«Снежные розы»

Мягкий полумрак подъезда казался спасением после слишком яркого света московских улиц. Владислав Батори поставил чемодан на пол, потер глаза кончиками пальцев и встряхнулся — нет, таким его видеть не должны, слабым, со слезящимися от летнего солнца глазами, сонным… Тем более она! Впрочем, именно она может понять даже такие глупости и точно не будет смеяться — он верил в это, верил всей душой… так сильно, что задыхался, ведь он всё же оказался недостаточно хорош для нее. Почему, что он сделал не так? Может, нужно было быть более… нет, конечно же, нет. Она не приняла бы фальши, а даже если бы не распознала обман, полюбила бы несуществующую личность, а не его самого, и это было бы еще больнее. Но, может, у него всё еще есть шанс?.. На сердце стало немного легче, монотонная давящая боль на секунду ослабила хватку, и тонкий, длинный, чрезмерно бледный палец резко нажал кнопку звонка. Подхватить чемодан, улыбнуться, сделать вид, что всё хорошо — так просто, так естественно… А если дверь откроет она? Хотелось как можно скорее увидеть ее, и в то же время было так страшно, что во рту пересыхало и даже голод становился более острым. А ведь он насытился прямо перед отлетом… Дверь распахнулась, на пороге стояла женщина лет сорока в массивных очках и строгой офисной блузе. Инна Михайловна, мама Катрин. Что ж, по крайней мере, не пришлось прямо на пороге ловить мечтающее сбежать куда подальше сердце… — Здравствуйте, — ослепительная улыбка, шаг за порог, удивление — почему женщина не просто как обычно хмурится, а выглядывает ему за спину, словно чего-то ждет?.. Нехорошее предчувствие скрутило желудок в тугой узел, мышцы напряглись, энергия, тщательно сдерживаемая, зазвенела на кончиках пальцев. — Здравствуй. А где Катя? Шаг назад, непроизвольный. Сердце пропустило пару ударов и сорвалось в галоп, в горле образовалась пустыня. — Но ведь она осталась дома, вы запретили ей ехать. — Что? Что за глупости? Она поехала с вашей компашкой! Где… Где моя дочь?! — недоумение сменилось растерянностью, а затем паническим ужасом и ненавистью — яркой, жгучей, разбивающей всё вокруг на уродливые осколки. Женщина кинулась к нему и ударила кулаками по скрытой серым пиджаком груди. — Где она? Где?! Что ты с ней сделал, чудовище?! Его словно ударило током. Резко дернувшись, он отпрянул и врезался спиной в дверь. Чудовище. Да, именно так. Она говорила, что это не правда, но… Он не смог сдержать слово. Не смог ее защитить. Просчитался. Если Инна Михайловна не помнит, как сама говорила о запрете на поездку, значит, ее загипнотизировали, так же, как и Катрин. Так почему, почему он не почувствовал в голосе самой дорогой женщины на свете фальшь?! Почему не понял, что ее заставляют врать?! Почему… не спас? Кулаки раз за разом врезались в его тело, но он не чувствовал ударов, лишь слабое прикосновение, не способное оставить даже крошечный след, и всё же ему было больно, так больно, что, казалось, еще секунда, и от него ничего не останется, всё сгорит в этом адском пламени. Но ведь так и должно быть, ты же грешник, правда?.. Перед глазами потемнело, а в следующую секунду он увидел ее улыбку, добрую, понимающую, такую родную — улыбку человека, который сумел раскрасить его монохромный мир. Катрин дарила ему возможность искренне смеяться, хотя прежде казалось, что он и улыбается-то всегда понарошку, не от чистого сердца; она заставляла его верить, что он не монстр и заслуживает счастья; она помогала ему дышать полной грудью, не гадая, что могут подумать окружающие, если идеальная маска наконец рухнет. Она — его свет, его надежда, его жизнь. Да, он мертв, мертв с самого рождения, ведь в вампирах нет и капли жизни, но рядом с ней могильный холод отступал, поскольку его принимали таким, какой он есть, не боялись, не заискивали, ценили и всегда верили. Его муза, его звезда, его наваждение… его душа. Так какого черта он стоит и ничего не делает?! Ладони крепко обхватили лицо рыдающей женщины, сыпавшей проклятиями, а губы произнесли лишь одно слово. «Простите». А дальше — пелена мрака, в котором вспыхивали картины прошлого, не замаскированные тем, кто изменил сознание смертного, чтобы причинить боль заклятому врагу. На памяти Инны Михайловны не было барьеров, Воронов даже не пытался что-то скрыть от Владислава, и это вспарывало сознание ржавым мечом понимания: если бы он тогда вернулся, еще был шанс спасти Катрин, а теперь… Две недели в плену вампира — что он с ней сделал? Что?! Думать об этом не хотелось. Нет, нет так — эти мысли просто отказывались появляться в сознании, ведь образ такого ненавистного, но столь родного подвала замка вспыхивал яркими гротескными картинами, словно солнечный диск, от которого невозможно отвернуться. «Это я виноват». Виноват, виноват, виноват… Глаза женщины будто остекленели, она судорожно, неверяще, едва различимо мотала головой и бормотала: «Нет, нет, только не это…» Воспоминания вернулись, и стало ясно — она сама отдала дочь в лапы демона. Но это не ее вина, вовсе нет! Его! — Это ты виноват, если бы ты не приехал, с ней всё было бы хорошо! Верни, верни мою дочь, верни! И снова удар, а в его сердце что-то надорвалось. Какого черта? Почему он стоит здесь, не в силах пошевелиться, и по привычке предается самобичеванию?! Катрин в опасности! А значит, есть лишь одна вещь, которую он должен сделать, и плевать на последствия. — Я верну ее, — резко, уверенно, без капли сомнений. — Любой ценой. Секунда, растерянный взгляд заплаканных глаз, и тонкие руки безвольными плетьми повисли вдоль тела, рухнув вниз, словно не способны были уже подняться. Она впервые видела этого тихого, скромного, мягкого аристократа таким. Владислав Батори — да-да, именно Батори, настоящий, не фальшивка! — наконец-то показал, к какому роду принадлежит. В черных глазах разгоралось пламя, а лицо, ставшее вдруг непроницаемым, словно посмертная маска, казалось лицом демона, вышедшего на охоту. И тихий женский голос, надорванный едва различимой надеждой, вдруг прошелестел: — Верни мою девочку… Он не ответил. Резко развернулся на каблуках и исчез в темноте подъезда, позабыв закрыть за собой дверь, оставив никому ненужный чемодан в прихожей, заставив воздух наэлектризоваться от энергии, срывавшейся с пальцев и растворявшейся в небытии. Граф Батори уже звонил Ищейке, точно зная, что накажет ту за плохую службу, а в голове проносились сотни вариантов развития событий, планов, мыслей, но надо всем этим довлела одна, главная. «Если придется драться, в таком состоянии я плохой соперник высокородным бойцам, не испытывающим голода. Я должен есть. Много. Каждый день. И я буду есть. Только дождись…» Ищейка, барон Стрельников, особая «клиника», что поставляет жертв вампирам, испытывающим проблемы с самостоятельной охотой, — пунктов назначения было много, а времени мало, но Владислав точно знал, что успеет. Потому что его Катрин не умеет сдаваться… Он — ее проклятие. Она — его спасение. Но кому какое дело до подобных мелочей? Пора наконец начинать бороться!

***

Я смотрела на женщину лет тридцати пустым взглядом. Тонкий нос, губы без кровинки, запавшие, как у всех здесь, глаза, обведенные ободом ежедневных кошмаров, хрупкая фигура, тусклые волосы, алый шрам на шее от недавнего наказания. Вчера днем Воронов пришел за кулисы и объявил, что завтра я непременно должна сменить амплуа, и даже велел режиссеру, тому самому, что не мог больше пользоваться правой рукой, а потому диктовал тексты слуге, написать для меня особый сценарий. Очень особый. Обычно актеров на сцене били или резали, и почти никогда эти развлечения не выходили за рамки, установленные нашим проклятием, ведь ему необходимы были работоспособные марионетки, а серьезные травмы за несколько дней не залечишь, но в этот раз… Что случилось? Почему он изменил себе? Чтобы сломить меня окончательно? Вряд ли, ведь он невероятно прагматичен, а значит, никогда не пойдет на безрассудный поступок. Хотя разве не безрассудно пытаться отомстить будущему главе клана, намного превосходящего его собственный по силам и влиянию?.. Да не важно. Ничего уже не важно. Ведь сегодня я меняю роль и становлюсь садисткой со стажем, яркой особой, что похищает и мучает других женщин, а затем убивает. Я — серийный убийца. Странно… прежде я ни за что не отошла бы от шока, но сейчас смотрю на свою будущую жертву, что трясется от ужаса, и понимаю: мне спокойно. Мне тихо и спокойно. Я просто продолжаю падать в темноту и, наверное, немного радуюсь тому, что лишь там, высоко-высоко, куда не добраться, вижу эти прокля́тые бежевые обои на безоблачном небе. Они отступили, как и все эмоции, все чувства, а я… я — ничто. Меня просто нет. Зато скоро появится опытный серийный убийца, чтобы умереть через двадцать минут ада. Не моего, вовсе нет. Этой женщины. Пересохшие губы, полные паники карие глаза, дрожащие тонкие пальцы — она наверняка бы стала хорошей пианисткой, жаль, это невозможно… Я не смотрела в зал, мне был неинтересен фильм, что крутил единственный канал этого заведения, я знала: виноград раскусывают с такой ненавистью, будто он виноват во всех смертных грехах, а свечи коптят, дрожа, и делают бледные лица подобиями восковых фигур. Глупый музей мадам Тюссо никогда не встает во время представления, не отвечает на звонки, отмахиваясь от возмущенных соседей, не бежит после шоу в гардероб, чтобы первым схватить пальто… культурные, вычурные, высокопарные, мертвые. Зачем в который раз на них смотреть? Мертвецы никогда не меняются. Занавес отъехал в сторону, я закрыла глаза и досчитала до пяти. «Убивать — это ведь так весело!» Ухмылка на губах, презрение во взгляде, нож в руке. Слова, смех, мольбы жертвы, жжение в груди. Что это, почему?.. Почему так больно? Я ведь мертвец, у меня не может быть чувств! Пощечина. Голова женщины, прикованной к Андреевскому кресту, мотнулась в сторону, послышался тихий смех. Чей это голос? Мой? Но… кто я? И почему, почему, почему мне так больно?! Почему ладонь так жжет? И что будет, когда я продолжу играть?.. Удар, насмешка, разговор. Жертва заставляет убийцу вспомнить страшное прошлое, и та шипит, с ненавистью изрыгая проклятие: «Ты не умрешь так легко, как остальные, о, нет! Я не буду просто тебя резать!» Град ударов, нож входит в бедро по самую рукоять — маленький, совсем маленький, но такой острый… Режь, режь, режь, режь! Давай же! Поворот руки, бешеный вой, алое море. Тони, тони, тони… «Ты знаешь, каково это — резать, правда? А та мразь знает всё про тебя, поэтому ты снова тонешь!» Ненавижу, ненавижу, ненавижу! И смеюсь. Или смеюсь не я? Кто это? И почему ей так весело? А-а, точно. Серийный убийца, садист, психопат. Это же я! И мне не может быть больно! Темнота. Так смешно, право слово. Кто додумался создать этих жалких людишек такими хрупкими? Эй, ну-ка, посмотри на меня… Ах, ты, тварь! Плюнула мне в лицо! Стерва! Удар, мощный, судорожный хрип — вот, так-то лучше. Хватит игр. Хватит щадить эту мразь! Ничтожество, такое ничтожество, как она смеет не бояться меня?! Шаг в темноту за шторами, отсчитать ровно четыре минуты и тридцать секунд — зачем? Ах, да, эта стерва должна что-то сказать, только не помню, кому. А теперь вот он, момент истины! Берем-ка в клещи кусочек металла, такой манящий, такой яркий, такой багряный… — Сейчас запахнет жареным! Смеюсь, она паникует. Эй-эй, ты же, вроде, говорила, что не боишься меня! Ну-ка, смотри, какой подарочек я тебе приготовила… — Ну что, стервочка, повеселимся? Ты ведь говорила, что всё выдержишь, а-а? Вой. Душный, жаркий, хриплый, раскаленный. Переходящий в визг — словно свинью режут на скотобойне. — Ну, мразь, каково? Каково, моя милая? Каково? Убираю железо от живота и плюю прямо на клеймо. Чей это вензель? Почему не мой? Или мой? Но как меня зовут? Неважно… Важно лишь выдохнуть прямо на алое клеймо, такое прекрасное, такое уродливое, такое правильно искаженное… Багряное, как кровь. Кро… Кровь? Нет. Нет-нет-нет, черт побери, нет! Почему так больно?! Не дыши, не дыши, не дыши! Здесь нет крови, нет боли, здесь темно и хорошо, ведь и тебя нет, больше нет! Давай, ты должна что-то говорить… Но что? Эй, что?.. — Подумай над своей ошибкой. Перечить судьбе или покориться — вот в чем вопрос. Я, знаешь ли, могу быть милосердна, если меня слушаются, так что подумай. А завтра продолжим, куколка. Кажется, в тебе еще остались силы… это будет весело. Ломать тех, кто сражается со скалами, веселее всего. Пристальный взгляд на свечи — зачем смотреть на тех, кого они освещают? И зачем вообще необходимо смотреть в зал, зачем мне велели это сделать?.. Нет. Нет-нет-нет. Не может быть! Шаг назад, непроизвольный. Водоворот красок. Боль. Нет-нет-нет, не может быть!!! «Ты ведь не хочешь меня спа?..» Вино в бокале, тонкие пальцы на темном шёлке скатерти, ледяной взгляд черных глаз. Безразличное выражение лица, плотно сжатые губы, идеальная осанка — отстраненность. Что он здесь делает?! Он не мог, не мог, не мог… Владислав. Почему ты здесь, в этом аду? Почему смотришь на меня так равнодушно, как на игрушку, почему сидишь за одним столом с бароном Стрельниковым? Почему?.. Почему ты стал одним из демонов, что смотрят спектакль боли? Нет. Ты не мог. Это какая-то шутка, какой-то глупый розыгрыш! Такого просто не может быть! Я не верю, ты не такой, ты не!.. Тихий хрип за моей спиной. Она очнулась. Очну… Чёрт! Твою мать, давай, быстрее! Играй эту гребаную роль! Иначе плохо будет не тебе, совсем не тебе, ведь эта бедная девушка и так настрадалась, давай же! Последние слова, усмешка, погрозить пальцем жертве, уйти. Выдохнуть. Я ведь не сорвала спектакль?.. Режиссер говорит, что всё прекрасно, а в ушах звенит, и сердце бьется где-то под горлом, перекрывая кислород, а глаза режет от слез, которые нельзя проливать. Почему?.. Ненавижу тебя, Воронов. Зачем ты его притащил?! Это ведь ты, да? Ты заставил его прийти! Хочешь поиздеваться над ним, показав меня такой, да? Хочешь сказать ему: «Смотри, я сломал твою девку!» Но ты меня не сломил, слышишь, мразь? Что бы мне ни пришлось делать, я не буду сломлена!!! А Владислав Батори поймет, что мне не было весело? «А тебе не было?» Молчание. Чьи-то шаги, суета, бессмысленная возня. Почему нельзя просто лечь и?.. «Ты же не собираешься сдаваться, правда? Иначе это будет невероятным разочарованием. Соберись, тряпка!» Холодно. Почему так холодно? И сыро. А, это слезы… Ну и ладно. Надо их просто стереть, ведь я не имею права плакать, я — та, кто смеялся, калеча невинного человека. Впрочем, это была не я, а меня тогда не было вовсе, но это же была я, ведь у меня теперь сотни жизней, каждый вечер новые, и я-настоящая, наверное, такой же эпизодический персонаж. «Но не для него». — Тогда почему он был так безразличен? «Вспомни пожар, он всегда ведет себя так с вампирами». — Даже в такой ситуации? Ему бы следовало поступать на актерский… «Тебе правда нужен ответ? Ты ведь и сама его знаешь. Так почему пытаешься обвинить этого несчастного мальчика? Потому что от правды слишком больно? Неужели ты начала ее бояться? С каких это пор?» К черту всё. Просто не думай. Я закрыла глаза и глубоко вдохнула. Запах жженой плоти, мерзкий, гадкий, горький осел на губах. Женщина стонала, умоляя поскорее дать лекарства, и кто-то звенел склянками, бормоча, что скоро всё закончится. Не закончится. У меня ведь тоже есть ожог, старый, древний, от кипятка, что пролился на ногу, когда мои руки швырнули в отца чайник, и знаете, шрам будет болеть еще долго, даже если вы зальете его про́клятым зельем. На моих руках теперь не только кровь виновных, но и плоть невиновных — так кто же я? Впрочем, какая разница. Я — это лишь набор ролей да искалеченная кукла, которой место на свалке. И хорошо. Потому что со свалки игрушки не подбирают, им дают упокоиться с миром… «А Владислав Батори тебя подобрал». Я вскинула голову и невольно поежилась. Да что же это? Что? Что он здесь делает, ведь не мог же он?.. Нет. Я буду верить в тебя, слышишь? Вечность и даже больше. — Я в тебя верю, слышишь?.. — Говоришь сама с собой? — насмешливый елейный голос, источающий яд, заставил резко обернуться, а чувства, казалось, упокоившиеся с миром, затопить вселенную кармином. Ненавижу. Как же я тебя ненавижу, сволочь… — Полагаю, если ты сойдешь с ума, это будет даже веселее, чем если просто сдашься. Так что постарайся, не разочаруй меня! Молчи, молчи, Катя, только молчи! Ты должна заткнуться, слышишь?! Столько времени получалось, потому что тебя не было, так давай же, исчезни снова, утони! Падай! — Сегодня я неплохо повеселился, наблюдая за Батори. Он как-то заставил Стрельникова провести его сюда, только вот не знал, что я не против данного визита. Интересно, как он уговорил нашего своенравного барона, играющего лишь в свои собственные игры? Что пообещал? Я думал, этот щенок придет сразу ко мне, а он решил сначала провести разведку… Впрочем, неважно, всё равно гости не имеют права приглашать посторонних, не проинформировав меня, а Стрельников и вовсе не бывал прежде на моих представлениях, он лишь мой старый знакомый, отчего-то чурающийся подобных развлечений, так что просить его было несколько странно… Однако главное — результат. Глупышка Батори, летит прямо в сети! Хочешь, я расскажу, какой капкан поставил? Так ты сумеешь насладиться пьесой в полной мере! Иди за мной, нам надо на второй этаж, в мой кабинет. Сегодня, так уж и быть, разрешу нечистым ногам подняться наверх, потом там всё тщательно вымоют. Он развернулся и быстро зашагал прочь из комнаты, а я изо всех сил старалась не отстать. Только бы Влад не наделал глупостей… Не может же быть, что он пришел спасти меня?! Хотя нет, это как раз в его стиле, он же рыцарь! Неужели не видит, что из этой ловушки выхода нет, потому что меня никогда не отпустят? Неужели не понимает, что ему будет лишь больнее, попытайся он меня спасти?! Лучше бы просто забыл… Хах. «Забыл». Если бы он был способен тебя забыть, не стал бы так важен, правда? Ты ведь с самого начала знала, зачем он сюда пришел. Чтобы получить очередное ранение, на этот раз из-за тебя, маленькая слабая дрянь. Ступенька, ступенька… «Форточка, лесенка! Форточка, лесенка! Лифт не работает — ножками, ножками!» А здесь есть окна! Смотрите-ка, на втором этаже есть гребаные окна! А я-то думала, этот дом — катафалк! Шучу, конечно, не раз видела их снаружи, но всё равно смешно: кто додумался сделать в склепе окна? И даже повесить занавесочки, такие серебристые, веселенькие, блестящие, будто губы шлюхи перед денежным вечером. Но никаких решеток. Хотя да, зачем они здесь? Это люди изобретают средства удержания соплеменников из металла, кожи, пластика, нитей, а вам нужно лишь использовать дарованные природой силы, вы ведь куда сильнее — и куда беспечнее. Смотрите, а то люди изобретут оружие, способное вас уничтожить! А может, вы и сами уничтожите друг друга к тому времени, ведь грызетесь между собой не меньше так ненавидимых вами смертных. Он распахнул одну из дверей в шеренге слева, и не менее стройная шеренга окон справа исчезла где-то у меня за спиной. Деревянная мебель в викторианском стиле, совсем не старинная, но активно ею притворяющаяся, мягкий полумрак, рассеиваемый светом канделябров, похожих на свечи, бордовый ковер на полу, мрачные картины на темно-серых стенах — эй, да кто-то помешан на старине! Комплексы? Неужто так страдаешь из-за потери родового гнезда, а, «великий господин»? Он подошел к комоду, на котором стоял большой деревянный ларец, резной, темный, красивый, но странно отталкивающий. Узоры были грубые и какие-то угловатые, неправильные, а тонкие пальцы скользили по ним, будто лапки паука-альбиноса. Так мерзко… К горлу подкатил рвотный позыв, но я глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Спокойно, Катя, тихо, сейчас не время. Ты должна узнать максимум информации, чтобы помочь Владиславу, слышишь? Выжми из этого типа всё, что сможешь! Делай что угодно, но он должен рассказать всё без утайки! — Ты здесь уже две с половиной недели, — паучьи лапки почти нежно скользили по зловещим узорам, — как тебе наш театр? Театр? Скорее, пыточная! Но надо молчать… — Здесь талантливый коллектив. Усмешка и презрительный взгляд, привычный и до боли омерзительный, практически родной — каждый вечер на меня смотрели именно так… — Безусловно, ведь я лично отбирал всех до единого. Только ты в эту труппу не вписывалась, но, как оказалось, я зря переживал за качество спектаклей, уже со второго вечера ты стала нормально играть, некоторые гости даже хотели выкупить тебя в свои личные театры, значит, им понравилась твоя игра. Ты даже сегодня не сорвалась, лишь побледнела и отступила, когда наконец увидела его! А вот он держался лучше, даже когда увидел, что ты творишь. Занятно, правда? Аристократы любят создавать собственные театры, хотя сами являются не более, чем актерами, прячущими себя за сотней масок. Ничего настоящего, одни фальшивки — вот кем мы стали, всё больше стараясь походить на людей, когда те не оставили нам личного пространства. Какая глупость! Люди должны бояться ночи, а не превращать ее в нашу клетку! Но тебе этого не понять, ты ведь лишь маленькая глупая девочка, имевшая неосторожность окунуться в ночь, не зная, кто в ней скрывается. Знала бы, чем всё обернется, на километр не подошла бы к своему так называемому «гостю», которому ничего не стоило превратить вашу семью в безвольных рабов. «Не подошла бы», да?.. Не знаю. Странно, но я даже не знаю, ввязалась бы во всё это ради тех нескольких месяцев радости или нет. Впрочем… если бы мне дали второй шанс, шанс начать всё с начала, но закончить так же, я бы воспользовалась им, но не упустила это время — я бы призналась Владу. И будь что будет, потому что это единственное, чего я хочу — хоть раз обнять его и почувствовать себя по-настоящему живой… ведь только рядом с ним я улыбаюсь абсолютно искренне. Я живу. И, наверное, ради этого стоит исчезнуть… Только вот поздно. — Не знаю, как бы я поступила, узнав о том, что окажусь актрисой подпольного театра, единственная цель которого — показывать мучения жалких, никчемных людей. Почему же сегодня та, кого я жгла, — горло перехватило, но я не подала виду, — была столь сильной? Наши спектакли не показывают сильных людей, а вот слабых, сломанных, сломленных — пожалуйста. Вы передавали послание Владиславу? — И оно наверняка было получено, — кривая усмешка и снисходительный взгляд, словно он только что вляпался в навоз единственной и такой нужной лошади. — Знаешь ли, мы любим аллегории, мы ведь без труда можем их расшифровать, а здесь и расшифровывать было нечего, всё показано предельно ясно. И знаешь, Батори заглотил приманку. Потребовал аудиенции. Ха! Он, конечно, имеет на это право, но мои слуги так же имеют право сказать, что меня нет. Пусть помучается, прежде чем я позволю ему начать умолять. Будет занятно посмотреть, как член одного из Верховных Кланов унижается, прося разоренную семью о снисхождении! Его глаза налились злобой, ноздри раздувались, пальцы сжались в кулаки, неприкрытая ненависть зависла в воздухе ржавым ароматом искромсанного трупа. Почему Влад должен платить за поступки предков? Ну почему?! Почему он должен превратиться в мертвеца, потеряв последние капли жизни?! — Вам так важно, чтобы член главной семьи унизился? — Пф-ф, какое странное предположение. — Да нет, не странное, просто мне надо, чтобы ты считал меня идиоткой. — Впрочем, ты ведь не знаешь о нашей иерархии, откуда же тебе знать? Он тебе ничего не рассказывал. Доверять людям сложно, знаешь ли. Да черта с два! Владислав боялся за меня, вот и всё. Но сделаю-ка вид, что эти слова меня задели… — Что ж, раз зашла об этом речь, пожалуй, расскажу, чтобы не возникло недопониманий, а то ведь у тебя важная роль в этом спектакле. — Он взял ларец, поставил его на стол и с грацией танцовщика опустился в громоздкое кресло, больше напоминавшее трон. Чертов позер. — Давным-давно, в незапамятные времена, появился Великий Прародитель. Никто не знает, когда и как это произошло, поговаривают, он демон, что был изгнан из преисподней, но это и не важно, главное, он создал довольно много последователей, не способных сравниться с ним по силе, но всё же крайне могущественных. Люди тогда лишь начинали строить свои цивилизации, и затеряться среди них было не проблемой, ведь почему-то наш Прародитель приказал не раскрывать свое существование, возможно, проблема как раз в демонах и их нежелании открывать свое существование смертным, а ослушаться его — всё равно что подписать себе смертный приговор, ведь все верные вампиры следят за соблюдением его приказов, и, ослушавшись, ты настроишь против себя абсолютно всех, а главное, семь Верховных Кланов. Эти кланы получили особые силы от Прародителя за свои заслуги перед ним, причем очень давно, и их же назначили ответственными за других вампиров, они решают все наши разногласия, регулируют отношения — что-то вроде правительства и полиции одновременно, только вот они не угнетают остальных ради собственной выгоды, поэтому многие их уважают, да и есть за что, по здравом размышлении. А еще их боятся, очень боятся, настолько, что многие сочетают уважение с яркой злобой, ведь бояться неприятно… Мечтать унизить кого-то из них — невозможная ерунда, да и какой в этом смысл? Ненавидеть кого-то просто за то, что он стоит выше тебя в иерархии, глупо, да и пойти против одного из Верховных Кланов — практически то же, что сунуть голову в петлю, ради подобной мелочи никто не станет рисковать. Вот только порой члены этих семей настолько забываются, что не пойти против них невозможно. Дед твоего драгоценного Владислава много кому насолил, защищая людишек, а мою семью и вовсе уничтожил. Он попытался отобрать рабыню моего деда, потому как «любил» ее, а это, знаешь ли, смертельное оскорбление, ведь если вампир привязал к себе душу раба, отбирать его попросту нельзя, это закон чести. Мой дед заставил ее стать рабыней, угрожая смертью ее родителям, поскольку она была нужна ему для поддержания пошатнувшегося финансового положения — дворянка из богатейшего рода, единственная наследница огромного состояния, что в тот же день стало принадлежать моему деду, однако всего лишь человек, и сделать ее рабыней было самым верным решением. Но, оказалось, ее «любил» Батори. Вот только не предупредил о существовании нашей расы, ведь так боялся ее реакции! А сделай он это, и она наверняка попросила бы его о помощи, и всего этого не произошло бы… Но нет, он струсил, как и твой дорогой Владислав! А еще скрывал ото всех собственные чувства к ней, потому, казалось, преград для пленения рабыни не было. Но они были. Вот только как можно было догадаться о чувствах кого-то, кто их скрывает?! Чертовы Батори, привыкли получать всё, что захотят… Он требовал отпустить ее, угрожал, но это было попросту оскорблением, смертельным оскорблением! Мой дед сорвался и вызвал Григора Батори на поединок, что было главной его ошибкой — надо было действовать тонко, а не кидаться в бой. Они поставили на кон свои состояния, и мой дед прибег к небольшой хитрости — выпил кровь рабов с большим энергетическим потенциалом, над которыми провел запретные темные ритуалы, чтобы уровнять шансы. Вот только ему не повезло, противник всё равно оказался сильнее, и деда лишили состояния, а Батори заполучил свою «любимую», превратив в собственную рабыню, ведь если душа один раз была подчинена ночи, ее уже не выпустить на свет. — Что?.. — Единственный способ «спасти» такого раба — сделать его рабом более «доброго» вампира. — Он хищно осклабился, а я не могла пошевелиться. Как же так?.. — Конечно, можно убить хозяина, тогда душа освободится, но также есть шанс, что раб тоже умрет, пусть и не слишком большой, только вот Григор был готов рискнуть. Однако всё разрешилось без убийств: мой дед обнищал, а твоя прапрапрабабушка стала рабыней Батори. — Что?! — Возможно, даже ты чувствуешь еще влияние его крови на себе, ведь вам, потомкам рабов, кровь приказывает доверять наследнику хозяина, принимать от него абсолютно всё, даже если вы его совсем не знаете. Печальное зрелище, вы еще слабее обычных людей… Нет. Нет-нет-нет! Я не поэтому доверяю Владу, я не!.. «Ты поверила ему в первый же день учебы, хотя он тебя раздражал. Что-то настойчиво шептало: „Ты можешь верить ему!” Что же? Ты ведь слышала этот шепот, но думала, это интуиция. А может, проклятие раба?» — промелькнуло на задворках сознания. — Я не раб Владислава! — Нет. Ты мой раб, — усмешка. Так вот чего он хочет? Заставить Влада сделать что-то, что позволит ему меня «выкупить», но при этом уничтожит его самого? Спокойно, Катя, спокойно, ты веришь Владиславу не из-за какого-то там родового проклятия, тем более, мама тоже «проклята», а она его ненавидит, значит, со временем сила «проклятия» всё же слабеет, и только нам решать, прислушаться к тому голосу, что советует верить вампиру, или нет. Только нам. Это было мое решение, слышишь, мразь?! Мое! Нет, тихо, спокойно, соберись, ты еще не всё вызнала. Давай-ка, продолжай играть роль идиотки. — Хотите, чтобы Батори унижался перед вами, умоляя отдать меня ему, потому что ненавидите его клан? — Ха-ха, это звучит заманчиво, но довольно бессмысленно. Честь для Верховных Кланов на первом месте, так что даже ради любимой унижаться он не станет, ведь подобное попрало бы их положение над нами, то есть дар Прародителя — то, что для них священно. Скорее, поняв, что миром вопрос не разрешить, он просто убьет меня. Впрочем, еще вероятнее, что он просто откажется от тебя, ведь убивать вампира ради человека — позор, но его дед готов был совершить такую глупость, значит, возможно, и он меня убил бы. «Он? Убьет, чтобы заполучить желаемое? Этого не… — я застыла. — Может. Он может это сделать. Но только если загнать его в угол, а эта лисица не станет рисковать. Так что же она задумала?» — Значит, хотите вернуть деньги? Он скривился, стало ясно: от меня не ждут совершенно никакого подвоха. Не зря я две недели играла слабаков и глупцов, научилась легко вживаться в этот образ! — Я могу заработать состояние и сам. Меня не волнуют объедки со стола Батори. Мне нужна… репутация их семьи. Они растоптали мой клан, логично будет, если я испорчу их репутацию — то, чем они так сильно дорожат. Конечно, они быстро всё утрясут, ведь деньги и власть решают всё, но скандал в СМИ нескоро забудется людьми, ведь они знают: богачи могут купить кого угодно, даже судей. Так что, выкупив внука, Григор Батори заставит людей сомневаться в его семье, что сильно разозлит вампиров, поскольку репутация Верховных Кланов должна быть безупречной. А подобное недовольство выльется в проблемы для семьи Батори, поскольку сотрудничать с ними станут куда менее охотно, а вот палки в колеса вставлять начнут куда активнее. Но Григор один раз уже подмочил репутацию, попытавшись отобрать раба силой, а Владислав на него очень похож, значит, колебаться не станет, ведь убивать вампира ради человека еще более неприглядно по нашим меркам. Он выберет из двух зол меньше… а если просто уедет, я найду другой способ отомстить. — И не боитесь мести их клана? — Я ничего не боюсь, девочка. — Карие глаза блеснули бешеным огнем, и я поняла одну очень важную вещь: существо передо мной безумно. Нет, он не шизофреник, не воспринимающий реальность, но он зациклился, причем так, что его собственная жизнь стала не важна. И такие люди — самые страшные… — А с чего вы взяли, что Влад попадет на суд? Хотите, чтобы он признался в каком-нибудь преступлении? Так ведь доказательств всё равно не будет. — Будут, — довольное выражение лица, словно только этого он и ждал. — Вот они. Крышка ларца откинулась, и в тусклом свете фальшивых свечей заблестели кольца, кулоны, серьги… Слишком ухоженные пальцы пробежались по ним, как по драгоценным сокровищам, вытащили крупную брошь с изумрудом и поднесли к глазам. — Неплохая коллекция, неправда ли? Семь экземпляров. Семь жизней, оборвавшихся ради высшей цели. Семь женщин умерли от обескровливания, но я не кусал их. Знаешь ли, можно выкачать из человека кровь иначе, специальными машинами, и мои слуги сделали именно это, а аппаратура спрятана на одном из складов, который снял кое-кто, довольно сильно похожий на нашего графа. Другие семьи отвлекали Батори, по мелочи его изводя, исполняя придуманные мной сценарии, что, несомненно, доставляло им массу наслаждения, ведь он пока не глава клана, а значит, за подобное не станут мстить, а вот для них позлить наследника Верховного Клана — огромная радость, ведь это единственная возможность хоть ненадолго притупить собственный страх, доказать себе, что они могут с ним справиться. И, конечно же, это возможность слегка отомстить за решения клана Батори, особенно Григора. Я подбил их на это, манипулировал, вот только они не знали, что всё это лишь ширма. Настоящий план — вот он, в этих изумрудах, бриллиантах, сапфирах. Это вещи девушек, очень похожих на тебя, девушек, которых убил Владислав Батори, безумный маньяк, помешавшийся на тебе. И вот моя цена, девочка. Я отпущу тебя, если он признается в убийствах, а ты будешь свидетельствовать против него. Текст показаний выдам чуть позже, когда обо всем договоримся. Я, конечно, сомневался, что ты сможешь нормально отыграть роль, но теперь, думаю, проблем не возникнет. Ты вобьешь в его сердце самый длинный и болезненный гвоздь: предашь ради собственного спасения. Что?.. Оболгать Влада ради удовольствия этой твари?! Да никогда! Он не… Хотя… Погодите. Влад наверняка согласится, он ведь слишком добрый, а я смогу выйти отсюда, поклявшись выполнить условия. Этот тип в любом случае запросто может приказать мне свидетельствовать на суде против Владислава, но если я сумею связаться с Григором, может, тот что-то придумает? И этот ларец… Зачем он? И правда ли убивали слуги? Не верится, что этот тип пропустил бы подобный спектакль! Только не он, не столь помешанное существо! — И вы даже не видели, как умирали те девушки? А если бы что-то пошло не так, и слуги «наследили»? Он рассмеялся, отсветы ламп на зеленом камне казались солнечными зайчиками на поверхности трясины. Затянет или нет? И если да, то кого?.. — Я бы не позволил им ошибиться. Да и такой спектакль… Как можно было пропустить главы романа, подводящие нас к кульминации? С каждой смертью я всё ближе подходил к своей цели, и это было прекрасное действо! — Наблюдали за убийствами? — фыркнула я презрительно. Надо было узнать самое главное: — Что, за каждой? Настолько нравится смотреть на чужую смерть? — О, смерть человека — это всего лишь смерть мухи на оконном стекле, не более, меня она не впечатляет, — пренебрежительно. — Однако моя месть… Но тебе не понять. Каждая из них была важна для моего плана, каждая стала главой, пролистывать которую было бы кощунством! Вот только что может знать о мести жалкая трусливая девчонка, не способная даже отомстить тем, кто на нее напал? Стоп, что? Он не прочел эти воспоминания?! Впрочем, он же говорил, что считал важные для своей мести мысли, а на остальное наверняка просто не хватило времени! Получается… Получается, он знает обо мне далеко не так много, как думает, и точно поверит в мою «глупость и бесполезность»! Уверена, я сумею этим воспользоваться. А он был на месте преступления, значит, у него нет алиби, и Григор Батори сумеет найти свидетелей, сумеет направить полицию по верному следу! — Да, мне не понять желания мстить, подставляя под удар невинных людей. — Просто ты всего лишь человек, и поэтому ценишь своих соплеменников. Наверняка свиньи тоже сожалеют, когда их сокамерников ведут на скотобойню, как думаешь? Я поморщилась. — Мы никогда не придем к общему знаменателю. Но неужели вам настолько важны воспоминания о тех убийствах, что вы даже вещи своих жертв храните?! Он брезгливо рассмеялся. — Конечно же, нет. Не записывай меня в маньяки! Это перестраховка. На случай, если следствию будет мало признания и места преступления без отпечатков, Батори ведь никогда бы не оставил отпечатки, он не дурак, а сказка должна быть правдоподобной. Он выдаст местонахождение ларца, если нужны будут дополнительные улики, вот и всё. — А не боитесь свои отпечатки на уликах оставлять? Он рассмеялся вновь и посмотрел на меня как на полнейшее ничтожество. — На этот случай есть такая волшебная вещь, как тряпка. А пока отпечатки значения не имеют, ты ведь не сможешь забрать ни одну из этих вещиц. Ты всего лишь глупая, слабая девчонка, ни на что не способная, не умеющая даже вскрывать замки. Ты не сможешь даже попасть в кабинет, не то, что вынести отсюда хоть что-то, да и пропажу я замечу сразу, каждый день любуюсь этими камешками, знаешь ли. Я собрал информацию о тебе у твоих знакомых, так что знаю твой характер. Ты ни на что не способна, разве что иногда, из-за психоза, начинаешь размахивать кулаками, но это такая глупость. А Григор… подошли он наемника, его сразу учуют. У моих охранников хороший нюх, знаешь ли. — А пока вам просто нравится любоваться трофеями с жертв? — О нет, люди для меня значения не имеют, — и полный раздражения взгляд. — Не сравнивай меня с маньяками, я же говорил. Ненавижу повторяться! Поясняю для слабоумных: мне нравится любоваться орудием, чья судьба — ранить Батори. Не представляешь, какое это удовольствие — перебирать эти вещицы, зная, что каждая из них — нож в его сердце! Ясно. Что же мне делать? Согласиться на его условия или?.. — Что ж, теперь ты знаешь мой план. Тюрьма оставит пятно на репутации Батори, а твое предательство, добровольное, не навязанное рабским контрактом, ранит Владислава — чем не идеальный исход? И тот факт, что ты знала абсолютно всё, все детали, каждую мелочь, станет дополнительным гвоздем в его гроб, очень болезненным гвоздем, ведь он так в тебя верит! — А если вас потом уничтожат? Как же ваш клан? — Плевать, это мелочи. От клана и так ничего не осталось: отец не выдержал безденежья и убил себя, мать ушла и стала частью другой семьи, дед в итоге умер раньше срока, мы ведь живем около трехсот лет, но это зависит от крепости организма, ему вот не повезло, после разорения здоровье пошатнулось. Я же с детства изобретал различные планы мести, чтобы порадовать деда — это смысл моей жизни, так какая разница, что будет, когда я со всем разберусь? — безразличный, спокойный голос, словно он говорил не о своей семье, а о незнакомцах, на которых ему было плевать. Какой контраст! О врагах он говорит куда более эмоционально… — А с чего вы взяли, что я буду свидетельствовать против Влада, если вы не прикажете? Хитрая ухмылка, подбородок на сцепленные в замок руки, расслабленная поза абсолютно уверенного в себе человека. — Просто если ты не выполнишь мою маленькую просьбу, я убью всех, кого ты любишь. Но Владиславу об этом знать не надо, это будет наш с тобой маленький секрет, хорошо? Пропасть. Темная, вязкая, гулкая. Прибой — шелест порывов ненависти на скалах отчаяния. Обрывки бумажного мира одноцветных оригами безысходности. Владислав Батори или мои родные, друзья, товарищи. Какой выбор ни сделаешь, станешь предателем. Тварью, тварью, тварью! Нет, нет, нет, я не хочу, не хочу! Но как можно?.. «А ты не доводи до суда. Главное выбраться, а потом мы придумаем, что делать. Соберись, тряпка!» Металлический привкус на губах. Соль. Это море?.. А, нет, всего лишь кровь. Черт с ней. Главное выбраться, а кусать губы можно будет потом, если не получится кого-то спасти. — Значит, договоримся: я даю показания против Влада на следствии и суде, а вы не трогаете моих друзей. Но вы ведь понимаете, что на шум обязательно приедет Григор, и я не смогу ему не помочь, рассказав правду — то, что вы сейчас сказали? — А это не имеет значения, он и так всё поймет. Мне главное, чтобы ты дала показания, а сделаешь ты это в первый же день, как только щенок Батори сдастся и к тебе придут полицейские. Тогда, даже если тебя убьют, показания будут учитываться на суде и попадут в прессу, так что ты не сумеешь ничего изменить. Показания… нам бы обвинить тебя, вот что сможет их перебить! Ларец… как бы мне украсть ларец? Черт… Может, Григор сумеет это сделать? Надо сказать ему, обязательно сказать об этом месте! Впрочем, показания я изменить не смогу, пока этого типа не изолируют, а Владу честь не позволит изменить свои, раз уж меня отпустят, но… Как же быть? Как же мне его спасти? — Хорошо. Я согласна. Тихий смех, надменный прищур. — Теперь понятно, когда я окончательно тебя сломаю… Что ж, отлично! Только не смей говорить Владиславу о нашем маленьком договоре, иначе получишь под дверь посылочку с чьей-нибудь головой. Его удивление от твоего предательства должно быть искренним, поняла? — Легкий кивок в ответ, судорожная дрожь пальцев, головная боль и блики перед глазами. — Что ж, я еще немного потерзаю его, не давая аудиенцию, раздумывая над его просьбами, а он наверняка будет ходить сюда каждый вечер, смотреть на твои выступления. Давай чередовать, а? То ты мучаешь, то тебя — ему понравится, вот увидишь! Еще дня четыре — оптимальный срок! Четыре дня. Четыре дня кошмара, после которых надо будет начинать действовать. Что ж… думай, Катя. Думай. Ты должна украсть этот чертов ларец! А пока прыгай в бездну. Тебе ведь еще играть… марионетка.