«Снежные розы»

— Ты полагаешь, было разумно оставлять ее одну? — Нет, дедушка, я переживаю за Катрин, очень переживаю, но… Она просила верить ей. В нее. И я буду верить, несмотря ни на что. — Это, безусловно, крайне романтично, однако абсолютно недальновидно. Ты прекрасно понимаешь, что ею могут воспользоваться. — Однако ты сам говорил, что в мое отсутствие друзьям ничего не угрожает. — Это так, однако столь поспешный отказ от поездки всё же выглядит подозрительно. Зная ее матушку, уверен, она вполне могла запретить дочери отправиться в путешествие, однако это совпало с еще более подозрительной «любовью с первого взгляда». Я не скептик и в подобную влюбленность верю, однако учитывая характер Екатерины… — Меня это тоже поразило. Я хотел проверить, не наложен ли на нее и ее мать гипноз, ты же знаешь, но я попросту не могу так с ними поступить. Ты поклялся, что мы не станем использовать на их семье свои силы, это было одним из условий, по которым мне позволили пребывать у них. Я не могу нарушить клятву семьи Батори, да и не хочу, чтобы они потом узнали, кто просматривал их воспоминания. Это ведь крайне личное, как думаешь, что почувствует Катрин, когда поймет, что я просмотрел самый светлый день в ее жизни? — Безусловно, это сильно ранит ее, но, возможно, и спасет. С чего вдруг ей влюбляться в кого-то, когда рядом есть ты? — Хах, дедушка… Ты действительно считаешь меня неотразимым? Да, в последнее время мне казалось, что она испытывает ко мне симпатию, и, возможно, совсем не дружескую. Я надеялся… Но нужно смотреть правде в глаза. Я не принц из ее сказки. Мы действительно из разных миров, и то, что она способна принять крайне многое, не значит, что она станет моей. Друг и возлюбленная — понятия абсолютно разные. Возможно, в том человеке есть что-то, чего нет во мне. Я видел его, но он не показался мне особенным, обычный парень… Не знаю, чем он мог ее покорить, разве что, возможно, добротой, я видел, как он переводил старушку через дорогу. — А ты уверен, что это был именно он? — Я проверил документы, ты же знаешь. Дмитрий Серебров закончил МГУ с красным дипломом, стал телохранителем, пойдя по стопам погибшего на службе отца, и мать Екатерины действительно у него преподавала. А в его поверхностных воспоминаниях, что я считал, и впрямь есть их встреча в магазине. Я не стал смотреть дальше, чтобы не задеть этим Катрин, но… они знакомы. — Однако ты, кажется, забываешь, что гипноз — не самая сильная сторона нашего клана. В нем мы слабы, и даже не принадлежащие к Верховным Кланам семьи могут обойти нас в этом вопросе. Не все, безусловно, но одаренных немало, а уж семья Вороновых, наш заклятый враг, и подавно мастера в этом. Гипноз — самая сильная их сторона. Ты мог просто не почувствовать их вмешательства. — Но я просил Ищейку проверить те же воспоминания, и он тоже не нашел следов гипноза. — Работай сам Воронов, ни один Ищейка этого бы не заметил. Их клан — один из сильнейших в вопросах гипноза. — Однако они ненавидят людей настолько, что ни в коем случае не приблизились бы к ним, ты сам это говорил. Особенно после того, что случилось между тобой и бывшим главой их семьи. — Да, безусловно, потеряв всё, они перестали даже брать рабов, не желая приближать к себе людей, а тех, что уже были, распродали, стремясь хоть частично восстановить материальное положение, однако всё могло измениться за столько лет. — Ты веришь, что такая ненависть проходит? — Что за ужаснейший сарказм я слышу в твоем голосе, внук мой! Но ты прав. Пожалуй, подобная ненависть не проходит. Сейчас их род почти угас, и Воронов остался один, у него неплохой бизнес, но он лишен всех привилегий и является всего лишь владельцем крупной охранной фирмы, предоставляющей телохранителей для представителей знати, что, безусловно, означает: он не мог стоять за всем произошедшим в одиночку. Ему помогали более влиятельные и обеспеченные семьи. Но кто — неизвестно, у нас слишком много врагов. Вот только, возвращаясь к вопросу о людях, сейчас у Воронова есть рабы. Он даже устраивает театральные постановки, насколько мне известно. — Как Ее Сиятельство? — Не знаю. Постановки Ее Сиятельства всегда тщательно готовятся и раз в месяц демонстрируются на балах, то есть это просто театр, а вот постановки Воронова демонстрируются лишь закрытому кругу лиц, причем наш Ищейка не сумел выяснить, что именно там происходит: охрана слишком хороша, он не смог бы попасть на представление незамеченным, а мы не можем вторгаться в частную жизнь других семей без веских на то оснований. Однако и понять, все ли гости Воронова участвуют в заговоре, невозможно. Ведь их у него довольно много, одни и те же лица не стали бы ходить на представления каждый день. — Каждый день? Он дает спектакли так часто? — Именно это и озадачивает. Поговаривают, что он предоставляет весь комплекс услуг, от театра и азартных игр до распития крови с летальным исходом, именно потому ему и удалось достичь финансовой стабильности. Однако слухи подтвердить не удалось, да и, будь это правдой, их наверняка бы уже наказали. Однако вполне возможно, что там пьют кровь, не убивая людей. А, возможно, делают с ними еще что-то крайне неприятное… Но подобные заведения всегда были, есть и будут, с этим, к сожалению, ничего не поделать. Пока людей не похищают в слишком больших объемах, наши законы не запрещают превращать их в рабов. Мы вынуждены смириться с этим. — Но мы и не обязаны этого понимать… И всё же я не вижу смысла гипнотизировать Екатерину и заставлять ее влюбляться в кого бы то ни было. — Ответ очевиден: чтобы причинить тебе боль. Вполне возможно, они следили за вами и поняли, как ты к ней относишься, ведь ты, к сожалению, забылся и начал демонстрировать истинные эмоции на людях, даже на улице. А учитывая, что в воспоминаниях Екатерины могли прочесть о твоем решении после поездки в Румынию вскоре отбыть из России, ее вполне могли оставить в стране, чтобы лишить тебя последних дней общения. И это самый мягкий вариант. Впрочем, не думаю, что они пойдут на нечто более серьезное, ведь тогда вмешаюсь уже я, и как минимум Воронов обязан это понимать. — Я волнуюсь за Катрин, дедушка, но уверен, что они не станут убивать ее или причинять боль, пока меня нет рядом. — Я тоже, но ее отсутствие причиняет боль тебе самому. — Это я переживу. — Конечно, ведь ты Батори. Ты обязан пережить любое испытание. Но что-то мне подсказывает: эта девушка стала твоим слабым местом. — Мы сами решаем, являются ли наши чувства слабостью или силой. — Несомненно, Владислав, несомненно. Но помни: опытные игроки легко играют на чувствах окружающих. — Я знаю. Ее Сиятельство хорошо меня этому научила. — Возможно, оно и к лучшему… Посмотрим. В любом случае, помни: я всегда на твоей стороне. И я уверен, что эта девушка создана для тебя, а значит, она будет твоей. — Не знаю. И уже не уверен, хочу ли этого. Ведь я точно не хочу, чтобы она страдала, а чувства ко мне не принесут ей ничего хорошего. — Опять сдаешься? — …она просила не сдаваться… — Что, прости? Я не расслышал. — Прости, дедушка. Я окончательно запутался. Мне нужны эти две недели, чтобы привести мысли в порядок, а затем я решу, бороться или сдаться. Думаю, я решу это в тот момент, когда увижу ее. И если ее глаза будут сиять от любви к другому, я уеду. Если же в ее сердце еще останется место для меня… я рискну. — Ты слишком колеблешься. Это недостойно нашего рода, Владислав. — Знаю, дедушка. Но, прости, она для меня слишком важна, и я не позволю ей страдать. Какой бы ни была цена. — Ты даешь слишком страшные обещания. — А может быть, единственно верные? — Или полностью ошибочные. — Время рассудит. А пока… пока я всего лишь хочу пожелать ей счастья. — Ты всё еще слишком слаб. Я надеялся, поездка в Россию сделает тебя сильнее, но, возможно, просчитался, и всё вышло наоборот. — Прости.

***

Двухметровый кованый забор отгораживал от мира огромную территорию, а главное, кирпичный двухэтажный особняк, который в другой ситуации я бы назвала «дворцом», но сейчас могла охарактеризовать лишь как «казематы». И хотя на окнах не было решеток, а на выполненных под старину фонарях не висели камеры слежения, создавалось стойкое ощущение, что выбраться отсюда просто невозможно. Подстриженный, казалось, по линейке газон, кусты, превращенные в садовые скульптуры, деревья с идеальными кронами — здесь всё было вылизано, выглажено, словно владелец боялся показаться неряхой и оттого бросался в крайности, ведь нигде не было видно ни пылинки, ни соринки, ни случайно упавшего на дорожку листочка. Меня начало мутить. От этого дома словно пахло нафталином, настолько за этим псведоидеальным фасадом он был искусственный, затхлый и прогнивший. Хотелось броситься назад, просочиться между прутьями забора, благо, моя худоба помогла бы в этом, и нестись сломя голову в сторону Москвы хоть бегом! Но я не могла. Сколько раз за всё это время пыталась сделать хоть шаг в сторону спасения — к полицейским, на шоссе, куда угодно, лишь бы подальше от этого существа! Но, словно робот, запрограммированный на определенную задачу, не могла ни застыть на месте, привлекая к себе внимание, ни изобразить сердечный приступ, ни даже просто закричать. «Не пытайся убежать» — этих слов хватило, чтобы превратить меня в марионетку, послушно идущую на убой. Но я не сдамся! Наверняка действие этого приказа не вечно, значит, когда оно ослабеет, получится сбежать, а до тех пор надо глядеть во все глаза, подмечать каждую мелочь, запоминать расположение охраны, выходов, коридоров, окон — всего, что может пригодиться. Я сбегу, это точно! Надо только подождать. А терпения мне не занимать, неправда ли? «Главное, чтобы собственное тело не стало тюрьмой навечно». Я отмахнулась от так некстати пошатнувшейся уверенности в побеге и продолжила тщательный осмотр сада, но ничего примечательного, кроме лавочек в задней части участка, не нашла, а поскольку там забор становился сплошным, а не кованным, пряча обитателей от мира, становилось ясно, что путь лишь один — к передней части участка, там я сумею проскользнуть между решеток. Вот только вопрос, а не под напряжением ли они? Надо будет проверить. Впрочем, к счастью, сад был довольно густо засажен, и «скульптуры» из кустов да деревьев обильно его заполняли, практически не оставляя больших участков открытого пространства, ведь здесь не было ни единой клумбы, а значит, шансы добраться сюда от черного хода у меня были. Сам же черный ход оказался невзрачной металлической дверью в самом укромном уголке задней стороны дома, причем короткий широкий, но какой-то душный коридор без единого окна быстро ветвился: одна часть уходила куда-то влево, явно отбирая целое крыло, другая шла направо коротким «огрызком», а прямо по центру расположилась лестница, ведущая в подвал. И мне стало очень нехорошо от мысли, что именно он и будет пунктом назначения, но, к счастью, мы с Вороновым свернули направо и оказались в просторной зале с деревянными полами, огромным количеством кованых бра на стенах с серыми тканевыми обоями, высоким потолком, а также кучей всевозможных вещей, начиная от столиков и стульев, заканчивая стендами с платьями. И эта обстановка была очень хорошо мне знакома, настолько, что даже дыхание перехватило. Закулисье. Как же так? Почему? В этой тюрьме что, ставят спектакли?! Это какая-то гребаная пародия на реальность! Нет, тише, Катя, держи себя в руках. Ты справишься. Обязательно справишься. Люди в серых грубых штанах и таких же рубашках, обутые в того же цвета тканевые башмаки, мгновенно замерли и как по команде поклонились вампиру. Да что ж такое-то?! Это всё его рабы?! Но почему они не пытаются бежать? Здесь же человек сорок! Не мог ведь он у каждого душу вытянуть? Или мог? — Продолжайте работу, не отвлекайтесь, — презрительно бросил объект моих раздумий, добавив: — Но внимательно слушайте. Это ваша новая коллега. Научите ее всему, что нужно, с завтрашнего дня она участвует в наших спектаклях. Она у нас «будущая актриса», — эти слова были настолько пропитаны сарказмом, что совершенно обворожительная улыбка, последовавшая после них, показалась танцем гадюки, — прямиком из МИТИ, так что будьте с ней построже. Мне нужны результаты, всем всё ясно? — Да, господин! — многоголосое, но очень стройное эхо отразилось от залитого мягким желтым светом потолка и кануло в небытии. Никто не отвлекся от собственной работы, но казалось, что все сосредоточены исключительно на хозяине и его словах. Да что он с ними сделал?.. — А теперь пара вступительных слов для тебя, моя красавица, — и снова столько яда и сарказма, что хотелось с головой окунуться в прорубь, чтобы смыть с себя этот поток отравленного елея. — Я очень добрый хозяин, пока меня слушаются. У нас здесь, как видишь, свой театр с довольно специфическим репертуаром. Мы ставим пятнадцати-двадцатиминутные сценки для моих гостей, за вечер их должно пройти около трех, поскольку программа у нас более насыщенная, но остальное расписание тебя не касается, как и других артистов. Если, конечно же, вы хорошо работаете и не перечите. — Карие глаза холодно блеснули, а люди вокруг, казалось, забегали еще быстрее, приводя декорации в порядок. — Итак, у меня есть рабы, которые создают декорации и костюмы, они же используются в качестве питания для моих слуг, есть вы, артисты, и вам не стоит беспокоиться о собственной крови, ведь она пригодится вам для выступлений. Есть повара, что готовят закуски моим гостям, той их части, что не желает отказываться и от человеческих удовольствий. Гости — это главное, это источник нашего благополучия, они платят за развлечения, и я их не разочаровываю. После спектаклей, распаленные зрелищем, они отправляются в приватные комнаты или особые общие залы, чтобы насладиться кровью специально отобранных по их запросам человеческих существ, которым не суждено выжить, но пока вы все слаженно и дружно работаете, в клетках вы не окажетесь. Впрочем, если ваша игра не будет нравиться зрителям… Но это уже отдельный разговор. Настоящая актриса ведь всегда выкладывается на полную, независимо от публики, не так ли? — и снова саркастичный надменный взгляд, сообщающий о том, что актрис здесь ни в грош ни ставят. — А теперь о главном! Мои сценки специфичны, так как мы — единственное заведение в области, предоставляющее подобные услуги. — У меня по спине в который раз пробежали мурашки. — Сценарии пишут несколько особо одаренных рабов, они же — ваши режиссеры, так что запомни: теперь они для тебя — боги, всё, что скажут, надо выполнять в точности, поскольку эти люди давно уже в деле и знают, как очаровать публику. Итак, концепция каждой сценки — тяжелая ситуация, в которой одному или нескольким актерам причиняют боль. Моя публика любит подобное, так что никакой фальши, ее они за версту почувствуют. И я тебя поздравляю! Все ближайшие дни ты будешь играть исключительно тех, кому причиняют боль! Тебя будут пороть, избивать, резать!.. Ах, это чудесно! — В карих глазах зажегся восторженный огонек, а у меня в горле пересохло. — Это единственное, чего достойны люди, и я познакомлю тебя с этой ролью как можно ближе! Интересно, как отреагирует Батори, когда узнает, что тебя еженощно бичуют? Ох, жду не дождусь увидеть его выражение лица! Интересно, он захочет повиснуть на тебе, словно кисейная барышня, как после аварии? Он расплачется? Это было бы идеально! Жалкий, трясущийся от ужаса, лишенный и капли чести Владислав Батори! Удар. Багряное марево. Дикая ненависть. Мгновенно налившиеся кровью огромные карие глаза, скривившиеся в оскале, но ничуть не пострадавшие тонкие губы, полный ярости рык… а в следующую секунду — боль. Дикая, безумная, сковывающая всё тело, и невесомость, продлившаяся лишь секунду, чтобы смениться новым приливом алой боли, бежевого отчаяния. Мир померк. Темнота была так спасительно добра… а потом кто-то начал похлопывать меня по щекам, и я открыла глаза. Что случилось?.. А-а, черт! Разозлилась из-за слов этой твари о Владиславе и ударила его! Вот черт, вот же черт! Но он сам виноват! Это в нем нет ни капли чести, а не в моем друге! Но как же я могла сорваться прямо здесь, в логове врага?! Ох, дура… Ну почему, почему я не могу себя контролировать?! А эта тварь меня к стене отшвырнула одним ударом. Теперь всё тело ломит… Где были мои мозги?! Почему их вечно в унитаз смывает, когда злость накрывает с головой?! — Ты. Ты посмела меня ударить. Меня, — шипящий, полный омерзения и холодной ярости голос одновременно и напугал меня, и рассмешил. Ну что, помирать так с музыкой? Если он меня сейчас убьет, я хотя бы умру с его ошалелой мордой в памяти! Не так уж и плохо, а? «Живи, живи, живи! Или пора уже сойти с дистанции?» А черт его знает, вот правда. Но я хочу жить. Медленно надвигающаяся на меня фигура больше напоминала грозовой шквал, но мне почему-то уже не было страшно. Только злость клокотала всё сильнее, и я посмотрела этой твари в глаза. Он остановился. С минуту мы сверлили друг друга полными ненависти взглядами, а девушка, сидевшая возле меня и, видимо, приведшая меня в чувство, уже успела отползти куда подальше — и правильно… Но Воронов вдруг нехорошо усмехнулся и протянул: — Строптивая. Люблю ломать таких. Вы держитесь дольше остальных, но в итоге ломаетесь очень громко. Надрывно, истошно. Я тебя сломаю. И начнем с наказания. Глеб, десять плетей. Кожу рассечь, но до костей не доставать, она мне нужна в рабочем состоянии. Ей завтра на сцену. И не успела я хоть что-то сказать, как крупный мужчина с кнутом, прежде мной незамеченный, но теперь оказавшийся неподалеку, схватил меня за волосы. — Как прикажете, господин, — пробасил он и резко дернул вверх. Твою мать! Как же больно… Я подскочила, следуя за мозолистой огромной рукой человека в такой же робе, как остальные, только черной, и всеми силами постаралась удержать рвущиеся из глаз слезы. Вот только как их удержать, когда меня начнут бить?.. Андреевский крест в углу зала оказался не декорацией. Крепкий, деревянный, с кожаными ремнями, он был совсем как тот, что я с ужасом рассматривала на фотографиях замка Батори. Гротескная реальность становилась сказкой, мифы превращались в ночной кошмар, из лишенных света углов выглядывали уродцы Тёмного Карнавала, а пасть могилы, ощетинившись червями, раскрыла свой голодный зев. Но черта с два я сдамся, слышите, вы, твари?! Шагнуть к кресту, раскинуть руки, безразлично глядя на искаженный мир безумного провала в кроличью нору. Позволить палачу пристегнуть себя и стиснуть зубы. Главное не кричать. Не-ет, такого удовольствия я тебе не доставлю, слышишь, чудовище?! Ты куда хуже Лавкрафтовских монстров и тварей Брэдбери, ты — то самое чудище, которым так боялся стать Владислав Батори. И моих криков ты не услышишь… А дальше всё слилось в одно кишащее червями черное пятно боли. Бежевые колонны вставали из моря тьмы рваным свистом, впивались в плоть памяти щепками искромсанного деревянного паркета — а может, Андреевского креста? — рассыпались вихрем несуществующей синевы надежды. Надежде на тебя плевать. Выберешься сам — молодец, нет — на помощь никто не придет, таков закон жизни. И надеяться не нужно, нужно лишь идти вперед. В пропасть! Шёпот рассекаемого воздуха, стиснутые зубы, слезы по щекам, судорожное дыхание. Боль, боль, боль, боль! Яркая, монотонная, вспарывающая, обволакивающая — вечная! — Десять ударов, господин. — Прекрасно. Приведите ее в сознание. Хотя, кажется, этого всё же мало, она так и не закричала… Ничего, в следующий раз вотрешь в раны соль! Уверен, у нас будет еще немало поводов! Но не прямо перед премьерой же, в самом деле? Лида, позаботься о ней, раз уж ты так сердобольно пыталась привести ее в чувство в прошлый раз. Теперь ты за нее в ответе. — Да, гос-господин… — полный ужаса заикающийся незнакомый голос. А я уже вынырнула из лавины боли, судорожно нащупывая в мыслях образы космодесантников, лишившихся рук, но продолжавших бой. Я справлюсь. Обязательно справлюсь. Усмешка. — А это будет интересно, — протянул мерзкий, полный яда и презрения голос. — Жду не дождусь узнать, с каким же хрустом сломается эта игрушка! Меня отвязали, заставив пыльным мешком рухнуть на пол, а потом подхватили под руки и куда-то потащили. Ноги больно волочились по деревянному полу, но агония, разливавшаяся по спине, затмевала всё. Пороги, ступеньки вниз — я пыталась идти сама, но меня обругали и потащили еще быстрее. Глеб. Тот самый человек с кнутом. Интересно, ему нравится избивать таких же пленников, как и он сам?.. Меня швырнули на кровать лицом вниз. Тело отозвалось диким спазмом, хотелось завыть, но я лишь плотнее стиснула зубы и постаралась расслабиться. Получалось плохо. — Зачем же ты так? — прошелестел тихий голос рядом с моим ухом, и кофта на спине поползла вверх. Вот черт! Как же больно, как больно… Словно кожа ползет за ней! — Не стоит перечить господину, а уж тем более поднимать на него руку! Как можно? Тебе очень повезло, очень. За такое он бы точно убил любого другого, мучительно убил. Не знаю, почему тебя не стал, но это чудо! Постарайся понять, ты не в том положении, чтобы проявлять характер, его необходимо держать в узде. Лида. Кажется, так ее зовут… Я повернула голову и увидела суетившуюся возле кровати с миской воды женщину лет двадцати пяти, красивую, изящную, воздушную, словно созданную для театра, но настолько запуганную, что, казалось, любой шорох может заставить ее забиться в угол. — Не пререкайся, пожалуйста. Я теперь за тебя в ответе, так что послушай меня, это важно. Господин никогда не наказывает тех, кто ни в чем не виноват, но за любую оплошность карает с огромным энтузиазмом. — Ее голос перешел на шепот. — Ему нравится нас мучить! Людей, понимаешь? Он их ненавидит и презирает, поэтому вымещает всю злость на нас. Но никогда — без причины. Хотя причина может быть крошечная, например, если в спектакле недостаточно ярко отыграла или случайно пуговичка на платье расстегнулась, если не сразу ответил на его вопрос или не там поставил декорацию на временное хранение… Он легко находит, к чему придраться, но поверь, если всё делать правильно, тебе здесь ничего не грозит. Да, все порой ошибаются, но и наказания соответствуют степени проступка. Пару плетей получить за случайно отстегнувшуюся заколку во время представления или быть подвешенным на крючьях, если ты шил костюм, и у того разошелся шов? Надо просто хорошо выполнять свою работу! И знаешь, нас ведь даже не кусают, так что мы просто стараемся изо всех сил, чтобы работать идеально. А уж тем более, нас не убивают просто так, не отдают на растерзание, как тех пленников из клеток в другой части подвала… Ох, с ними творят ужасные вещи, гости их так мучают, так мучают… а потом убивают. Но с нами такого не произойдет, если мы будем осторожны! Постарайся, и такого, как сегодня, не повторится, тебе не придется мучиться. Просто постарайся, ладно? Очень тебя прошу. — Если бы это было так просто, — прохрипела я, не узнав собственный голос. Вряд ли здесь мне дадут психотропы, а без них я — комок нервов… — А ты постарайся! Надо уметь усмирять гордыню! Лучше сказать сразу, чтобы не было недопониманий. Если я сорвусь, они хоть будут знать, что это не специально, может, тогда и ненавидеть не станут… Всё-таки к психически больным, мне кажется, люди относятся лучше, чем к глупым эгоцентрикам, разве нет? А мне здесь еще жить. Лучше побуду «юродивой», чем склочной базарной бабой. — Не в гордыне дело. У меня психоз, и я не всегда контролирую свои эмоции. — Ох… В этом вздохе было столько отчаяния, ужаса и желания расплакаться, что я невольно посмотрела на Лиду. Она прижимала руки к груди и кусала губы, а в глазах стояли слезы. Но стоило лишь мне открыть рот, чтобы попытаться ее успокоить, как она схватила мокрую тряпку и затараторила: — Но ты всё равно постарайся, ладно? Постарайся. Я за тебя теперь в ответе, я помогу всем, чем смогу, сделаю всё, чтобы нас не наказали, но и ты постарайся, хорошо? — Конечно, — а что еще мне остается? — Вот, правильно. А теперь давай промоем раны. — Что-то холодное коснулось кожи, а в следующую секунду так защипало, что я изо всех сил вцепилась зубами в подушку. — Они о нас заботятся. Знают, что с тяжелыми травмами хорошо роль не сыграть, поэтому дают специальные настои, заживляющие раны. Очень быстро заживляющие! Послезавтра у тебя уже только шрамы останутся, ни одной царапинки. Кажется, я слышала, они говорили что-то о «магии крови» и о том, что рецепты зелий, напитанных этой магией, пришли из древности, но толком ничего не поняла. Но это и неважно, главное, они работают! Жгут, конечно, ужасно, но ты потерпи. Скоро всё закончится. Главное выступи хорошо завтра. Первый спектакль всегда самый нервный, надо очень постараться, чтобы угодить господину. Впрочем, ему вообще не нравится, как мы играем, так что угодить ему невозможно, но можно не вызвать его гнев! Если выкладываешься на все сто и не просто играешь роль, а проживаешь каждую секунду, зрителям нравится, и господин остается милостив. Мы все здесь уже давно, поначалу ни у кого не получается, но поверь, ты справишься, если приложишь все силы. Забудь о том, кто ты и где ты, просто стань той, кого должна сыграть. Не надо понимать ее и чувствовать, как нам в институте говорили, надо стать ею. — Ты давно здесь? Тоже училась на актрису? — Да, в ГИТИСе. А здесь уже три года. Меня сразу после выпуска… забрали. — Как? Как он умудряется забирать столько людей?! — каждое слово давалось с огромным трудом, но я старалась говорить как можно ровнее, пока жидкая отрава спасала мою спину. — Ох, да много способов. Долги, преступления… если поймать не на чем, просто создает такую ситуацию искусственно и в итоге заставляет всех подписывать кровью рабский контракт. А это тоже «магия крови», мы почему-то не можем покинуть усадьбу, пока нам не дадут разрешение. Отсюда легко сбежать, многие пытались… да все почти! Но из-за контракта стоит лишь попытаться перелезть через забор, как всё тело словно на части разрывает. Дико больно. Я пыталась… не советую повторять. Даже двинуться не сможешь, а на твои вопли придут охранники, и последует наказание. Страшное. Так что не пытайся, лучше не надо, это действительно невозможно. Вот как, значит, здесь находятся люди с «бумажными» контрактами. А есть ли те, кто отдал душу? — И все подписали контракт? Нет тех, кого как-то иначе удерживают? — Нет. Наверное, если бы были, сразу бы убежали, поэтому всех и заставляют контракт подписывать. Но ты не думай о побеге, не думай, лучше постарайся сконцентрироваться на спектаклях. Тебе нелегко придется, такие роли… но ничего, справишься! Главное, играй хорошо. А там… — Как я погляжу, вы уже закончили. Я дернулась на кровати и буквально подскочила, несмотря на мгновенно сковавший мышцы спазм. Эта тварь и сюда пришла?! Воронов стоял в дальнем конце длинного помещения, в два ряда заставленного безликими кроватями с серыми покрывалами, у каждой из которых притулилось по колченогой тумбочке. «Казарма» — первое слово, что пришло мне на ум, когда пелена ярости спала с глаз, позволив мельком осмотреть помещение. Но нет, скорее, это была лечебница, ведь кровати были деревянные… А впрочем, нет, это и больницу не напоминало, ведь здесь не было окон. Лишь каменная кладка, необтесанный грубый деревянный пол, да лампы без плафонов на коротких шнурах, висящие под низким серым потолком. Почему здесь всё серое?.. — Да, господин, я обработала новенькой раны, — с поклоном ответила Лида, поставила миску на тумбочку и отошла. Я же постаралась встать, плотно сжимая зубы и думая о том, насколько более сильную боль можно вынести, если постараться. — Прекрасно, — Воронов двинулся вперед, губы искривляла надменная ухмылка, в глазах горел нехороший огонек. — Тогда, Катя, скажи-ка мне, что ты будешь делать завтра? Сыграешь роль или попытаешься отказаться? — Я собираюсь выжить. Так что буду играть. — О, как чу́дно! — он даже в ладони прихлопнул, настолько, казалось, ему понравился мой ответ. — Гляжу, Лида тебе объяснила, что за любым несоблюдением правил следует кара. Но это логично, не находишь? Если бы во всем мире царили столь жесткие правила, преступлений вообще не совершалось бы. Идеальный мир можно построить лишь так. — Тиранией? — Контролем. Но что же это, тебе еще не выдали сценарий! Срочно иди наверх и получи его у режиссера, я уже с ним поговорил, он заменит выбранную актрису тобой. И помни, ты должна понравиться публике. Так что страдай понатуральнее! Я стиснула зубы и сжала кулаки, но ничего не ответила. Держись, Катя, держись, ты сможешь… Ненависть клокотала в душе, требуя разорвать на куски эту ухмыляющуюся тварь, но остатки здравого смысла буквально кричали, что это бессмысленно, ведь человеку вампира не победить. Надо подгадать момент, выждать время… — И, кстати, я подумываю о том, чтобы послать как-нибудь Батори видеозапись с твоим выступлением. Как думаешь, он будет долго рыдать? — Усмешка. Ядовитая, мерзкая, гадкая. — Или лучше мне его пригласить, чтобы он сам убедился: теперь ты принадлежишь мне, ты моя игрушка, и я могу делать с тобой абсолютно всё, что захочу. А он не сумеет даже кусочек от этого тортика откусить! Хотя, может, я и дам ему тобой попользоваться, если будет настроение, что думаешь? Ненавижу тебя, тварь! — Не сравнивай Владислава с собой! Он не играет людьми! И никогда не будет играть! Это твоя прерогатива, быть садистом! — Садистом? — Усмешка. Вновь. — Ты пытаешься меня оскорбить? — Нет, господин! — прижимая руки к груди, вмешалась Лида. — Она не знает, что говорит, помилуйте!.. — Ты! Как ты посмела мне указывать? — шипение, мгновенно выплеснувшее весь яд, что сдерживался за вратами кривых ухмылок. Воронов обернулся к Лиде, и по моей спине пробежал холодок. Только не ее… — Она не виновата! — Да что ты?! Резко выброшенная вперед рука. Тело, поднятое над полом за шею так легко, будто ничего не весило. Покрасневшее красивое женское лицо с искаженными чертами, выпученные, как на шарже, глаза. — Не трогай ее! Я схватила его за руку, пытаясь отцепить пальцы от горла Лиды, но те лишь сжимались еще плотнее. — Она пыталась указывать мне. Она это заслужила. Неповиновение всегда карается! В моем идеальном мире люди не имеют прав, только обязанности, и эти обязанности они выполняют на пределе своих сил, иначе следует наказание. Это всё, чего достойны вы, жалкие, ни на что не годные создания, скот! Вы бродите по улицам, словно мир принадлежит вам, смеетесь, веселитесь, развлекаетесь, но этому необходимо положить конец! Когда-нибудь мы выйдем из тени и превратим вас наконец в то, чем вы должны быть — в куски мяса, отращивающие жир в загонах! А лицо Лиды всё наливалось и наливалось кровью, и я пыталась расцепить слишком сильные пальцы, но это было так же бесполезно, как стараться разжать пальцы статуи. А руки Лиды висели вдоль тела, мелко дрожа и даже не пытаясь подняться, бороться, сражаться за собственную жизнь… она смирилась. Они все здесь давно смирились. Стали рабами. Сломались. — Вы, люди, не достойны даже того, чтобы мы пили вашу кровь! Что вы можете? Ни силы, ни скорости, ни магии, ни особых умений — чем вы лучше свиней или овец? Умеете показывать фокусы, как мартышки, выучили пару команд и считаете себя гениями. Но что делает ваш «прогресс»? Уничтожает этот мир! Уничтожает планету, на которой живете не только вы. Но для вас есть лишь ваша выгода, лишь «здесь и сейчас», а «после нас — хоть потоп»! Так почему мы должны оставаться в стороне? Потому что так решил Великий Прародитель? О, но он уже несколько столетий не просыпался, он просто не видит, во что превратился этот мир, пока он спал! Во что вы, люди, его превратили. Вам нет здесь места. Нигде нет. Жалкие, мерзкие, гадкие… к вам даже прикасаться противно! Хруст. Тихий, словно щелчок. Будто галька пересыпалась в кармане ребенка. И слюна, побежавшая из мгновенно расслабившегося рта. Рука с поразительно белой кожей отшвырнула обмякшее тело, и оно врезалось в кровать с еще одним хрустом, на этот раз почти заглушенным грохотом падения. Серые брюки скрывали чуть согнутые ноги. Серые рукава прятали странно изогнувшиеся руки. А светлые пряди рассыпались по красной коже, прикрывая шею. Согнутую под слишком большим углом шею. Только глаза смотрели так же, как и прежде — безжизненно и с ужасом, но уже не могли пролить ни слезинки. — Мерзкое отродье, чуть не заплевало меня. Изломанная марионетка с оборванными нитями лежала посреди тюремного блока, залитая ярким желтым светом множества ламп, и не хотела отпускать мой взгляд. — Что ж, Катерина, теперь ты знаешь, что бывает за неповиновение. Но, конечно, тебя я не убью. Пока, — елей, смешанный с патокой, мгновенно сменивший ярость и омерзение. — Но поверь, наказывать я умею. И накажу любого, кого захочу. «Любого». Щелчок, словно фотокамера сделала снимок, навсегда застывший в памяти, и моргнувшие веки наконец позволили кадру смениться. Я медленно обернулась. Воронов вытирал руки белым кружевным платком, не глядя на Лиду. На то, что от нее осталось… по моей вине. Нет, держись, Катя, ты должна держаться, ты же космоде… да какой, к черту, десантник? Ты просто слабая, глупая девчонка, не способная спасти даже свою жизнь, что уж говорить о чужих? Напротив. Ты обрекаешь других на погибель. Лучше быть безжизненной куклой, чем невольным палачом. — Не перечь мне, девочка. Играй свою роль, и мы придем к финалу без лишних потерь. А если будешь хорошо играть в театре, то, возможно, сумеешь избежать даже кнута. Старайся. Ведь ты теперь принадлежишь мне, а мои игрушки выкладываются на полную. — Я всегда выкладываюсь на полную, — тихо, спокойно, безэмоционально. — Во всём. — Отлично, — и снова усмешка. — Тогда посмотрим, как ты завтра сыграешь. Иди к режиссеру и бери сценарий. И переоденься, твою одежду и все побрякушки сожгут, можешь даже не пытаться припрятать подарок своего графа, защититься этим порошком ты всё равно не сумела бы. Ах, да, и передай Глебу, чтобы прибрался здесь. Не спать же вам в пропитанном вонью помещении? Он беззвучно рассмеялся и повернулся на каблуках. Белый платок мягко лег на воздух, затрепетал и опустился на серую робу выброшенной куклы. Контрасты — они везде. Во всём. И к ним надо просто привыкнуть. Как и к тому, что в назидание мне только что убили хорошего человека. Или не хорошего — я ее не знала. Но она помогла мне. А теперь ее нет просто потому, что меня хотят сломить. «Не дождется. „Ива от снега не ломается”. Ее смерть на твоей совести, вампир, а не на моей». И всё же это я виновата. Во всём.