«Снежные розы»

Листья гниют, холоден свет, алеет как жизнь закат. Вдруг размешал, сбросил я вниз печальный Таро расклад… Почему нельзя просто закрыть глаза и изменить реальность? Почему нельзя махнуть рукой и смешать карты, выдавшие неутешительную картину будущего? Почему нельзя заставить мир стать лучше?.. «Потому что это чертова жизнь, и ее не волнуют твои желания». Я усмехнулась, соглашаясь. Сценарий, что мне вчера выдали, а сегодня я весь день репетировала, был прост, незамысловат и очень жесток. Горничная, случайно услышавшая не предназначавшийся для ее ушей диалог господ, подвергается избиению и ее бросают умирать на морозе — ничего особенного, но вот реплики героев меня чем-то зацепили. Они показывали самые темные стороны человеческой натуры, демонстрировали, какие люди твари, и от этого никчемный сюжет превращался в интересную эмоциональную зарисовку. Я бы даже сказала, что она была хороша… если бы «горничную» не избивали на самом деле. Мы репетировали долго, муторно, режиссер всё время был недоволен моей игрой, постоянно повторяя, что надо не играть, а жить ролью, я же выкладывалась по полной, ползая на коленях перед «господами» и умоляя меня пощадить, унижаясь, обещая сделать что угодно, лишь бы меня отпустили… Мерзкий образ. Еще один грошик в копилку режиссера, который явно коллекционировал человеческие пороки. Вот только играть роль — не значит стать тем, кого играешь, это просто попытка прожить чужую жизнь, пусть даже жизнь слабака или злодея, это всего лишь образ… но ведь хорошие актеры на время спектакля именно становятся своим персонажем, разве нет? И разве не к этому я стремилась?.. Нет, не к этому. Я мечтала играть сильных, ярких, пусть даже злых, но не вызывающих гребозного омерзения персонажей! Вот только папа, кажется, был прав: актрисы не выбирают роли. По крайней мере, в аду… Меня ни разу не ударили, но я знала, вечером всё будет иначе, и вечер наконец наступил — вяло, неохотно, будто лениво подполз он к особняку и укутал его саваном тьмы. Просторная зала без окон, больше напоминавшая дворцовую, утопала в мягком мареве высоких свечей, кожаные коричневые кресла, сгрудившись попарно вокруг маленьких круглых столиков, накрытых черными скатертями, ждали гостей. Кованные канделябры тускло горели, дожидаясь первых зрителей, стены, обшитые темными деревянными панелями, казались искусной декорацией, скрывающей истину — серую тюремную кладку, как в подвале. Я смотрела из-за кулис, из той самой комнаты, в которой вчера «получила по заслугам», на быстро совершающих последние приготовления слуг, расставлявших высокие хрустальные бокалы, графины с вином и вазы с фруктами, а в голове было совершенно пусто. Сейчас меня будут бить. Больно. До этого момента я сыграю, а что дальше? Меня ведь должны подтащить к краю сцены и «бросить умирать», а я должна лежать и смотреть в зал, протягивая руку к небу — или к гостям? — в слепой мольбе о помощи. Смогу ли я?.. Нет. Не стоит об этом думать. Надо просто сделать. Я ведь всегда иду вперед, ползу, если не могу идти, но никогда не останавливаюсь, вот и сейчас не время терзаться. Боль — не самое страшное. Зал постепенно заполнялся вампирами… странное слово «вампир». Что оно означает, откуда пришло, почему этих существ назвали именно так, а не иначе? И почему многие из них настолько ненавидят людей, что любуются подобными спектаклями? Хотя рабовладельцы прошлого тоже от подобных зрелищ не отказывались, а римлянам нравились побоища Колизея… Люди, вампиры — они одинаковы. А я, кажется, ненавижу и тех, и других… Аплодисментов не было. Существа в дорогих нарядах утопали в мягчайших креслах и с надменным презрением смотрели на сцену, изредка забрасывая в рот виноградину или клубнику. Рабы суетились, в сотый раз проверяя, всё ли в порядке, хорошо ли сидят костюмы, не выбиваются ли у актеров прядки, не упала ли на ботинки соринка, а режиссер, бледный как полотно, судорожно мял сценарий и кусал губы, периодически бормоча: «Почему мне досталась новенькая, да еще и не дали времени на репетиции? Ну почему? За что?» Прости. Кажется, нас накажут вместе. Из-за меня… Ведь я просто не представляю, как сыграть роль, которую не понимаю. Но ты ведь меня не простишь, правда? Никогда. Занавес отъехал в сторону, я вышла на сцену. Заученные движения, мерзкие слова, лживые слезы, размазанная по щекам тушь. Здесь актеров почти не украшали гримом, ведь тот всё равно смоют пот и слезы. Удар. Первый, болезненный, ничуть не смягченный. Почему они бьют в полную силу?! Голова мотнулась в сторону, в ушах зазвенело, перед глазами поплыли блики. Я покачнулась, но не упала. Режиссер говорил быть естественной — хах! Как будто может быть иначе. Это ведь ад, правда? И здесь на сковородах кипит настоящее масло… Удар, еще один и еще. Боль от падения, судорожно стиснутые зубы, слабая попытка отползти. Они бьют в полную силу потому, что зрителям нравятся муки актеров, вот и всё. Фальшивку эти существа бы не приняли. Но при этом они почему-то требуют именно спектаклей, а не просто избиения — почему же? Хотя нет, неважно. Просто играй, давай, девочка, играй, ты сможешь! — Нет, прошу, пощадите, пощадите… Умоляю, я всё сделаю, всё, только не бейте, не надо… Пинок в живот. Мощный. Застывший в легких воздух, судорожный хрип. Кашель, попытка свернуться клубком, слезы. Больно… как же, черт побери, больно! — Умоляю, не надо… А эта тварь сейчас наверняка смеется. Сегодня три спектакля, и лишь в одном надо было так унижаться — он специально поставил меня на эту роль. Тварь. Тварь… Тварь!!! Боль. Яркая, звёздная, сжигающая всё на своем пути радужными искрами. Боль, за стеной которой не видно воздуха. Боль, растирающая в порошок и возрождающая к жизни. Прах к праху, пепел к пеплу… Бежевые стены памяти, легкий бриз. Кожаные ботинки, врезающиеся в живот, спину, ноги, руки… разбитые губы, слюна на полу. Столпы ненависти, обнаженные отливом чувств, поглощенные светом ярости. Сдохните. Сдохните все. Тишина. Пустота. Монотонная пульсирующая агония. Тело волокут куда-то, но оно онемело и почти этого не чувствует, только безвольно смотрит в потолок — белый, идеальный, смешной. Неуместный. Он должен быть алым, разве нет? Бордовым. Как этот мир… Край сцены. А? Что? Я же на сцене… Ох. Что же надо сделать? Ах, да… Руку вперед, словно моля о помощи. Выпрашивая спасения — подаяния. Жалкая нищенка на обочине судьбы… Все мы такие. И вы тоже, твари. Вы не богаты, нет, вы беднее церковной мыши. И вам не избежать кары — как нам всем… Занавес. Темнота. Чьи-то шаги. Грубые руки, быстро затаскивающие обмякшее тело в спасительную прохладу закулисья. Как же всё плохо… Я ужасная актриса, и отлично это знаю. — Отвратительно! Просто отвратительно! — режиссер склонился надо мной и буквально шипел: — Ты играла, а не жила, а в конце и вовсе всё испортила! Ты не умоляла о спасении, ты проклинала! Этот жест… ты словно просила покарать тех, кто это сделал, а не спасти тебя! Ты всё испортила! И теперь, теперь… Я не хочу на крест, не хочу! А если гостям не понравится, пошлют на дыбу… не хочу, нет-нет-нет! Почему ты? Почему ты всё испортила? Ну почему?! Дыба? Испортила? Не плети? Как же так?.. Алая плена, шум в ушах, чьи-то стоны. Черт побери, ненавижу слезы…

***

Я очнулась от пощечины и резко распахнула глаза, но тело буквально разорвало от боли, стоило лишь дернуться. Воспоминания накатили лавиной, сметая всё на своем пути, а вокруг суетились люди, таскавшие декорации, убиравшие костюмы… Как долго я здесь пролежала? Почему меня не ударили раньше? — Очнулась, наконец. Гостям не понравилось представление, иди-ка сюда. Глеб. Тот самый громила с хлыстом. И Андреевский крест. Опять. Да и ладно, правда? Это неважно. Боль — не то, что нельзя пережить. Просто надо стиснуть зубы и переждать… — Нет, зачем же? — елейный голос и хитрая усмешка. — Постой, у меня для нее другое наказание, ведь плеть, кажется, ее не слишком хорошо ломает. Пойдем-ка к дыбе. Сегодня у нас немного иная программа. — Да, господин. Дыба, да? Я вынесу? Смогу выдержать такую боль? Нет, не смогу. Точно знаю — закричу. Он этого и добивается, разве нет? Сломать меня, сломить. Но разве крик — это олицетворение того, что человек сдался? Вовсе нет. Я никогда не сдамся, слышишь, ты, тварь? Я. Никогда. Не. Сдамся! Грубая хватка за волосы заставила подняться, короткий коридор сменился длинным, и меня затолкали в первую же дверь. Я споткнулась, но успела прижаться к стене, а потому устояла. Из глаз опять брызнули слезы — чертова жидкость, ненавижу тебя! Еще и кровь из носа… как неудачно, в логове-то вампиров! Хах… Только это меньшая из моих проблем. Еще одна комната, совсем не темная, просто серая, и разве что этим цветом напоминающая склеп семьи Батори. Комната без обоев, лишь отштукатуренная, с грубым деревянным полом и гордо высящейся в центре дыбой. Деревянной, старинной, страшной… По сухому горлу прокатилась вязкая, густая слюна. Черт. Черт, черт, черт… Нет, Катя! Не сдавайся! Держись! «Вперед, Ультрамарины, Девиз наш — отвага и честь!» Я встряхнулась, тело отозвалось смутным спазмом, мышцы заныли, но я посмотрела прямо на того, кто усмехался, глядя на орудие пытки. На тварь, что не должна была жить, но, как и все твари, искусно избегала смерти. — А теперь наказание, — расползлись в гадкой усмешке тонкие губы, а в глазах засветилось мстительное удовольствие. — Знаешь ли, из родового гнезда мы сумели перевезти лишь то, что невозможно было продать, потому дед и не сделал этого. Прекрасные, чарующие произведения искусства. В этом коридоре по левой стене идут мастерские декораторов, кабинеты режиссеров и прочие подсобные помещения, а вот по правой… Маленькие комнатки, в каждой из которых главенствует свое орудие пытки. Ты, наверное, хочешь познакомиться с каждым из них, но знаешь, не сегодня. Ведь сегодня у нас иное блюдо! Я застыла на месте. В комнату втолкнули не сопротивляющегося человека, рухнувшего на пол безвольной куклой. Нет. Нет, только не это… — Ну так что, начнем представление, красавица? На этот раз ты — зритель, которого так отчаянно проклинала! Тихий смех, шорох разрываемой ткани, человек, ложащийся на старинное дерево, глядя в мерзкий белый потолок полными ужаса глазами. Режиссер. Тот, кого я убила. Судорожные всхлипы, бегущие по впалым щекам слезы, дрожащие губы, взгляд, полный мольбы и страха. Тишина. Он не просил пощады не из гордости, вовсе нет, просто знал: это бесполезно, уже всё бесполезно. Ему не повезло, да? Попалась плохая актриса. Вот только если режиссеру в обычном мире приходится платить за неудачу убытками, здесь убывать будет его собственная жизнь. За что? Я посмотрела на довольно усмехавшегося вампира, словно ждавшего чего-то, и в голове промелькнула паническая мысль: а если я попрошу, что-то изменится? Если я унижусь, сделаю то, чего он хотел, сломаюсь… нет, буду сломлена — он изменит решение? Шаг вперед, непроизвольный — разгоревшиеся азартом карие глаза, лишь еще сильнее расползшаяся по лицу усмешка. А-а, вот оно что… Он этого и добивается, да? Это не наша игра, а его, и не надо строить воздушных замков: что бы я ни сделала, человеку на дыбе уже не помочь. Значит, остается лишь одно — смотреть. Принять наказание, но не от этой мрази, а от судьбы, ведь я и правда виновна… Ухмылка померкла, в карих глазах расцветала злость. Взмах аристократически тонкой руки, крик. Он раздался еще до того, как палачи приступили к работе, этот дикий вопль ужаса и отчаяния. Не слышать, вот бы не слышать, оглохнуть… но я смотрела во все глаза, не отрываясь. Бледная кожа, давно позабывшая, что такое «солнце», сеть уродливых шрамов, хаотичная, монотонная, полный ужаса и немого вопроса взгляд. «За что?» Он проклинал меня, проклинал — и правильно делал. А я смотрела во все глаза на натянувшуюся кожу, напрягшиеся мышцы, судорожно сведенные пальцы, повторяя раз за разом как мантру: «Держись, держись, держись»… Вот только для чего? Лучше просто умереть, чем жить после. Кошмар, чудовищный ночной кошмар. Человек ломался — как кукла, марионетка с испорченными шарнирами, а я смотрела прямо на него, запоминая каждое мгновение, каждый звук, каждый крик, каждый хрип, и в какой-то момент сустав правого плеча изменил форму. Протяжный вой и странный звук. Хрусть. «Скажи, игрушки всегда ломаются так быстро?» Бежевое море, синее небо, коричневые скалы. Воздух, замешанный на спирте, смех на кривых губах, изорванные тряпки по гладкой коже. «Кап-кап красным, ты прекрасна…» Хах. Ха-ха. Ха-ха-ха! Как просто… Как просто! Люди ломаются, если их слегка потревожить! — Хватит на сегодня, одного достаточно. Этот жалкий червь мне еще пригодится. Вой перешел в стоны, а затем во всхлипы. Всё закончилось. Для меня — не для того, кто больше не сможет пошевелить правой рукой… Чья-то одышка, пропитанная алкоголем, тепло на руках, мерзкая вонь страха и мочи. Что это, где это, когда это? Что я вижу? И почему всегда запах страха воняет мочой, кровью и проклятиями? А может, всё правильно, может, так и должно быть? Интересно, а как проклятие убьет меня?.. — Это твоя вина, — тихий шепот прямо над ухом, горячее дыхание, застывающее на коже мерзкой ядовитой плёнкой. — Ты его приговорила, потому что не смогла смирить свою гордость. Что ж… посмотрим, сколько еще игрушек мне придется испортить, прежде чем ты сломаешься. А пока играй! Нет, живи. Ведь для того, чтобы выступать на сцене, на самом деле нужно всего ничего, но ты этого просто не понимаешь, не можешь понять, ведь ты эгоистка. Нужно исчезнуть. Умереть. И возродиться. Но это ведь не для тебя, правда? Так скольких же еще режиссеров ты подставишь? Шорох ткани, тихие шаги, хлопок двери. Палачи снимали с дыбы рыдающего человека, обмочившего штаны, вправляли его плечо, накладывали повязки, а я стояла и смотрела, просто смотрела, без слез, без мыслей, без чувств. Умереть, да? Что ж, кажется, играть на сцене куда проще, чем я думала…

***

Время — странная субстанция. Когда хочешь его остановить, летит, будто за ним гонится сонм демонов, когда хочешь нажать на перемотку, застывает, не желая двигаться с мертвой точки. А еще, оказалось, оно умеет исчезать. Смазывать всё вокруг в серое пятно, завязывать глаза липкой лентой и исчезать, оставляя тебя в вакууме бредовых наваждений, вне времени и пространства, в бесконечной петле повторяющегося безумия. И мне уже ничего не хотелось. С тех пор, как я поняла, что моя жизнь будет лишней, мне уже ничего не хотелось, даже вернуть прокля́тое время. А зачем? Чтобы обрести надежду? Ее не будет. Ведь если я что-то сделаю не так, клещи раскалят на углях, но не для меня. Демоны любят угли, огонь и каленое железо, правда? Запах жженой плоти и искры на коже… Я просто должна была умереть, и это оказалось очень просто, только почему-то в голове всё время звучали строки песен группы «Звери», а ведь я никогда не была их фанаткой. Почему? Может, я и правда сломалась? Не знаю. Просто… временна́я петля сдавила горло, и больше мне уже не нужен кислород, ведь иначе его не хватит другим. «Молчат осколки льда, стеклянная вода, И можно как она сверкать и не кричать. И лучше не искать… Стеклянная тоска Научит нас молчать, научит нас молчать…» Лучше исчезнуть, не существовать, тогда никто не будет хрипеть на погосте изорванных костей. Тогда никто не получит клеймо на груди за то, что я испортила костюм, упав и разорвав подол. Странно, но когда хруст исчез, а режиссера унесли, я просто гладила теплое потемневшее дерево и смотрела во все глаза, ведь нельзя было забывать ни единого мгновения, иначе они будут прожиты не мной зря. Впустую. А такое нельзя стирать из реальности, никак нельзя, ведь когда-нибудь безмолвные массы, возможно, найдут способ уничтожить демонов, и тогда время окрасится в алый, а крики заполнят пустоту. И это будет правильно. А пока… пока я просто исчезну, ведь всем будет лучше, если я умру. Всем. Я так решила, ведь если я умру… Если я умру. «Однажды поздно всё: бросаться на ходу, Стрелять и поджигать разбавленный бензин. Срывает и несёт по утреннему льду Тех, кто не смог сказать и кто не смог спросить…» А может, кто-то заплачет? А может, кто-то вдохнет ароматы краски, пропоет пару нот, коснется кончиками пальцев корешков старинных и новых книг? А может, в черных глазах застынет боль, потому что я его подвела? Скажи, Владислав Батори, что ты почувствуешь, когда поймешь? Что ты прошепчешь? И кому? Я хотела бы тебя увидеть, хотела бы превратить твой пиджак в носовой платок и вылить все свои слезы, а потом отжать его в бездну отчаяния и вывесить на флагшток с надписью: «Слава Позабытым». Но я тоже стану позабытой. Я — прошлое, ты — будущее, я — раб, ты — птица, положившая крыло на ветер. Я переломана, как и ты. Может, это единственное, что нас теперь роднит… А еще красное, жгучее, ненавистное чувство, которое меня к тебе привязало. Ты не знаешь, правда? Не знаешь, поэтому оно впивается ядовитыми шипами в душу, которая больше не может чувствовать и просто смотрит на свою кровь. Ты не знаешь и не должен узнать, ведь теперь всё это не имеет смысла… Знаешь, когда я всё поняла? Когда проснулась возле дыбы от пинка и обнаружила, что платье разошлось по шву. Причем тут швея, скажи? Это ведь я виновата, так почему горела не моя надежда? Но с клеймом на груди можно жить, она сможет, его никто не увидит, а я… у меня теперь тоже много шрамов. Прямо как в твоей душе. И, может, это тоже могло бы нас роднить, если бы я не хотела, чтобы больше нас ничего не связывало… «Расскажи, что моря не кончаются, Как любовь никогда не закончится, И мечты, ну конечно, сбываются, Если этого сильно захочется. И уже за окном люди с мётлами, Светофоры, машины, скольжение. Я не видел, что было за окнами — Я смотрел на твоё отражение…» Это больно, Владислав, очень больно. Когда я смотрела на клеймо, вдыхала ароматы горелой плоти и слушала подвывания, адской музыкой разливающиеся по венам, я хотела лишь одного — чтобы ты был рядом, ведь только с тобой я смогла бы это пережить. Глупо. Эгоистично. Наивно. Так неизбежно… Я не хотела, чтобы это чувство появилось в моей жизни, ненавидела его, боялась, презирала, ведь меня пытался изнасиловать тот, кого я любила. «Любовь»… Смешное понятие, никчемное, глупое. Знаешь, я влюбилась в соседа, как дура, ловила каждый жест, каждый взгляд, хоть он и был старше на три года. Сын бизнесмена, «золотая молодежь»… Ненавижу фальшивое золото! Самоварное, блёклое, испорченное. Я просто зашла в квартиру, потому что волновалась — он два дня не отвечал на звонки. Оказалось, запой с друзьями — это вечеринка, а не мерзкое заблёванное, устланное крошками и пылью, как ковром, пространство. Оказалось, если наркотики мешать с виски, тормоза ломаются, остается лишь пот, бешеный взгляд и незапертые двери, а еще грохочущая музыка — какой-то пафосный хип-хоп, который я никогда не слушала, а с того часа ненавижу всем сердцем — обрывками души, что еще были целы… пока их не рассекло клеймом, не оплавило плетью. Затащили в комнату с бежевыми стенами, белым потолком, дубовым паркетом и настежь распахнутым окном, смеялись, лапали, срывали одежду — пустые, никчемные, незначительные пиявки на теле жизни, раздувшиеся от вседозволенности. Я лишь смотрела в окно и кричала, кричала, а потом… Я спаслась. И разрезала чувство под названием «любовь» на миллиард сочащихся кровью лоскутов. Сама, своими руками. Я его уничтожила, это прокля́тое чувство, это прекрасное чувство, совершенно невозможное… Так скажи, Владислав, зачем же ты взял в руки нить и иглу? Ты ведь не умеешь шить, можешь лишь клеить, а это ненадежно… Но ты сшил. Уродливыми неровными стежками залатал изорванное, окропил святой водой понимания и заставил ожить, ударив электричеством веры. Я верю тебе. Ты понимаешь меня. И тогда, в душной комнате без окон с серой кладкой, где выла ни в чем неповинная женщина, я наконец поняла, почему вижу твои глаза, а не ее лицо. Потому что ты меня любишь. Как я не увидела этого раньше, как не поняла? Боялась. Панически боялась открыть глаза. Теперь уже не боюсь и понимаю: ты меня и правда любишь. Травишь этим сладким ядом, убиваешь, убиваешь… Лучше бы и впрямь убил. Но нет, я выжила и заразилась этим смертельным вирусом, дающим крылья. Вот только я всё равно не взлечу, даже не будь во мне поломок — некуда. Небо у меня забрало прошлое, солнце забрало настоящее, привязав израненные ноги кандалами к сцене. А вот бы сказать три страшных слова и воспарить… Но я испугаюсь, наверняка испугаюсь. А впрочем… Нет. Знаешь, почему-то мне кажется, что теперь я ничего не боюсь. Кроме одного. Пожалуйста, только живи, слышишь? Не окунайся в багрянец… Будь. Тогда буду и я, а может, когда-нибудь во сне прошепчу эти страшные слова, тебе, тебе одному, ведь «всё это чудо для тебя», только для тебя… А вот бы держать тебя за руку, слушать красивую музыку и пить счастье маленькими глотками. А вот бы тонуть в черноте твоих глаз, забывая о вечном и проходящем, растворяясь и рождаясь вновь. А вот бы искать твои губы под шелест листьев, путаясь в ветре и задыхаясь от надежды! Вот бы ожить — для тебя… даже если стану лишь мигом в твоей долгой, слишком долгой жизни. Я сошла с ума, слышишь? Да и ладно, Бог с ним, мне не жаль, мне уже ничего не жаль, только не хочется видеть чужую боль, но на желания окружающих всем плевать… Тебе плевать не было. И я поняла: ты сшил обрывки, что я старалась сжечь, и от этого уже никуда не спрятаться. Глупая… Какая же я глупая! И, наверное, это уже не имеет значения, правда? А жаль. Действительно жаль… «Я лежу на полу, Обнимаю паркет. Я как волк на луну, Никого рядом нет. Тишина, тишина, Может, просто уснуть. Скоро будет весна — Дотерпеть, дотянуть…» А помнишь, ты говорил, что когда-нибудь я увижу себя-настоящую? Ты был прав. Я слабая, тихая, нерешительная девчонка, старуха, мечтающая о покое и безмятежности, труп, которому уже ничего не надо, настолько устал он от этой жизни… Настоящая я — не веселье, не книги, не маски, не роли любимых персонажей, не мстительность и не жестокость. Не Ктулху, разрушающий всё и вся, не пират, ищущий острых ощущений, не мафиози, грезящий о мести, не космический воин, радеющий о чести и несущий справедливость — маленькая девочка, до рези в глазах мечтавшая о счастье, но не верившая, что найдет его, ни во что не верившая. Глупая, грезящая сказками, но циничная — сотканная из противоречий, как колыбельная изо лжи во благо. Но именно поэтому мне нужен ты, такой же наивный, мягкий, спокойный, легкий, словно морской бриз, способный обратиться в шторм, если потревожат сокрытое в глубинах — то, что ты не позволишь ранить. Я хотела бы защитить твою душу и отдать тебе свою, ведь знаю, знаю, ты не разрушил бы ее: мы похожи, нет, одинаковы, и это могло бы слить нас в единое целое, если бы не… Мечты. Глупо мечтать в казематах, кандалы не расплавить слезами, пусть даже кажется, те разъедают глаза. Но вера не исчезнет, вера в то, что мы могли бы раствориться друг в друге, ведь я наконец вижу себя, понимаю, как понимаю и глупую истину: именно потому душа моя и рвется в твои ладони, ведь мы одинаковы. Но ее судьба — гореть. Теперь, без ветра, костер не погаснет, и ведьму сожгут, но, может быть, пепел развеют? И тогда мы сможем быть вместе?.. Во снах. «Тык — наколка, шик — иголка, Кап-кап красным — ты прекрасна. Вниз — не важно, я отважный, Брызги, раны, ураганы…» День за днем, день за днем, они бьют, режут, хлещут, а затем втирают растворы, дают выпить жгучую лаву магического забвения, и кожа нарастает грубыми рубцами, раз за разом, раз за разом… Но они никогда не трогают лицо, только если дают пощечины или бьют кулаком, но не сильно, чтобы не выбить зубы, актриса ведь должна быть красивой. «Красота»… Что это такое? Женщина без рук в Лувре? Космос темного квадрата, в котором нет смысла, но есть любовь миллионов к выставлению себя гениями? Лохмотья от кутюр на анорексичной вешалке? Пышные окорочка купидонов под куполами древних капищ человеческих надежд? Красота… Она для каждого своя, но как можно называть красивым человека с огромными синяками под глазами, бледной кожей и запавшими от страха глазами? А в этом котле все такие, все варятся, отдавая последние соки, и уже почти не могут дышать, но почему-то всё еще считаются красивыми. Может, вампиры любят измученных людей? Наверняка. Но не все, ведь правда? Скажи, Владислав, ты ведь не хочешь увидеть на моей спине сеть из тугих белых канатов, которую уже не срезать? «А давай как будто праздник? В небо шарики, салюты, Синий, белый, желтый, красный — брызги, капельки, минуты. Падаю на ровном месте, зацепиться бы за воздух! Там, где нолик ставил крестик, там, где рано ставил поздно…» А ведь если бы я не пошла тогда в магазин, мы бы сейчас смотрели на закат с колокольни древнего храма, а может, ели бы сладкие пончики в крошечном кафе, и ты, смеясь, рассказывал мне странные истории из прошлого вашей страны, а я изводила бы тебя разговорами о любимых писателях, но ты бы непременно слушал так внимательно, будто ничего интереснее и быть не может… Ты ведь всегда меня так слушал. И ел пончики, если я просила, пусть даже желудок сводило от жажды крови. Ты был рядом, всегда — и в горе, и в радости, подхватывал меня под руку и тащил вперед, если ноги отказывались идти, а потом падал сам, и я вставала, чтобы потащить тебя, ведь только вместе мы могли надеяться. На что? Не знаю… да и не хочу знать. Но мы надеялись. И я любила. Просто не верила себе. Такая дура… Только знаешь, когда на белой коже расцвела алая лилия, а в воздухе загорелись крики, я вспомнила твои глаза, вспомнила — и пропала. Упала в них, в эту черную пропасть, и уже не вернулась, да и никогда не вернусь, ведь я не умею летать. Сломанные птицы крыльями не машут, они обращаются в камень. Я умерла, ведь так будет лучше для всех. Для всех… а для тебя? Впрочем, какая теперь разница? «Мы запускаем в космос корабль, Включается протянутый кабель, Планета голубая, пока, мы исчезаем, пока, пока. Вокруг темно и можно разбиться, Не хочется, но это случится. «Алло» — не отвечали, мы быстро исчезали, Мы быстро исчезали, и с нами исчезали Звезды, в звездолётах храбрые пилоты. Расставанье — маленькая «с». Провода искрятся, нам не удержаться, Расставанье — маленькая «с»…» Мне уже всё равно. День за днем я падаю, падаю, падаю — и больше ничего нет. Я падаю в пропасть вечности, помноженной на бесконечность, в чернильное пятно варпа, расколовшее пространство-время Марианской впадиной, ведущей к центру земли. Но я не увижу динозавров на изломах магмы, не увижу звезд в млечном пути историй, я просто растворюсь в этом Ничто, растаю в Нигде, расплавлюсь в Никогда… и это будет правильно. Интересно, отец сильно расстроится, или это наконец принесет облегчение? Я ведь теперь его не опозорю — он просто не узнает, что я стала актриской, проникшей на сцену через поцелуй, чтобы играть никому неинтересные роли. А мама? Она будет плакать. А что потом? Кажется, ей придется самой мыть полы… Если бы я могла сказать ей хоть что-то, наверное, сказала бы, что всегда ее любила, хотя иногда не понимала этого, забывала, а может, забывалась — в злости, отчаянии, горечи… Сладкой моя жизнь стала лишь на пару месяцев, но подсластили ее почему-то не вы, не ты, мама, и не отец, которому, наверное, я бы просто передала пароль от банковской карты, если бы смогла еще раз поговорить, но вы и так получите накопления, когда меня признают погибшей, правда ведь? Только не знаю, как скоро это произойдет… А было бы здорово еще раз приготовить вместе пироги, накормить ими толпу гостей, пусть даже среди них будут вечно недовольные Климовы, а потом смотреть дурацкое шоу, вроде «Кто хочет стать миллионером?», и пытаться угадать правильный ответ, критикуя ведущего за то, что растягивает хронометраж, не сразу принимая варианты игроков. Папа бы несомненно говорил, что мы смотрим ерунду, и, уткнувшись в книгу, делал вид, будто сам ответами не интересуется, а мы бы хихикали, подмигивая друг другу и уничтожая запасы орехов, которые ты так любишь. А может, к нам бы даже присоединился Владислав и давал ответы на куда большее количество вопросов, чем мы… Я бы фырчала, возмущалась, называя его слишком умным, но он ослепительно улыбался и говорил, что это просто книги, а настоящие знания куда важнее, ведь их можно получить лишь из жизни. И я, чтобы не краснеть, заталкивала бы ему в рот очередной орех, случайно скользнув пальцами по губам, и, подумав, что они невозможно мягкие, всё-таки покраснела бы… Но мой телевизор показывает лишь существ в дорогой одежде, ненавидящих виноград, который всё же едят, да длинные свечи, что умирают, даруя жизнь спектаклю под названием «Обреченность» — монотонная, серая, ванильно-приторная, как сахарная вата на ладони у шапито. Но где же клоуны? А, вон они, с темными кругами вокруг глаз, приклеенными улыбками и заученными фразами. И где же жонглеры? Вот, перекидывают декорации так, будто те из папье-маше, хотя старательно выпиливали их из дерева. Но где же фокусники? Вон, дошивают последние стежки, окрашивая ткань в багрянец, но только с изнанки, ведь на лице должен быть лишь правильный макияж, одобренный придирчивым владельцем шатра. А где дрессировщики? Бегают с мятыми бумажками в руках, проверяя, не забыл ли кто родной язык, кажущийся далекой непонятной галактикой — такие слова разве могут рождаться в нем? Конечно, могут! Это ведь цирк! Цирк уродцев! И здесь возможно абсолютно всё! Веришь? «Идут, идут, идут по льду. Идут, скользя, куда нельзя. Идут, идут, скользя, вперед. Идут под лёд, идут под лёд… И не знают, что обратно не вернутся, не вернутся. Ледоколы исчезают, океаны остаются. Ледоколы, капитаны замерзают, исчезают, Океаны, океаны остаются, побеждают…» Здесь нет ничего, кроме боли, презрения, отчаяния, смирения и безысходности. В нашем черном вакууме давно исчезла даже ненависть, и мы вывариваем в этом котле веревки отрешенности, чтобы связать ими скользкое отвращение. Но черноту можно раскрасить снаружи, нанести на стенки котла любой узор, какой пожелает повар. И он желает — каждый вечер он желает чего-то новенького, а мы хватаем в руки кисти и бежим рисовать. Дрессировщики пишут сценарий, что подойдет под существующие декорации и костюмы, дав задание жонглерам и фокусникам сделать к следующей неделе то, чего не хватает для новой задумки, те кидаются в мастерские, а клоуны зубрят тексты, сминая бумажки, но не смея рвать, ведь нужно отыграть так, будто роль — это единственная твоя жизнь, последняя… И это просто. Очень просто, главное не забыть слова, потому бумажки и нужны — бумажки, которые после спектакля исчезают в мусорной бездне. Почему мы не можем улететь с ними? Почему нельзя сложить бумажный самолетик, расправить крылья и, как Икар, взмыть к солнцу? Пусть мы сгорели бы, лучше стать пеплом на ивах, чем слякотью под ногами… Но мы раз за разом принимаем в себя чьи-то ботинки, плевки, окурки, растерянно и просто, просто и понятно — ведь иначе не бывает. Мир ночи победил, посадил нас на цепь, но когда-нибудь варево закипит, и страх испарится. Умереть? Этого не боятся те, кто давно исчез, и как только все здесь исчезнут, а точка кипения расплавит веревки, отвращение выскользнет из пут и укусит руку, что кормит и жжет нас. Ради этого я каждый день выясняю расписание, по которому охрана обходит дом и сад, проверяю все возможности для маневров, начиная от побега, заканчивая убийством охраны, и уже многое узнала, ведь бродить по первому этажу и задней части сада днем разрешают свободно — говорят, солнечные ванны полезны для цвета кожи, а он важен актерам. Какая глупость… Впрочем, может быть, я еще глупее? Знаю, попытка бунта обречена, ведь господа в сотни раз сильнее жалкой слякоти на их ногах, но как же приятно будет засосать их подошвы, заставив упасть и подумать: «Где же мне набрать толпу рабов к завтрашнему представлению? Я просто не успею!» О большем здесь не мечтают. А впрочем, здесь вообще не мечтают — здесь ждут. «Ты стараешься не плакать — слёзы капали, смеялись; Красишь ногти синим лаком — поломались, поломались. Одеяло греет плечи — накрывает, накрывает; Вермут ни фига не лечит — добавляет, добавляет…» Люди — игрушки, спички, которые можно сжечь и не заметить. Трое пострадали из-за меня, и я исчезла, чтобы не мешать остальным, но те возненавидели меня, ведь я просто глупая девчонка, которая чем-то разозлила господина, да так, что в любой момент могу превратить каждого из окружающих в очередную растянутую на жаровне куклу. Эй, а может, всё это сон? Было бы здорово… Но я открываю глаза раз за разом и вижу страх, смешанный с отторжением, и понимаю: меня не примут даже рабы. Я ведь разозлила их господина в первый же день, ударив его, и потому он теперь пытается сломить меня, с азартом заядлого охотника гоня мою жалкую душонку к краю пропасти. Они не знают, что причина ненависти их повелителя — румынский граф, а я — лишь незначительный элемент в уродливом паззле, призванном сломить кого-то куда более сильного. Знаю, знаю, надо просто не обращать внимания на окружающих, и это очень легко, я ведь давно рухнула в пропасть, но не ту, куда меня пытался столкнуть охотник. Можно быть сломанной, а можно быть сломленной, и это две разных бездны — я просто падаю, падаю, падаю… вечность. Мои шарниры не склеить, но стержень остался, и потому я жду, когда же наконец веревки разварятся в котле, а многие уже не ждут, ведь охотник добился своей цели, столкнув их в болото страха, но когда-нибудь и страх выварится, ведь он куда менее долговечен, чем отвращение. Только почему меня тоже презирают?.. Да нет, всё правильно, так и должно быть, я виновна, и «человек в алом колпаке» не зря каждый вечер рубит голову с плеч, украшая мою кожу очередными узорами. Просто… я, наверное, слишком расслабилась, когда в моей жизни появился ты, Владислав Батори. Начала думать, что и меня можно принять такой, какая я есть, а это такая глупость… И, пожалуй, только от этого мне сейчас всё же немного больно. А еще оттого, что больше мы не увидимся, но это хотя бы к лучшему, ведь в памяти должна оставаться нежность рассвета, а не яркость заката. «Осторожных пронесёт, а наивные — не важно… Микросхемы терпят всё, а сломаться может каждый. Мне хотелось быть как все, не сорваться вне системы, На нейтральной полосе молча замыкаю клеммы! Я как все и мне плевать, кто пойдёт со мной в разведку, Накрываю на кровать и не закрываю клетку. Я спокоен, я артист, я не понимаю боли, За меня умрет радист, перепутавший пароли! Это нервы, я не первый, кто-то начал — это значит, Глупо злиться, всё простится, и совсем проста игра в себя…» Странно, но мне уже не важно, кто пострадает, если я ошибусь. Уже не важно. Просто знаю, что во всем, что бы ни делала, выкладываюсь по полной, а значит, никого не подставлю, и если кого-то накажут, то не из-за меня, а из-за садистского желания надсмотрщика поглумиться над заключенным. Я никого не подставлю, это главное, значит, совесть чиста, а то, что он приказал сломать режиссеру палец, когда я «слишком медленно читала монолог», не на моей совести, ведь режиссер сам велел так читать и был доволен репетицией. Они теперь вообще всегда мной довольны, даже говорили, что не ожидали столь быстрого прогресса, но ведь это и впрямь так просто — прожить чью-то жизнь. Надо лишь закрыть глаза, представить, что ты не падаешь, что тебя просто нет, а есть кто-то другой, кто-то, живущий в ином времени и пространстве, надо просто стать им, переродиться, а затем шагнуть на сцену. И всё, больше нет ни прошлого, ни будущего, лишь настоящее, да почему-то толстое стекло, за которым показывают фильм про банкет кровососущих пиявок, принявших человеческий облик. Интересно, а вампиры могут выжить на лимфе, или им обязательно нужны кровяные тельца? А что важнее всего, лейкоциты, тромбоциты, эритроциты? Ах, нет, они ведь пьют кровь, чтобы получить жизненную энергию… Но тогда почему так ненавидят собственную еду? Может, потому, что не смогут выжить без нее, а зависеть от слабаков таким сильным тварям не по душе? Так кто же, выходит, тут слабак?.. Хотя плевать, ведь у меня есть всё, о чем я мечтала — сотни жизней, которые можно прожить, не возвращаясь в свою, так ведь? В цирке уродов не любят кривые зеркала, ведь они заставляют зрителя почувствовать себя как те, кто кривляется со сцены, но они всё равно здесь есть — так почему бы не исказить в них мое прошлое, чтобы было хоть немного смешно? Это ведь невероятно забавно: видеть, как твои мечты осуществляет твой враг! «Вот и всё, я обещаю гореть Ярче всех и до конца, до конца, Быть собой и ни о чём не жалеть. Вот и всё — просто запомни меня! Зачем и кому все песни мои? Лететь одному, сбивая столбы… Такие как я живут один час — Запомни меня таким как сейчас!» Я не сдамся, Влад. Когда-нибудь, пусть через пять, через десять лет, я подточу сознание уродцев, втеревшись к ним в доверие. Пока не получится, но со временем они станут лояльнее, некоторые уже начинают говорить: «Она очень старается, это видно». И вот тогда мы скинем оковы, обещаю. Но ты об этом, конечно же, не узнаешь. Да и ни к чему, ведь я давно умерла, еще в бежевой комнате, перед синим небом, на деревянном полу, только отчего-то считала себя живой, а ведь это такая глупость. Я жила лишь последний месяц, когда так наивно поверила тебе, твоим глазам, что улыбались, лишь завидев меня. Ты смеялся, шутил, держал меня за руку, а я жила — балагурила, говорила ерунду, пыталась тебя расшевелить, и ты тоже жил. Скажи, ты любил меня? Впрочем, неважно. Главное, чтобы ты ни за что не попался на приманку беспощадного охотника. Ты ведь не будешь идиотом, Владислав? Ты ведь не полезешь в петлю, чтобы вытащить меня? Надеюсь, что нет, ведь у меня теперь есть одно очень важное правило: сдохни, но не подставляй окружающих. Раньше я об этом как-то не думала, но знаешь, одно дело смотреть на то, как наказывают других, если те «провинились», и другое — стать причиной чужой агонии. Первое меня не волнует, мне просто наплевать, уже наплевать. А вот второе… Невиновные не должны попадать на бежевые скалы коричневого моря. Жаль только, что небо всегда одно… Интересно, когда та тварь поймет, что я ему не нужна, меня убьют? Пожалуй, не хочу знать ответ, ведь у меня есть новая цель — отомстить, и я буду ползти к ней, как всегда ползла к тебе, Владислав Батори. Ты — моя надежда. Ты — мое проклятие. И тебя больше нет в моей жизни. А давай посмеемся, как прежде? А давай ты сожмешь мои ладони и подышишь на них, отогревая? А давай ты смущенно извинишься за то, что твои руки не греют? И, может, ты улыбнешься, сказав, что веришь в меня… «Я не верю в чудо, Завтра мы не будем Резать это море плавниками. Черные дельфины, Мы — живые мины, Мы идем на дно как будто камни! Взрывной волной, Взрывной волной Моя любовь умрет со мной…» Я слишком многого хочу, правда? По крайней мере, для мертвеца. Но знаешь, я не хочу оживать, потому что иначе не сумею улыбаться, растирая по лицу кровь. Улыбаться тем, кто меня презирает. А я должна, ведь это единственное, что у меня осталось — снег на шипах, по которым нужно идти вперед. Тебе ведь нравится эта песня, правда? Прости, что не смогу спеть ее в последний раз. Прости.