раздражал и даже не напрягал, напротив, всё казалось таким естественным и понятным, словно иначе и быть не могло. Я размеренно зарывалась пальцами в длинные волосы, невероятно мягкие и гладкие, касалась холодной кожи, не способной подарить тепло, и растворялась в ощущении покоя, стараясь передать его Владу. И, кажется, это мне удавалось, ведь он наконец по-настоящему расслабился. Не знаю, сколько времени на это ушло, оно словно замерло где-то снаружи, не достигая нашего маленького безмятежного мира, но это было и не важно — главное, Влад наконец почувствовал себя лучше. — Я сразу же пришел к тебе, — прошептал он. — В прошлый раз долго был там… Сейчас пришел сразу. Прости. Подумал… подумал, с тобой будет… — Правильно подумал, молодец, что пришел. Не нужно в плохие дни запираться в одиночестве. Раз я могу помочь тебе, я помогу, не сомневайся. — Не сомневаюсь. Поэтому пришел. — Вот и молодец, вот и умница, — на душе стало еще светлее, уголки губ сами собой рванулись вверх, пальцы потрепали Влада по голове, а затем снова вернулись к массажу. — Я всегда тебе помогу, если ты сам позволишь. — «Позволю»… А у меня есть выбор? Ты меня сломала. Я уже не могу иначе. Не хочу. Боюсь остаться один. Раскаленная игла вонзилась в душу, в потайное отделение, которое, несмотря на мои собственные мечты, всегда шептало, что одному быть проще, лучше… правильнее. И я, поморщившись, нехотя призналась: — Одиночество помогало. Несмотря ни на что, оно было привычным, а теперь всё стало как-то… страшно. Боюсь, что ты исчезнешь, и придется вновь закрыться в уютном пустом мирке. Казалось бы, радуйся! Но не выходит. Он не ответил, лишь повернул голову и ткнулся лбом мне в колено, а я потрепала его по волосам и продолжила размеренно поглаживать, глядя на такую сильную, но сейчас казавшуюся невероятно слабой фигуру. Он нуждается во мне. Он считает меня своим Другом, Другом с большой буквы, тем самым, которого он искал. А я? Да что уж там, хватит отрицать очевидное, Влад — тот единственный и неповторимый человек, который меня понимает. Тот, кого я искала, мой Друг, моя мечта. Я хочу в него верить и верю, а он в ответ верит мне и поддерживает, что еще нужно? Идеал? А какой он? Тот, кто понимает вообще всё, причем сразу, с первой минуты знакомства? Так не бывает. Это лишь сладкая греза, которой в жизни не место, а над дружбой, как и надо всем остальным, надо работать. И сейчас я над ней работала. Мерно, неспешно расчесывая волосы друга, я помогала ему обрести внутреннюю гармонию, и тем самым делала нашу дружбу еще прочнее. Какая меркантильность! Единственно возможный, единственно правильный вариант развития событий. — Приходи ко мне, если тебе будет плохо, грустно, просто не будет настроения. Я поделюсь теплом. Знаешь, Влад, у меня его не очень много, точнее, совсем мало, но я поделюсь. Обещаю. Веки, наконец обретшие покой, дрогнули вновь, но на этот раз не от тремора, а от неожиданности. Владислав открыл глаза и, повернувшись на спину, посмотрел на меня. Я же поймала его лицо в ладони и, слегка склонившись, повторила: — Я тебя не брошу. Обещаю. Мягкое касание, дрожь ресниц. Кончиками пальцев он едва различимо коснулся моей щеки, а на дне непроглядного черного колодца печальных глаз наконец-то появился свет. Я улыбнулась. И Владислав Батори улыбнулся в ответ. — Не оставляй меня… — едва различимо. — Не оставлю, — четко и уверенно. — Даже если я причиню тебе боль? — Даже так. — Но тебе опасно быть рядом. — Да и наплевать. Справимся. — Ты так веришь в меня? Я призадумалась. Взгляд сместился на раскрытую книгу, где космодесантники шли вперед, защищая солдат, а солдаты прикрывали их спины, поддерживали минометным огнем. — Нет, Влад. Я верю в нас. Повисла тишина, лоскуты времени сшивали себя в длинное полотно, ложась на воздух тонким покрывалом дрожащего тюля, воздух врывался в распахнутое окно, обещая скорое пришествие дождя запахом озона и умиротворяющей свежестью. Я смотрела в черные глаза, пытаясь передать свои эмоции, чувства, и мне казалось, что в ответном взгляде читается их отражение. Пальцы Влада скользнули по моей щеке, шее, зарылись в волосы. Он улыбнулся. — Ты мой непенф. Лекарство от страданий. Мой свет… Спасибо за то, что приняла меня. — А как же иначе? Это ведь ты, такой надежный, вечно правильный, и потому ужасно раздражающий, добрый, но беспощадный, хитрый, коварный, но удивительно мягкий, порой немного нелепый, всегда слишком идеальный, занудливый и чересчур спокойный, веселый и неудержимый, эгоистичный и готовый горы свернуть ради друзей интриган. Он фыркнул. Кажется, меня поняли правильно. — Совсем не идеальный портрет. Что же ты во мне нашла? — Неидеальность, наверное. Потому что поняла: идеала на свете нет. — Думаешь? — Уверена. — Значит, будем радоваться неидеальному счастью, да? — Конечно. А то пока идеал дождешься, помрешь несчастным. — А нам этого не нужно. — Совсем. Он улыбнулся еще шире, а я вдруг потянула мягкие податливые щеки в стороны и постановила: — Итого: мы молодцы! Вот такие пироги с котятами. — С котятами?.. При чем тут они? Разве кто-то их ест? — жутко смешным голосом, искаженным моей выходкой, протянул несопротивляющийся граф. И ведь не боится смешным показаться! Сиятельную маменьку точно бы инфаркт хватил, узнай она о подобном! — Выражение такое. А ест или нет, не знаю, вон, корейцы собак едят, китайцы — ласточкины гнезда, может, кто-то и с котятами извращается. Но я бы такое есть не стала независимо от страны проживания, жалко было бы. Влад напрягся, и я его отпустила. На вечно бледных, как саван мертвеца, щеках наконец-то появился долгожданный румянец, но радостно мне не было: внезапно напряжение вновь сгустилось. — А если бы это был единственный способ выжить? Съела бы того, кого жаль? Я вздохнула. — Влад, я эгоистка и хочу жить. Так что да, съела бы. Винила бы себя, мучилась, но съела. Я… не знаю, что с тобой происходит на этих «процедурах», не знаю, что вообще с тобой случается… — Я срываюсь. Не могу себя контролировать, — бесцветный голос и внезапно опустевший взгляд, упавшая на грудь рука. — Становлюсь словно дикий зверь. Я… дефектный. Сбой системы. Ошибка. Меня не должно было… — Замолчи! — буквально прошипела я, закрыв его рот ладонью и нависнув над другом. — Не смей так говорить! Хочешь сказать, это всё зря? Наши посиделки, разговоры, веселые вечера — это всё бессмысленно? Потому что если нет… — Я убивал людей! — буквально оторвав мою ладонь от собственных губ, прорычал он. — Должен был просто выпить их кровь, но убивал, убивал, потому что не мог остановиться! Выпивал досуха! Как какое-то бешеное животное! В детстве, если у кого-то шла кровь, кидался и убивал! Неважно, кто это был. Меня не выпускали из замка, держали под контролем, учили сдерживать порывы, но не выходило, я срывался каждый раз, как видел кровь! Потом научился, да, научился, но до сих пор срываюсь, когда ее пью! Или когда слишком голоден, или когда ее много вокруг из-за ран… Раны. Во фляге… чушь! Она пуста. Просто донорская кровь и специальные препараты, не дающие загустеть и консервирующие жалкую долю необходимой энергии, не более! В ней почти нет того, что нужно, нет главного! Нет жизни. Только в живой крови, в теле, если выпить напрямую… только так выживу! Если нет, умру, потому что во мне жизни нет, я труп, Катя, ходячий мертвец! И если не буду получать жизнь извне, погибну. И я пью. Пью кровь. Меня приковывают к стене и приводят жертв, чтобы я выпил достаточно. Одна — я впиваюсь, ее оттаскивают, время как сумасшедшее, плохо соображаю, нужно еще, потом вторая — и снова пью, взахлеб, перерыв и третья… не считаю. Но они все выживают! Их оттаскивают от меня, оттаскивают. Сейчас. Совершеннолетие! Для нас оно наступает в семнадцать. Я стал наследником, получил власть, приказал меня сковывать, но что с того?! Скольких я убил, пока Ее Сиятельство не позволяло мне себя заковывать? Скольких лишил будущего? Никогда не забуду, как рыдала мать, держа сына… мы играли вместе, я сбежал из замка. Сбежал! Хотя знал, что нельзя. Шесть лет — где были мозги?! Сбежал, хотел поиграть с детьми, и вот — он упал! Кровь, на колене кровь… на руках… на губах… всё в ней… Столько крови, столько крови!.. Он схватился руками за голову, будто пытаясь вырвать волосы, и застонал, нет, заревел, словно раненый зверь. Глаза закатились, тело свела судорога. Что делать? Что мне делать?! «А то ты не знаешь. Что тебе нужно, когда мир рассыпается на части? Чего ты не можешь получить?» Я схватила Влада за плечи, рванула вверх и крепко прижала к себе. Он резко дернулся, будто пытаясь убежать от прошлого, но я держала крепко. Так крепко, словно пыталась ухватиться за единственный уступ отвесной скалы, зная, что помощь не придет. — Ты тот, кто ты есть. И я принимаю тебя вместе со всеми мертвецами, которых ты не сможешь себе простить. Ты не сможешь, Влад, не сможешь простить себя, но я не виню и винить не буду. Ты убийца. Но не чудовище. Тело в моих руках обмякло, будто из него враз выкачали весь воздух. Податливое, мягкое, будто труп, оно повисло на мне, и я чуть было не упала под тяжестью, но лишь крепче обняла и всеми силами постаралась удержать равновесие. Ветер врывался в окно, запутывая длинные, черные, некогда идеальные волосы. Почему так? Почему самым лучшим из нас жизнь дарит лишь холод? — Столько людей… — едва слышное бормотание. — Столько ни в чем неповинных людей, которых Ее Сиятельство с радостью отдавала мне, говоря, что люди это заслужили… Мне скармливали их, как льву на арене. Она смотрела. Радовалась. Я хочу… Боже, как я хочу ее убить… Но не могу. Она моя мать. Но она заслуживает смерти как никто. Безумная, дикая, жестокая графиня Батори… Почему? Почему всё так? — Не знаю. Но думаю, что причины нет. Жизнь — это осколки льда, из которых мы должны составить верное слово, вот только падают они хаотично, не заботясь о том, чтобы из них вообще можно было сложить хоть что-то. Нам бросают обрывки полотна, а мы сшиваем их в лоскутное одеяло, но только нам решать, как именно шить, слышишь, Влад? Ты можешь до конца жизни винить себя и запрещать быть счастливым, мучить себя за отнятые жизни, а можешь наконец сделать шаг вперед и позволить себе по-настоящему жить. Ты можешь заниматься самобичеванием, закрываясь от мира, а можешь помогать бедным, сиротам, больным, не забывая о богатствах клана, а открывая благотворительные фонды, тем самым спасая чью-то жизнь. Как думаешь, что лучше, истязать себя или не допускать новых ошибок, попутно творя добро? На Страшный Суд ты придешь с двумя мешками, в первом будут плохие поступки, туда лягут все отнятые тобой жизни, а в другом — хорошие, и что ты принесешь в нем, скажи? Самобичевание — явно не хороший поступок, ведь он никого не сделает счастливым. А вот помощь другим этот мешок набьет под завязку. И скажи мне, почему ты должен мучить себя, запрещая испытывать радость? Это никому не поможет, никому жизнь не облегчит. Так зачем это нужно? Чтобы потешить эго? Сказать: «Я плачу своей болью за боль других»? Так им это не нужно. Мертвецам вообще уже ничего не нужно, думать надо о живых. — Но… родные… — Да, родным больно. И если они придут, чтобы отомстить, если будут кричать, бить тебя, проклинать — терпи. Они имеют на это право. Но если они не приходят… — Потому что боятся! Наш клан, наш чертов клан!.. — он дернулся в сторону, но я сумела не отпустить. — Конечно! Но, думаешь, все поголовно мечтают взять нож и прирезать обидчика? Не все, поверь. Люди разные. И то, что мы мстительны, не делает мстительными всех вокруг. Твоя семья тебя защищает, но вот скажи честно, кому будет лучше, если ты умрешь? Кому это поможет? Да, отомстивший ненадолго почувствует себя лучше, но скольких людей он обречет этим на смерть? Всех тех, кому ты мог бы помочь, кому мог дать шанс на лучшую жизнь. Так что важнее, что перевесит, боль одного человека или счастье сотен? — Но… но… — Нет никакого «но», Владислав. Ты сам возвел его в своей голове. Ты винишь себя, и именно это делает тебя тем, кто ты есть — добрым, мягким, заботливым человеком, который сделает всё, чтобы не повторить ошибку, а если и повторит, то искупит ее. Но искупать зло злом — высшая глупость! Его можно искупить лишь добром. «Добром». Страшное слово замерло в воздухе набатным звоном. Правильное слово, которое способно было перевернуть мир, если бы нашло точку опоры в людских сердцах. Владислав застыл, и время застыло вместе с ним. Тишина. Неподвижность. А затем едва различимо: — «Единственное, что спасает мир — доброта». Слова Романа Витальевича, доброго волшебника в белом халате, прозвенели полиелейными колоколами. Впервые Владислав осознал наконец всю их суть, всю глубину, весь смысл. И, кажется, это заставило его опешить. — Именно так, Влад. Именно так. Доброта — то, чего этому миру катастрофически не хватает. Так подари ему ее. Ты сможешь, ведь у тебя по-настоящему доброе сердце. — Доброе, да? — эхом отозвался он. — Конечно. Если сомневаешься, посмотри на меня. Я абсолютно уверена. Осторожно, несмело, будто боясь сорваться в пропасть, он повернул голову и поднял глаза, полные немого вопроса. Я улыбнулась. Печально, тяжело, но абсолютно искренне. Владислав Батори заслуживал лучшей доли, но судьба любит избивать тех, кто этого не заслужил, частенько вручая вожжи тому, кто достоин получить сто плетей, а не право уничтожать других. И мне сейчас хотелось лишь одного — чтобы мой друг наконец понял: он не заслуживает того, что на него обрушилось, и имеет право не просто уворачиваться от ударов, изредка бунтуя против судьбы, но каждый раз при серьезном ударе снова подставляя спину, говоря: «Если хотите, я уйду». Он заслуживает счастья. И я буду доказывать ему это столько, сколько понадобится. — Почему? Почему ты так в меня веришь? Я ведь… я ведь даже не рассказываю тебе всего. — Да и не надо. Неважно, какой у тебя набор хромосом, главное, кто ты в душе, а это ты мне уже показал. Большего не нужно. Веки задрожали, черные пушистые ресницы отбросили на щеки неясную тень. — Я еще многих убью, наверняка. — И многих спасешь. — Думаешь, этого хватит? — Не знаю, но верю в это. Всем сердцем верю. И снова несмелый взгляд, а секунды превращались в минуты, отражаясь раскатами грома вдалеке. Холодные ладони легли мне на пояс, лоб, покрытый испариной, уткнулся в плечо. — Я тебе верю. Если ты веришь… Если ты в это веришь, и я поверю. Попытаюсь. Я… я хочу быть счастливым, мечтаю, но всегда думал, что уйду с пути, если что-то пойдет не так, и это будет моим наказанием. — Не будет. Это будет глупостью. Влад шумно втянул носом воздух, прижался ко мне плотнее, медленно выдохнул, замер. Мои руки наконец расслабились, ведь он больше не собирался убегать, а в следующую секунду меня крепко обняли, уткнувшись носом в шею, и приглушенный голос пробормотал: — Немного. Чуть-чуть. Позволь… — Я и не собиралась уходить, — единственно возможный ответ и в который раз потрепавшие друга по волосам пальцы. Иронично, я ведь всегда думала, что объятия — это нечто слишком сокровенное, то, что мало кому подаришь, а теперь постоянно обнимаю человека, которого знаю всего пару месяцев. Но человека ли? Какие, к черту, генные модификации? Не знаю, вампир или нет, но сейчас в мастерство ученых совсем не верится. Хотя чем мифы лучше? Наверное, тем, что способны объяснить, как существо может питаться жизненной энергией других, сокрытой в крови. Влад рассказал об этом случайно, сорвалось с языка, потом он будет корить себя за несдержанность, но слово не воробей. А мне теперь предстоит с этим жить. Как принять на веру существование мифических рас? Как поверить в оборотней, вампиров, горгулий и призраков? Точнее, как поверить в то, что они существуют не где-то в ином плане, незримом для людей, а прямо у нас под носом и, кажется, даже управляя нами? Неужели мы все — просто скот, а этот мир — огромная беспощадная ферма?.. Может быть. И что с того? Это как-то меняет мою жизнь? Никак. Абсолютно. Так чего теперь грызть локти? У Нео в Матрице была возможность изменить мир, у меня ее нет, я не Избранный, значит, выход один — смириться и продолжать жить, зная, что, возможно, любого из нас могут превратить в отбивную. Вот только когда было иначе? Наркоманы, бандиты, маньяки, войны, голод, эпидемии — когда человек не был лишь куском мяса? Вампиры хотя бы съедят тебя, потому что им без этого не выжить, а пьяный лихач собьет на своем новеньком Мерседесе и даже не задумается над тем, что произошло. Быть случайной жертвой куда хуже, чем стать незаменимым обедом. И лишь власть жестоких кланов над миром удручает. Впрочем, у нас правят не менее жестокие люди, так в чем разница? Похоже, ни в чем. А раз ее нет, то и наплевать. Жизнь как ваза Клейна, внешнее переходит во внутреннее, а внутреннее во внешнее, и не понять, где что находится, куда и откуда перетекает, лишь плоскость всегда одна, начало и конец соединяются в идеальную петлю, превращая рождение в смерть, и единственное, что мы можем — наполнить нашу собственную вазу смыслом. В чем он? Каждый решает для себя сам. Влад, кажется, мечтал заполнить ее радостью, но запрещал себе рассчитывать на многое, заполняя ее самоотторжением, а я? Чем заполнится мой сосуд? Не знаю. Но точно не ненавистью к вампирам. Они, по крайней мере, живут по законам природы — хищник убивает травоядных, и это абсолютно неизбежно. — Катя, я не хочу быть таким, — прошептал Влад, и я покрепче его обняла. — Почему я не могу быть нормальным, как остальные? Почему я такой… дефектный? — Никто не знает, как гены сложатся. Можно сказать, что это испытание, ниспосланное тебе Богом, но что-то я не верю в подобное. Если бы Бог посылал людям всё то, что выпадает на их долю, оказалось бы, что он знатный садист с мерзким чувством юмора, а в такое мне как-то не верится. Значит, это просто случайное стечение обстоятельств — хаос так сложил твои гены, что в них закралась болезнь. Но знаешь, у людей тоже есть подобные погрешности. Психопатии, например, не дающие человеку испытывать нормальные эмоции, лишающие его эмпатии. А многие маньяки как раз психопаты. Но можно ли их в этом винить, или это жестокая насмешка судьбы, которая бросила кости неудачно для маньяка и его жертв? Когда у человека есть выбор, творить зло или добро, вся ответственность на нем, а в таких случаях даже виновного, на самом деле виновного, а не инструмент, не найдешь. — Я инструмент? — настороженно. — К сожалению. Острый нож в руках судьбы, которая бросает кости, решая, кого тебе разрезать, а кого не тронуть. — Но я не хочу таким быть. — А кто хотел бы? Это страшно, не уметь контролировать себя. Владислав напрягся и снова заглянул мне в глаза. Я пожала плечами. На его губах расцвела слабая улыбка. — Ты меня точно понимаешь. Не думал об этом прежде, но… ты и в этом меня понимаешь. — Не до конца, но хотя бы частично. Поэтому прошу, Влад, не сдавайся. Что бы ни случилось, никогда не сдавайся, ведь только если продолжаешь бороться за мечту, есть шанс ее осуществить, иначе не бывает. А ты заслуживаешь счастья, это я точно знаю. Он улыбнулся шире, как-то удивительно нежно на меня глядя, а потом закрыл глаза, прижался щекой к моей щеке и забылся. Забылся в ощущении тепла, покоя и правильности происходящего, в легком дыхании, замирающем на коже, мягких прикосновениях, крепких объятиях, бешеном сердцебиении, одном на двоих, глубоком дыхании, в котором смешивались холодные ароматы дорогого парфюма и сладковатые — простенького персикового шампуня. Всё было правильно. Или казалось таковым, но я не хотела ничего менять и лишь пыталась понять, отчего мой мир настолько изменился, отчего изменилась я сама, и отчего Владислав Батори стал мне настолько важен. Как же так получилось? — Знаешь… я хочу дать тебе кое-что. Только молю, не спрашивай, что это. Просто запомни: если тебе попытается причинить боль мой враг… кто-то слишком сильный, от кого ты не сможешь убежать, брось в него этот мешочек. — Он вдруг расстегнул верхние пуговицы рубашки и снял с шеи толстый черный шнурок, туго стягивавший края небольшого мешочка того же цвета. — Там порошок, способный пусть не намного, но всё же ослабить врага. Это не панацея, но замедлить его сможет, поверь. Только ни в коем случае не пытайся атаковать, даже если он замедлится — беги. Спаси себя… ради меня. Хотя бы ради меня, прошу. Я с удивлением смотрела на ткань в тонких бледных пальцах, так изящно ее оттенявших, и хотела задать сотни вопросов, но молчала. Он верил в меня, верил, что вопросов не будет, значит, задавать их не стоило. Любопытство — не то чувство, которое нельзя убить ради того, кто дорог. — Спасибо, Влад. Обязательно воспользуюсь, если придется. Я улыбнулась и надела шнурок себе на шею, спрятав подарок под кофту. Странно, но мешочек был холодным, словно его сняли с трупа, вот только это была приятная прохлада, казалось, будто он напитался холодом Владислава так же, как вещи впитывают тепло тел людей… А Влад ведь не человек, правда? Хотя неважно. Мне уже ничего неважно… кроме его улыбки. Он улыбался так счастливо, так искренне, так светло, будто я вытащила его в спасительную лодку посреди океана. Вот ведь странный… или, может, так и должно быть? А почему? — Спасибо, Катя. За всё. Спасибо, что всегда рядом… Ты мой свет, — разбивая все мысли, захватывая в плен. — Значит, я буду гореть для тебя. Так ты не заблудишься, ведь правда? Он помолчал, а потом вновь обнял, и где-то в моих волосах растворилось уверенное: — Ты не позволишь. Всё действительно было правильно.