«Снежные розы»

На автовокзале было столько народу, что казалось, будто мы влились в массовое шествие, которое то ли прославляет «мир, труд, май», то ли хоронит Стаса Михайлова, потому как в основном отчего-то компанию нам составляли женщины — дачниц тут было пруд пруди, а вот дачников подозрительно мало. Шестое июля — разгар дачного сезона, потому отсутствие мужчин с тяпками несколько озадачивало, впрочем, его отлично компенсировали дамы с корзинами, мешками, тележками и прочими опасно толкающимися предметами. Влад на всё это буйство смотрел широко открытыми от удивления глазами, а когда какая-то бабулька, распихивая всех вокруг и вопя благим матом, вмялась в автобус с козой, которую «надобно было к ветеринару сводить, а теперь вас тут понаехало, как нам домой возвертаться»… Что ж, я узнала, что крайняя степень шока у господина графа выражается как у всех — открытым ртом и растерянным «эээ?», разве что пальцем он в буйную старушку с довеском не тыкал. Правда, спросил, не забодает ли кого-нибудь коза. Я ответила, что, скорее, всех забодает сама бабулька, и Павлик, в детстве все каникулы проводивший в деревне, начал эпический сказ о веселых буднях жителей села. Владислав удивлялся так, будто никогда в деревне не был, но оно и понятно, а вот мы дружно смеялись, и когда подошел экскурсионный автобус, который непонятно отчего решили заполнить на общем вокзале, весело вмялись в салон. К слову, охранники, нанятые Владиславом, прибыли следом за автобусом на черном Рено и, позвонив временному начальнику, он же подопечный, отчитались: автобус был проверен еще в парке на наличие взрывных устройств и прочих опасностей, но таковых обнаружено не было, люди, записавшиеся на экскурсию, в подозрительных связях не замечены, а «особая проверка не выявила постороннего воздействия», что бы это ни значило. Охрана должна была ехать прямо за автобусом, чтобы, если вдруг случится непредвиденное, не оказаться в ловушке вместе с нами и иметь возможность прийти на помощь, а мои друзья наконец-то полностью расслабились: вид трех высоких, спортивных, немногословных профессионалов, державшихся спокойно, холодно и крайне уверенно, их явно успокоил. Я надеялась провести незабываемые выходные, и, кажется, мои надежды разделяли все, у Влада же вообще в последние два дня было великолепное настроение, несмотря на позавчерашний срыв, потому он был непривычно активен и бодр, словно спешил наверстать упущенное, и это при том, что обычно днем он больше похож на разварившийся пельмешек. Странно, но раньше мне всегда казалось, будто он и «здесь», и «не здесь» одновременно, как будто что-то не давало ему сконцентрироваться на происходящем и полностью отдаться ему, однако после того разговора что-то в нем начало незримо меняться. Кажется, он и впрямь решил последовать моему совету, чему я была крайне рада. Тогда, просидев в обнимку больше часа, мы, кажется, нашли отправную точку, с которой он мог начать новый отрезок своей жизни, ведь потом я отправилась готовить, и Влад вызвался помочь, из-за чего готовка превратилась в абсолютнейший дурдом, но невероятно веселый, чего я совсем не ожидала от этого скрытного типа. Он балагурил, шутил, во всё влезал и мешался, постоянно пытался освоить новые навыки, то отбирая у меня скалку и начиная раскатывать тесто так, что его несчастный костюм подвергся мощнейшей атаке муки, но был спасен цветастым фартуком, то натирал морковь на терке с таким видом, будто сражается с невиданным монстром, и всё время спрашивал, что делать, когда останется чуть-чуть, ведь тогда придется «натереть еще и пальцы». Морковь летела во все стороны, путалась в роскошных графских волосах, и в итоге на них была повязана косынка, на манер Солохи, «ушками» вверх. Такой картины моя расшатанная психика не выдержала, и я буквально начала биться в истерике, но Влада, казалось, совершенно не смущала роль клоуна, напротив, он наслаждался этими глупостями, продолжая уверенно осваивать технику приготовления домашних пирогов и попутно косяча где только можно. Когда мы приступили к лепке, он вообще умудрился «выстрелить» начинкой, слишком сильно сжав пирог, и та оказалась на полу. Мою маму инфаркт бы хватил от такого безобразия, но, к счастью, они с отцом на весь день умотали в гости, а потому я лишь с важным видом объявила: «Кто насвинтусил, тот и убирает», — а затем выдала графу половую тряпку. Это была маленькая месть за первый день знакомства и затоптанный грязными башмаками мамин любимый ковер, бу-га-га! И попытки графа собрать начинку прямо тряпкой вместо того, чтобы сначала убрать ее, а потом замывать пятно, достойно оплатили то безобразие. В итоге на пирожки Влада было больно смотреть, и мы решили съесть их сами, не показывая родителям, благо, их получилось всего-ничего, ведь он каждый несчастный пирог лепил так долго, будто скульптуру к конкурсу юных талантов готовил, но главное, они вышли вкусными, потому мы совсем не расстроились. А вот что было действительно интересно, так это отношения Влада с моими родителями. С мамой он никогда не ладил по вполне понятным причинам, но к отцу относился хорошо, однако после моего признания в караоке старался свести общение с ним к минимуму и, кажется, порой бросал на моего родителя полные неприязни раздраженные взгляды. По идее, мне бы стоило начать винить себя за ухудшение отношений жителей нашей несчастной коммуналки, оплота нежити и мракобесия с кровавыми запасами под подушкой, но мне на это было как-то наплевать. Жизненной необходимости в их общении нет, значит, нечего переживать. А вот душу тот факт, что Влад безоговорочно встал в этом вопросе на мою сторону, грел неимоверно… К слову, вчерашний день прошел не менее весело: вместо просиживания штанов в своих комнатах за книгами, мы полдня красили миниатюру, а затем отправились в парк, причем по просьбе самого Владислава, который заявил, что в парке «настоящих врагов» почувствует на расстоянии, а «простые люди проблемой не станут», и в итоге мы знатно повеселились, шляясь по тенистым аллеям, бросая монетки в фонтаны, поедая мороженое и исследуя магазинчики, расположенные неподалеку. Мне даже купили подарок — странного вида кулон, напоминавший череп дракона с красным глазом, массивный, железный, но совершенно очаровательный. Ясное дело, дорогой подарок я бы не приняла, но такую мелочь, подаренную от всей души, взяла с радостью, ведь этот дракон был на самом деле невероятно милым: мрачный, готичный, мистический, но отчего-то не казавшийся злым, он просто идеально мне подходил! Если честно, я влюбилась в эту подвеску с первого взгляда, но, что интересно, купил ее Влад не поэтому, я вообще не заметила ее на прилавке, а вот он углядел, купил и тут же преподнес со словами: «Уверен, тебе этот символ подойдет идеально. Печальный и светлый, мрачный и заставляющий улыбаться, он словно создан для тебя». Умеет наш граф красиво говорить, ничего не скажешь… А я вот, когда прикупила ему подвеску на телефон в виде кельтского креста, выдала нечто совсем уж бредовое: «Надеюсь, при виде распятия в прах не рассыплешься». К счастью, Влад не полез в бутылку, вопя о том, что мне не стоит считать его вампиром и прочей нечистью, а просто рассмеялся, заявив, что он, вообще-то, в своем роде верующий, только не христианин, как говорил, а кельтский крест вообще никому вреда не причинит, и коварно подмигнул. Кажется, он смирился с тем, что проболтался прошлым вечером о чем-то чрезвычайно важном, но почему-то не начал, как обычно, себя винить, а, наоборот, попытался порадоваться положительным последствиям, и это на самом деле был шаг вперед. Думаю, он понял: к какой бы расе он ни принадлежал, я приму его таким, какой он есть, и это сделало его немного счастливее. А я… что «я»? Я всегда верила в существование паранормального, но мне казалось, оно существует где-то в ином плане, возможно, в параллельном мире, а возможно, его просто так мало, что оно может скрываться даже в наш век продвинутых технологий, но оказалось, что скрывается «паранормальное», которого на самом деле крайне много, у всех на виду за счет того, что контролирует средства массовой информации, и это, как ни странно, было логично: хочешь спрятаться от людей — возьми их под контроль, тогда сможешь фильтровать любые данные, и люди останутся в неведении. Скотом на бойне. А может, донорами, которых просто иногда съедают, если что-то идет не так?.. Не знаю, да и знать не хочу, ведь по большому счету это не имеет значения: я знакома лишь с одним паранормальным существом, и оно не считает людей расходным материалом, а на других, что на порождений мистики, что на людей, мне было как-то наплевать. И Влад, кажется, тоже это наконец осознал. Я не стану относиться к нему плохо из-за деяний его предков и маменьки, не стану отворачиваться из-за господства кровососов над миром, не стану винить в его собственных ошибках, просто буду рядом — и, возможно, помощь одному-единственному, но очень светлому существу в итоге окупит хоть часть моих грехов?.. Я хочу творить добро, но не для всех. На всех мне просто наплевать, а значит, «добро» для них было бы фальшивкой и на Страшном Суде грехи не перевесило. Но для тех, кто мне дорог, я хочу сделать всё, что смогу, и Влад в число этих людей совершенно точно входит. Как и я вхожу в круг тех, кого он хочет защищать всеми силами, а потому, кажется, моим словам всё же вняли, поверили и начали наконец жить полной жизнью или, по крайней мере, пытаться это делать. И вот сегодня мы ехали в комфортабельном экскурсионном автобусе, слушая интересную лекцию о небольшом старинном городе, имевшем свой собственный Кремль и расположенном всего в двух часах езды от Москвы, а настроение зашкаливало за отметку «отлично». Мы с Владом уселись на первое сидение, ближе к экскурсоводу, а точнее, к двери, потому как охранники велели нам быть как можно ближе к выходу, за нами примостились Антон с Михаилом, а слева, возле водителя, держались за руки и обменивались томными взглядами Машка с Павлом. Вот уж у кого точно настроение зашкаливало! Да и неудивительно, Маша ведь призналась, что так хорошо ей еще никогда не было, и «он — тот самый, которого я искала! Дура, почему не смотрела раньше поблизости? Такое сокровище под носом валялось!». Сокровище озорно подмигивало, накручивало на палец кудряшку и совершенно не слушало экскурсовода, чем, кажется, неимоверно злило сидевшую всего в паре метров от него даму в строгом сером костюме и учительских очках, но когда влюбленные обращали внимание на недовольство окружающих? Риторический вопрос! Страшный скрежет взорвал барабанные перепонки. Лязг металла, скрип шин по асфальту, грохот, крики… Машина, ехавшая впереди, вильнула — вот всё, что я успела заметить, а потом мир вдруг перевернулся. Боль во всем теле, замершее сердце и почему-то очень крепкие объятия, словно меня пытались закрыть… от чего? Звон стекла, визг металла, искры, темнота. И крики, крики, крики… Словно один гулкий вой дробился на тысячи партий, заставляя звук дребезжать в ушах осколками искалеченных окон. — Ты в порядке, Катя?! Я моргнула. Темнота развеивалась неохотно, плечо ломило, я… лежала на чем-то мягком, но как-то неестественно, вывернуто, ноги были непонятно где… Что случилось?! Распахнув глаза, я нервно проморгалась и осмотрелась. Ад стал нормой. Куски кресел валялись прямо на потолке автобуса, вместе с вещами и телами. Мы лежали на крыше, едко пахнувшей гарью, возле чудом уцелевшего окна, а вокруг стонали люди. Изломанные, окровавленные люди. Владислав! Я посмотрела на своего спасителя, крепко прижимавшего меня к себе, защищая от ударов — как оказалось, на нем-то я и лежала. Волосы спутались, бровь была рассечена, тонкой струйкой змеилась по коже алая влага. В глазах, обрамленных черными тенями, полных ужаса, застыл лихорадочный блеск, жестокий, алчный, беспощадный, и мне это совсем не понравилось. Я провела рукой по собственному лицу — так и есть, тоже кровь. Надо выбираться, срочно! Иначе трупов может стать больше. — Влад, я в порядке, но надо действовать быстро. Выбей, пожалуйста, окно рядом с нами и вылезай. Сможешь его разбить? — Смогу, но… — Без «но», ты не в форме, тебе надо оказаться на улице как можно скорее. — Нет, — резко, властно, отрывисто. — А если сорвешься? Он поджал губы и посильнее сжал руки. — Друзья. Сначала друзья, потом выбираемся. Я поел, так что смогу удержаться… какое-то время. Ладно, хорошо. Его не переспорить, только не когда он так решительно настроен. Черт, и почему всё так сложно?! Спокойно, Катя, ты справишься. Со всем справишься. Вдох-выдох, закрыть глаза, представить, что я имперский гвардеец на задании, спасающий мирное население. Отлично, справимся. Сдюжим. Как иначе? «Когда наш комиссар отдаст приказ, мы выполним его без колебаний!» Иначе в кровавой мясорубке не выжить — никому. — Ищем друзей, — скомандовала я и начала озираться. Что-то искрило, что-то шипело, холм с нашей стороны окна прятал от глаз свет, и в полумгле казалось, будто мы на израненном космическом корабле, атакованном торпедами пришельцев. Только люди здесь стонали гражданские, а не готовые к бою солдаты. Антон лежал сразу за нами, без сознания. Михаил лихорадочно ковырялся в рюкзаке, который предусмотрительно держал всю поездку в руках. А я? Где моя сумка? В голове гудело, уши закладывало, тошнота подкрадывалась к горлу — только сейчас я это заметила, но акцентировать внимание на таких мелочах времени не было. Давай, Катя, сосредоточься! Крепко зажмурившись, я попыталась припомнить недавние события. Войдя в автобус, мы подошли к сидениям, я сказала Владу, что он должен сидеть у окна, чтобы ничего не пропустить, а потом, потом… точно! Он закинул наши сумки на полочку сверху! Где полка? Осторожно осмотревшись, я обнаружила, что ноги как раз лежат на помятой полке, ощетинившейся шурупами, и поспешила нащупать среди обломков свою поклажу, наверняка рухнувшую на крышу вместе с нами. Руки скользили по слегка теплому металлу, оставляя грязно-розовый след. Что-то мягкое врезалось в пальцы, и я аккуратно потянула сумку на себя. Только бы она… Да! Да! Это она! Моя спортивная сумка! А вот и сумка Влада, теперь у нас есть аптечка. Отлично. Послышался звон стекла, и я судорожно обернулась: Влад ногами выбил окно, и оно разлетелось на миллион прозрачных песчинок. Отлично, минус препятствие. Но времени на наблюдения не было — я подползла к друзьям, упавшим за нами. Миша, глухо бормоча, пытался найти в сумке нашатырный спирт и бинт одновременно, но руки дрожали, кровь заливала глаза, и казалось, что поможет другу он лишь после Воскресения мертвых. Не время паниковать, Миш, соберись! Я подползла к Антону, потрогала пульс, убедилась, что тот ровный, и со всей силы ударила друга по щекам. Тот поморщился. — Миш, соберись. У Антона кроме царапин видимых повреждений нет, бинты пока лишние. Давай, ползи на выход, Влад выбил стекло. Это окно покорёжено, вон, какие острые железки торчат, а там можно вылезти безопасно. — Но как же… — Давай, Миш, помоги мне. Ты же Довакин, разве нет? Послушай своего мудрого друга, дракона Партурнакса, позли к окну. Сейчас и Тоша к тебе присоединится. Давай. — Ла… ладно. Если так надо, — с явным облегчением выдохнул он и наконец двинулся в сторону Влада, уже ползущего к нам. — Нет, ищи Машу! — крикнула я ему, и он, тут же затормозив, развернулся. Сидения нависали над нами уродливыми сталактитами, истерзанный потолок впивался в плоть острыми краями искалеченных деталей, обломками полок, битым стеклом, но боль отступала на задний план, обнажая куда более страшное чувство — ужас. Только паниковать было не время. Еще пара ударов, и Антон наконец открыл глаза, застонал и повернулся на бок. Отлично! Он цел. — Давай, Тоша, соберись! — проорала я другу в ухо, и тот, отчаянно заморгав, попытался подняться на четвереньки. — Какого?.. Разбитый затылок окрашивал волосы в багрянец, но рана, судя по всему, была неглубокая, отделается сотрясением. Хорошо, хорошо, главное, ничего опасного для жизни. — Где все? Как ты? — самому плохо, а он о других заботится. Вот почему, наверное, мне всегда с ним было так комфортно… — Миша ползет на выход, Влад ищет Машу с Павлом, я в норме. Давай тоже выдвигаться, тебе надо ползти на улицу… — Нет. Я помогу найти Машу. Да что ж вы все такие упрямые?! А в глазах такая непреклонность, что и поперек-то ничего не скажешь. Вот черт, как же быть? Ладно, помощь пригодится, главное, не терять время попусту. — Хорошо, тогда ползем к Владу, что-то он долго. Антон кивнул, и мы, откидывая сумки и подлокотники, поползли в сторону воительского сидения. Вот только почему-то здесь всё было иначе. Пара метров далась с таким трудом, словно мы проползли полосу препятствий, дым мешал дышать, легкие судорожно хватали стремительно исчезающий кислород, воняло горелой резиной, света не хватало. Обломки, осколки, стоны и плач смешивались в какофонию неясного гула, в коктейль безумного коллажа, и уже неясно было, где верх, где низ, где право, а где лево — было лишь серое полотно, изрытое язвами металла. — Ее придавило! — крикнул Влад, вцепившись в мое запястье так сильно, что кость опасно заныла. — Там… там кровь, много крови, Катя, чем её больше, тем я, мне… я не могу, я не… — Тихо, спокойно. Будь тут, я посмотрю. Отцепить его руку от своей, подползти к подруге и пытавшемуся удержать сидение Павлу… Маша, бледная как полотно, сидела на крыше, а нога ее покоилась среди острых обломков полки. Или не обломков? Что это за листы металла?.. Черт! На нее упало кресло, а нога каким-то образом попала точно под рухнувшие полки, и, кажется, застряла там! — Всё будет хорошо, всё будет хорошо, — как мантру повторял Паша, обливаясь потом, но удерживая два спаянных вместе сидения, не давая им придавить Машу еще сильнее. Он мог вылезти, но остался, вот только не способен был вытащить ее ногу из завала, ведь для этого пришлось бы отпустить кресла. — Антон, помогай разбирать завал, Влад, прошу тебя, соберись на секунду, всего на секунду, отшвырни кресла и тут же уходи. Сию же секунду, понял меня? Как только уберешь кресла, вон из автобуса, слышишь? — Да, — хриплое, больше похожее на звериный рык согласие, черные тени вокруг глаз и странно выделяющиеся, словно начавшие темнеть сосуды на лице сказали куда больше любых объяснений — он едва держался, а потому последует совету, вот только потом будет долго винить себя. Ну и ладно, это потом. Сейчас есть дела поважнее. Я проползла к подруге и начала отбрасывать металлические пластины. Вот черт! Острый край полки впился в ногу и буквально разрезал ее. Кровь нестройными толчками вырывалась из зияющей раны, а серебристая пластина, казалось, уходила куда-то вглубь… словно андроида вывернули наизнанку. К горлу подкатила тошнота, руки задрожали, алые сполохи заполнили мир. Едкий запах гари смешивался с ржавой вонью единственной живой влаги, сердце забилось в горле, уши заложило… «Люди умирают, люди выживают, такова жизнь. Вопрос лишь в том, что ты сделаешь, дабы склонить чашу весов в ту или иную сторону». Я моргнула. Точно. Всё правильно. Давай, ты сможешь, Катя. Не надо быть гвардейцем, чтобы вытащить из ноги подруги приковавшую ее к автобусу железку. Надо быть законченной садисткой и просто дернуть что есть мочи. — Маша, будет больно, — предупредила я и, не успела подруга сказать хоть слово, изо всех сил потянула вверх измятую пластину, приподнимая полку. Маша взвыла. Истошный, надрывный, пробирающий до костей крик заполонил собой всё вокруг, а я смотрела, как из икроножной мышцы толчками вырывается кровь, заливая пол багрянцем. Красиво… Мерзко. По-настоящему. Зажав рану рукой, я скомандовала: — Антон, бинт. В моей сумке. Грохот упавшего кресла и последовавший за этим рык возвестили об успехе второй части плана. Отлично, Влад отправился к выходу, теперь ребята не пострадают еще сильнее. Только… Я бросила короткий взгляд в сторону отлетевшего совсем недалеко кресла — так и есть, они еще частично держались за покрытие пола, а Влад его попросту вырвал, вместе с креплениями. Только бы ребята ничего не заметили! — Антон, скорее. Паш, как только скомандую, выбирайся в окно и старайся помочь выползти Маше, хорошо? — Конечно! — Вот бинты! Мне в руку буквально впихнули плотный рулон белой марли, и я, всё еще зажимая рану левой ладонью, вцепилась в нее. — Помогай, Тош. Под пальцами билось что-то жаркое, живое, настойчивое. Оно пыталось вырваться на свободу, просачивалось между пальцами, окрашивая их в цвета королей и палачей, а рука судорожно сжималась, изо всех сил пытаясь предотвратить побег, но терпя сокрушительное поражение. Марлю размотали, и я, приложив край к ране, начала быстро и профессионально перевязывать ее. Затянуть как можно туже, но не пережимать слишком сильно, чтобы до приезда «скорой» ткани не начали отмирать. Подбадривать друзей словами о том, что рана не слишком страшная. Прислушиваться к рваному дыханию потерявшей сознание подруги. — Паш, приведи ее в чувство, мы почти закончили. Пора выбираться. Странно, но моим приказам на этот раз все подчинялись беспрекословно, и, наверное, это было правильно: несмотря ни на что, я сохраняла сознание в целости, тогда как Паша был на грани истерики, а Антон судорожно и лихорадочно метался, пока ему не давали конкретной цели. Хорошо, что они мне доверяют, очень хорошо. Так у нас есть шанс. Паша нежно похлопывал Марию по щекам, опасаясь причинить еще больше боли, и стало ясно, что это не поможет. Я же закончила накладывать повязку, подтянулась к ним и со всей силы отвесила подруге пощечину. — Ты что делаешь?! — заорал Павел, но как-то сдавленно, приглушенно: дым и гарь не давали вдохнуть полной грудью. Слезы бежали из глаз, безвозвратно выжимая из нас влагу, смазывая обзор, боль становилась всё сильнее, темнота сгущалась, кашель друзей и мой собственный больше походил на бульканье лавы в жерле вулкана. — Нет времени, Паш! Возможно, автобус горит, надо выбираться! «Горит». Страшное слово, слишком громким эхом отдававшееся в памяти, мгновенно загасило истерику, чуть не вырвавшуюся на свободу. Павел побледнел, смахнул со лба пот и поспешил к окну, Маша тем временем начала приходить в себя и застонала, но времени не было. Мы подталкивали ее вперед, Павел тащил, подхватив подмышками, сантиметры казались километрами, серость металла, резины, пластика грудой мусорных гор мешали продвижению. Пашка чертыхнулся и заматерился. Острый край металлической пластины заалел, некогда светлые, а сейчас грязно-серые брюки окрашивались багрянцем. Маша зашевелилась, и Антон, крикнув, чтобы она помогала нам, вновь подтолкнул ее к выходу. Мария встрепенулась. Окинув салон полным ужаса взглядом, она нашла глазами Павла и, как ни странно, тут же расслабилась, словно катастрофа отошла на второй план, а в следующую секунду она уже ползла сама, отчаянно матерясь и проклиная боль в ноге такими витиеватыми фразами, что любой филолог мог бы составить новый словарь обсценной лексики. Свет возник внезапно, будто кто-то включил фонарь, разогнавший вечные сумерки. Дышать всё еще было трудно, запахи терзали носоглотку, дым заполнял легкие, кашель мешал двигаться, а слезы заслоняли обзор, но мы упорно ползли, обретя новые силы. И на этот раз мы были не одни. К нам тут же подскочили Михаил с Владиславом, и последний, ни слова не говоря, подхватил Машу на руки, а затем помчался к редким кустам, отгораживавшим насыпь от поля. Я посмотрела на небо. Пронзительно-синее, фальшиво радостное, как мишура на ёлке, до которой никому нет дела, поскольку праздник совпал с похоронами, оно вызывало лишь тошноту. Я бросила взгляд назад и обомлела. Насыпь, автострада — всё было усеяно разбитыми машинами. Некоторые из них горели. Люди сновали вокруг суетливыми муравьями: кто-то помогал раненым выбираться из железных гробов, кто-то звонил, возможно, в службы спасения, кто-то пытался убежать подальше, кто-то снимал видео, восторженно тыкая пальцами в сторону истекающих кровью людей. Гротескный фарс, ублюдочная реальность. К черту ее! Ненависть подкатила к горлу карминовой дымкой, зубы заскрипели… «Ты уже закончила? Неужто?» Твою мать! Да, да, действительно, надо держаться. Давай, Катя, соберись! Вдох-выдох, вот так. Ты молодец. Надо действовать. Я поднялась на ноги, Мишка тем временем помог встать Павлу, по брюкам которого змеилась кровь, Антон встал сам, последним, и сильно пошатнулся. Кажется, сотрясение у него точно есть. — Давайте за Владом и не забудьте сумки! Парни кивнули и поплелись следом за другом, сил бежать ни у кого попросту не было. Впрочем, далеко идти не пришлось: Владислав отнес Машу на расстояние, безопасное при взрыве ближайшей машины, не более, положил под кустом и отошел. — Почему ты ее бросил?! — взвился Павел, тут же кидаясь к Маше, морщившейся, осматривая ногу, но в целом довольно неплохо выглядевшей для такой ситуации. — У Влада фобия, он панически боится вида крови, теряет сознание, если ее много, — не моргнув и глазом, соврала я, а мельтешащий неподалеку Владислав благодарно на меня посмотрел. — Это поэтому он тогда, в кафе, когда официантка порезалась, убежал? — припомнил Антон, и я кивнула. — Да, именно тогда я и узнала. У него очень сильная форма этой фобии, поэтому если есть возможность, лучше пусть к раненным не приближается. — Ладно, понял, — проворчал Павел, а я крикнула: — Влад, на тебе организационные вопросы, как в прошлый раз, к раненым не подходи, понял? — Мне жаль, — буквально выдавил он из себя, но я подбадривающе улыбнулась и ответила, что он не должен переживать, поскольку развезти народ по домам тоже важно. А затем пришел черед куда более насущных вопросов: — У кого какие травмы? — Голова болит, но не смертельно, в остальном порезы, — отчитался Антон, осторожно усаживаясь на землю. — Ушибы, порезы, — отозвался Павел. — То же самое, — кивнул Миша. И тут вдруг к нам подбежали трое. Я напряглась, но высокие спортивные мужчины в черных костюмах были смутно знакомы… А, точно! Охрана! Так чего же они раньше не явились?! Я окинула их беглым взглядом и прикусила язык. Кажется, им досталось даже сильнее нас: костюмы были сильно изорваны, кровь стекала из многочисленных рваных ран, но, казалось, боли они совсем не замечали. — Вы целы? — крайне нервно и напряженно спросил первый, внимательно оглядывая нас. — Да, более-менее, — ответила я, и они, кивнув, тут же помчали к Владиславу. Вот вам и охрана. М-да… Ну да ладно, сейчас не время. — Ребят, я попробую помочь раненым, Паш, ты оставайся с Машей, бдительно следи за ней, чтобы рана не сильно кровоточила. Почувствуешь, что кровотечение усиливается, наложи жгут, но давай ноге отдохнуть, как нас учили, хорошо? — Понял, — с явным облегчением кивнул Павел и покрепче прижал к себе растекшуюся в его объятиях Марию. — Ребят, а вы… — Я с тобой, — перебил Антон таким тоном, словно приказ на расстрел врага народа отдавал. — И не думай спорить. — Но сотрясение… — Плевать. Думаешь, я народ в беде брошу? — Ты прав, прости. Миш, но тебе-то точно не стоит… — А-ай, да к черту всё! — крикнул Мишка, хлопнул себя по щекам и возмутился, но, скорее всего, на самого себя: — Что я, слабак какой? Трус? Я с вами! Хватит отсиживаться в углу, пока другие рискуют. Я с вами. Вот упрямые. Ну что ж, ладно, помощь лишней точно не будет. — Хорошо, тогда ты отвечаешь за перевязку, а мы с Антоном вытаскиваем народ по мере возможности. — Понял. Всё смешалось в один монотонный уродливый клубок. Мы помогали выбраться людям из автобуса, потом открыли дверцу какой-то легковушки, привели водителя в сознание и помогли вылезти, кое-как разрезав моим флик-лезвием заклинивший ремень безопасности, Миша накладывал повязки, организовав рядом с Марией временный пункт первой помощи, а охранники, которых Влад отправил нам на помощь, молниеносно вытаскивали застрявших в перемолотых машинах пострадавших. Кажется, от этих людей всё же был толк… впрочем, нет, не людей. Они явно действовали спокойно, уверенно, ни капли не теряясь и не переживая о гибели стольких смертных, ведь вся нервозность улетучилась, стоило лишь им понять, что наследник Батори в безопасности, и на душе от этого становилось крайне мерзко. Но, главное, они помогали, их чувства в данном случае роли не играли. В конце концов, какая разница, спас тебя пацифист или психопат? Главное, ты остался цел, не так ли? Серая Ауди казалась консервной банкой, по которой проехался каток. Сплющенная крыша вминалась в салон, разбитые окна казались узкими горизонтальными бойницами, пламя нежно лизало корпус. Водитель явно был мертв, он не ответил на стук в дверь, а сквозь щель окна я смутно разглядела искалеченное тело, и мы бы ни за что не остановились у этой машины, если бы не одно «но». Из салона раздавался страшный, надрывный, вспарывающий реальность ржавым скальпелем детский крик. — Черт, мы это не откроем! — рявкнул Антон и пнул чуть приоткрытую дверцу. Та не поддавалась, отказываясь сдвинуться хоть на миллиметр. Что делать? Бросить ребенка ради сохранения тайны или спасти одну жизнь, поставив под угрозу другую? Что сделает дедушка Владислава, если Антон узнает о силе его внука? Жалобный крик, перешедший в стон, пробежал по позвонкам едкой кислотой. Как можно уйти?.. Как можно подумать о том, чтобы уйти?! «Тебя не хотели спасать, а теперь ты думаешь, кого спасти, а кого нет? Это месть всем людям, не так ли?» Да пошла ты! Черт, черт, черт… — Владислав!!! Он подбежал очень быстро, как раз когда Антон заканчивал спрашивать, чем он сможет нам помочь. — Поверь, Влад очень сильный, и, если мы все втроем постараемся, возможно, у нас получится. — Но она не поддается! — Тоша, послушай. — Я обхватила ладонями лицо друга, грязное, окровавленное, бледное, и, приблизившись, попросила: — Ни о чем не спрашивай, ладно? Но иногда Влад действительно может быть очень сильным. Прошу тебя, поверь мне. Не ему, мне. Мы должны попытаться спасти девочку. — Ни о чем не спрашивать, да? — с болью в голосе отозвался Антон, и карие глаза заполнила безысходность. — Дело не в нас, дело в тебе, мы бы всё рассказали, но ты будешь в большой опасности, если узнаешь правду. Пожалуйста, поверь. Я не могу тобой рисковать. Секунда тишины. Неверие в глазах. А затем веки смежились, губы дрогнули, рождая слабое подобие улыбки, и едва слышно: — Всегда тебе верил. Ладно. Ни о чем не спрашиваю, чтобы не накликать беду. — Спасибо, Тош! — мимолетное объятие, секунда покоя. А затем резкое: — На счет три! Ладони коснулись искореженного металла, в черных глазах застыла тоска и обреченность, смешанная с острой верой в правильность происходящего. Влад не винил меня за это решение, не винил. И на душе стало немного светлее. — Раз, два, три! Рывок. Отлетевшая створка двери, мгновенно выпавшая у нас из рук. Крик. Чей это голос? Ребенка? Антона? Мой собственный?.. Звериный рык растворился вдали, я тряхнула головой, разгоняя черную дымку. Владислава рядом уже не было, Антон упал на землю, его выворачивало, а я смотрела на почти лишенный головы изорванный кусок мяса в некогда бежевом платье с мелкими синими цветами. Поломанная кукла обнимала ребенка. Залитая кровью девочка лет пяти, вцепившись во влажную ткань с веселым узором, истошно кричала, срывая голос. Шаг вперед, еще шаг. Негнущиеся ноги несли меня вперед, где-то рвало Антона, пламя на машине становилось всё больше. Я протянула руки. Кровь вязкая, горячая, плоть податливая, мягкая, мозг студенистый и похож на желе. Ребенок — живой. Она не хотела отпускать платье матери, и я разрезала ткань ножом, отстранив остатки черепа — челюсть, челюсть, всего лишь нижнюю челюсть! — а затем погрузила руки в салон и рывком выдернула крошечное тельце из алого плена. Мы всегда думаем, что нам хуже всех, но потом видим кого-то, кто страдает в разы сильнее. Это неизбежно. Вопрос лишь в том, оставишь ты его в глубинах памяти серой дымкой или поймешь, что ты не самый несчастный на свете? Тепло тела женщины, еще струящаяся из слишком глубоких ран кровь, замиравшая на моих руках. Я словно погрузилась в ее внутренности, так мне показалось, словно вырвала ребенка из чрева трупа, сделав кесарево ржавой машине. Девочка вырывалась, пытаясь пробиться обратно к матери, но я держала крепко, и, крикнув Антону, чтобы шел за мной, помчалась прочь. К Мише. К бинтам. К сладостному плену антисептиков и иллюзорного спасения. «Но ты ведь понимаешь, что спасения нет? Этот ребенок остался там, в алом мареве, и уже никогда не выберется». Может быть. А может, детская психика проявит чудеса пластичности, как знать? Только вот я уже не знала, стоит такая жизнь чего-то или нет, или, может быть, спасать сироту с уничтоженной душой не стоило… Кому я сделала лучше? Себе разве что? А впрочем, нет. Жизнь важна. Даже такая. И только сам человек может решить, что с ней делать. Мы не боги, можем помочь — должны это сделать, а там как карта ляжет. Ведь правда? Где-то завыла сирена спасателей, гомон людей стал куда оживленнее, девочка уже не кричала, только хрипела, но всё так же судорожно пыталась вырваться. Машину за нашими спинами объяло пламя. Я обернулась, чтобы посмотреть, где Антон, но он, к счастью, бежал следом за мной, и огонь его не коснулся. А в рыжем пламени крематория догорали останки, которые уже не смогут никого обнять. Останки, которые спасли дочь, укрыв собой… Разве могла такая жертва пропасть даром? Мы правильно сделали. Правильно. Даже если этому ребенку всю жизнь будут сниться алые руки, судорожно сжимающие его до последнего вздоха… Я опустила девочку на землю, Мария вскрикнула от ужаса, Павел прижал ее к себе, Антона снова вырвало. Я схватила бинт, но Маша, мгновенно взяв себя в руки, подползла ближе и, мягко отстранив мои ладони, взяла из них последнюю марлю. — Я помогу, Катюш. Захотелось плакать. По-детски, надрывно, яростно, заставляя всех вокруг обратить на меня внимание и пожалеть. А еще увидеть Владислава и… Тряпка! Тряхнуть головой, глубоко вдохнуть, медленно выдохнуть — отработанный алгоритм, всегда приходящий на помощь. Руки вновь вцепились в ребенка, который пытался уползти прочь, а Маша начала перевязывать его раны, попутно приговаривая что-то, словно стараясь отвлечь девочку от творившегося вокруг ужаса. Какая глупость. Грешника в котле не отвлечь от пейзажей ада. Наш временный пункт первой помощи разросся до огромных масштабов: люди с аптечками бинтовали раненых, те стекались сюда рекой, кто мог, нес дополнительные аптечки, кто не мог ходить, того несли родные, друзья или просто незнакомцы, где-то снимали видео подростки, позировали на фоне горящего грузовика две размалеванные девицы, выли сирены наконец-то пробившихся сквозь пробку служб спасения. Всё почти закончилось. Почти, но не совсем. А скоро начнется вторая фаза, фаза истерик, рыданий, ненависти к себе и снедающего чувства вины, но пока еще есть время, можно держать ребенка, стараясь загородить ему обзор на пылающий автомобиль, и пытаться подбодрить друга, который наконец подполз к нам, не в силах больше стоять на ногах. Отчаянно, до рези в глазах хотелось броситься к Владу, найти его, обнять и сказать, что он ни в чем не виноват, просто быть рядом, пытаясь хоть немного облегчить его боль, но… я не могла. Просто не могла, потому что девочка рвалась к поминальному костру, а друг расфокусированным, полным муки взглядом смотрел на нее, не в силах оторваться. — Тош, держись. Недолго осталось. — Нет, Кать. Нет. Это навсегда. Эта машина, эта сцена… это навсегда. Ты же знаешь. — Но мы спасли ребенка. — Да, наверное. Не знаю… Мы правда ее спасли? — По крайней мере, она жива. — Но придет ли в себя? — Кто знает. Только это лучше, чем позволить пятилетнему малышу сгореть заживо, разве нет? Антон дернулся, словно его окатили ледяной водой, и нервно оглянулся. Пламя с шумом лизало изломанный металл, даря воздуху мерзкие удушливые ароматы жженой плоти. Или мне это лишь казалось?.. — Ты права. Прости, ты права. Мы ее спасли, только так и надо было поступить. Что-то я чушь несу. — Ничего, Тош, не вини себя. Давай, попробуй пока промыть свои раны: раз «скорая» уже здесь, значит, мы больше не нужны. Можно заняться собой. — Ладно, хорошо. А ты? — У меня раны незначительные. Дождусь медиков. — Ладно. Хотя… Сходи к Владу. Если у него фобия, ему наверняка хуже, чем нам. — Но девочка… — Я подержу. Давай. Ты ему нужна. Я бросила на друга удивленный взгляд, но он лишь слабо улыбнулся и посеревшее, осунувшееся лицо его сейчас показалось мне совсем чужим, незнакомым. Что мы сделали с теми, кто был нам дорог?.. — Спасибо, Тош. И прости. — Не твоя вина, Кать. Точно не твоя. Как знать. Но мне действительно нужно было найти Владислава. Очень нужно. До рези в глазах… Отдав Антону ребенка, я, пошатываясь, поднялась и направилась на поиски слишком дорогого человека, которого судьба в который раз беспощадно ударила. И в этот раз часть удара была нанесена моей рукой, только вот иначе я просто не могла. Но он поймет, уверена, он обязательно поймет… Главное его найти. Однако я понятия не имела, куда нужно идти, а потому решила просто последовать зову интуиции и отправилась направо, в сторону от аварии. В поле. Свежий ветер путался в волосах, солнце нещадно жгло кожу, горло разрывало от жажды, ноги путались в высокой траве, мышцы болели. Сил не было даже на то, чтобы сделать вдох, но я упорно шла вперед, говоря себе, что сейчас слишком дорогой мне человек находится один на один с ужасающим чувством вины, а значит, у меня нет права на ошибку. И, как ни странно, вскоре я заметила куст, под которым сгорбилась одинокая дрожащая фигура. Сломанная, изувеченная, полная ненависти к себе. Ноги сорвались на бег. Откуда только взялись силы? В груди закололо. Зачем я попросила его помочь?.. Нет! Нет. Это был правильный поступок. Он должен был помочь. И ради той девочки, и ради себя самого. Так что хватит прятаться в кокон, он не спасет от реальности. Ведь она ядом проникает в любую щель. — Владислав! Рухнув возле него, я сгребла самого дорогого человека в охапку и прижала к себе. Он сдавленно застонал, но, кажется, был в сознании, потому что сразу обнял меня, уткнулся лбом в плечо и жарко выдохнул: — Как ты? Ты цела? Заботится обо мне даже сейчас… Вот ведь… — Идеальную картину «всё болит» портит только целостность коленной чашечки, — отшутилась я, но шутку не оценили. Владислав вскинулся и возмутился: — Причем тут Кларко Джером? Я волнуюсь, Катя! — Извини, — как-то сразу не по себе стало. — Но я правду в целом сказала, всё болит, но не смертельно же, и ладно. А ты как? У тебя рана на лбу, глубокая. — Ерунда, заживет быстро. Это всё ерунда. Но ты точно в порядке? — Сложный вопрос. Физически — оклемаюсь. Морально… да тоже оклемаюсь. Справимся, Владислав. Мы со всем справимся. Его глаза заволокла дымка отчаяния, нахлынувшая так же внезапно, как отступила из-за моей глупой шутки. Влад уронил голову мне на плечо и сдавлено прошептал: — Из-за меня. Опять из-за меня. Столько людей… Как они могли? Как могли?! Мы не думали, что они способны на подобное, думали, разве что будут нанимать «бандитов», чтобы припугнуть! Но клуб… Еще тогда надо было понять: они способны на всё! Им плевать на традиции и правила, плевать, что нам нельзя трогать простых людей без веской причины! Но как же так, почему? Почему они пошли на такое?! — Хороший вопрос. Правильный. Потому что винить во всем нужно именно их, Влад. Мы пытались перестраховаться, но нам и в голову не могло прийти, что они устроят такое. Да и кто бы подумал о подобном? Мы не боги, мы не можем знать всё. А вот эти твари… — Они заплатят, — внезапная волна ненависти окатила меня с такой силой, что, казалось, сам воздух завибрировал. — Сейчас я всего лишь наследник, ни на что не имею права, должен выбираться из любой сложной ситуации сам, но как только получу бразды правления кланом… клянусь, я отомщу им. Ни одна жизнь не останется забытой. Убить не смогу, но разрушу то, что им дорого, непременно. — И это правильно. А пока надо делать то, что можем. — Да. Я позвонил дедушке, наш клан оплатит лечение и… похороны. Но не более, потому что иначе это покажется людям подозрительным. Хах! Конечно, главное — сохранять нашу причастность к произошедшему в тайне! — Не главное, но лишнее внимание к тебе привлекать действительно не стоит. Страховка спасет автовладельцев, а моральный ущерб… его должны оплачивать те, кто это устроил. Если же ты заплатишь, потом не отделаешься от журналистов, и, боюсь, многие решат, что именно ты виновен, так что жить здесь станет невыносимо. Думай, что хочешь, но я считаю, вы не обязаны платить компенсацию за моральный ущерб, потому что, в первую очередь, это не ваша вина. Это вина тех тварей. — Не знаю. Возможно. Но… та девочка… Боже, та девочка… — Она будет нам сниться, Влад. Будет. — Я хотел ее укусить! Doaemne! Ты понимаешь?! Я… — Тише, тише, — крепче прижав его к себе и начав гладить по спутанными окровавленным волосам, зашептала я. — Ты сумел удержаться, и это главное. Ты куда сильнее, чем думаешь. Послушай, Влад, я знаю, что тебе сложно себя контролировать, но верю, ты сумеешь убежать от источника крови, если будет такая возможность. Как сегодня. Я в тебя верю, слышишь? — Зря. Сегодня я просто… сыт, поэтому смог. — А я всё равно буду верить. И даже если сорвешься, не стану винить, потому что ты не хотел этого, слышишь? Ты не хотел, значит, это не твоя вина. — Моя, ведь я… — Нет, не твоя, потому что это не твой выбор, тебе его навязали. И я уверена, ты сделаешь всё, чтобы спасти свою жертву, именно потому я не буду тебя винить. А еще просто буду верить, что ты сумеешь справиться, удержаться от укуса, но не бездумно: я всеми силами буду стараться не допускать подобного. Договорились? — Как? — сдавленно. — Никаких совместных походов и поездок, гулять только вдвоем, больше времени проводить дома… — Мне лучше уехать, — в сердце будто вогнали осиновый кол. — Я не хочу больше подвергать опасности тебя и ребят, я просто… — Не смей меня бросать! — судорога, сжавшая руки, рывок и попытка заглянуть в глаза человеку, который хотел спасти меня, но обрекал на нечто куда более страшное. — Не бросай меня, Владислав, пожалуйста! Он застыл. Черные глаза замерли напротив моих собственных, слишком близко, так близко, что чужое дыхание касалось губ, скользя по ним мягким бархатом. — Не оставляй меня… Он улыбнулся. Я держала его лицо в ладонях так крепко, что любой бы поморщился от боли, но Владислав Батори улыбался. — Может, всё-таки?.. — пробормотал он и крепко, очень крепко, до дикой боли, меня обнял. Я закрыла глаза. Только не оставляй меня одну. Я любую боль перенесу, только не бросай меня, слышишь?.. — Я тебя не оставлю, Катя. Я эгоист. Я тебя не оставлю. Шумный выдох. Слезы из глаз. Дрожь по мышцам. Он меня не оставит… а на остальное плевать. Я тоже эгоистка. Друзей мы больше не подставим, а всё остальное… Пятилетняя девочка в объятиях матери. Как мы можем быть такими эгоистами? Зачем, почему? Ради чего? Вот только, если не будет больше никаких вылазок в людные места, значит, и невинные не пострадают, не так ли? Самообман — сладкая патока, и иногда просто невозможно ему сопротивляться. А я всегда ставила свои интересы превыше интересов окружающих. Стерва. И ладно. Мне всё равно гореть в аду, так одним грехом больше, одним меньше, какая разница? Только вот лицо той девочки нам никогда уже не забыть…