«Снежные розы»

Четыре дня — долгое время, медовая гниль, черная патока. Ползли так медленно, словно решили никогда не заканчиваться, а я тонула и не могла выбраться, задыхалась и не могла проснуться, но отчаянно, гулко ждала — ждала конца. Каждый чертов вечер он приходил в зал, садился за столик, утопал в мягком кожаном кресле и смотрел, смотрел, смотрел прямо на меня, а я старалась не оборачиваться к залу, но раз за разом срывалась. Просто не могла иначе. А он смотрел холодно, безразлично, равнодушно — на то, как меня режут и бьют. Презрительно, спокойно, бесстрастно — на то, как бью я… Четыре дня. Липкая патока, медовый елей. Не пересекаться взглядом, не искать поддержки, не надеяться ни на что — лишь тонуть. Падать в черную мглу, забывая, кто я, и ни о чем не мечтать, ведь иначе не отыграешь роль, не сумеешь смеяться, топча чью-то руку. А я должна была играть идеально… Не для себя, не для тварей, не для Владислава, не для актеров, просто должна была. Я всю жизнь кому-то что-то должна… А он смотрел так отстраненно, так безучастно, что бездна начинала дрожать от проникавших в нее эмоций, и падать становилось всё сложнее. Удар, кровь на губах, боль — и его равнодушный взгляд, словно я ничтожество на его пути… Кому из нас было сложнее? Скажи, Владислав, кого этот ад ломал сильнее? Минута за минутой, сладкая пытка, хотелось уйти со сцены и не покидать ее никогда, но время подходило к концу, чтобы на следующий вечер начать новый виток спирали, принося всё те же чувства в мой монохромный мир. Зачем? Зачем ты приходил вновь и вновь? Почему не оставался дома? Почему тебе обязательно надо было это видеть? Проклинать меня этим холодом, разжигать надежду неотрывным взглядом, просто быть рядом… Зачем? Но я ведь знала ответ… Двум идиотам, попавшим в сети опытного паука, остается лишь надеяться, что кто-то большой и сильный смахнет паутину, ведь сами они могут лишь дергаться, запутываясь в нитях всё крепче. Вот только дни были чуть более плодотворны. Я выяснила график патрулирования охраной второго этажа и даже сумела прокрасться наверх, но кабинет оказался заперт на ключ. Что ж, по крайней мере, информация сможет пригодиться Григору… если, конечно, он захочет слушать ту, из-за кого его внук попал в сети. Хотя он виноват не меньше, это ведь ему пытаются отомстить, и именно он отпустил Влада в Москву, не озаботившись тем, чтобы обезвредить главного врага. Он сам сглупил. Интересно, почему? Может, хотел проверить способности внука, закалить его испытаниями? Тогда он просчитался. Мы просто два идиота. И он должен будет заплатить за ставку на зеро. После четвертого выступления я лежала на кушетке, а один из слуг молча, как и всегда, втирал в неглубокие, но обильно кровоточившие, болезненные порезы на спине жгучую мазь. Стандартная процедура, ничего необычного, только вот внезапно в комнату зашли двое, и не успела я вскочить, как почувствовала боль в затылке. А дальше — темнота. Такая сладкая, такая манящая. Вот бы остаться в ней навечно… Вот бы… Нет. У меня еще есть силы бороться! Я не опущу руки, только не сейчас! Только вот ради чего я должна сражаться?.. Я забыла. Сознание возвращалось неохотно, словно сквозь вату прорвалось в голову какое-то гудение, тело отозвалось болью на дрожь, сотрясавшую его, а сквозь едва приоткрытые веки просачивались крошечные яркие точки — цветные огоньки. Я втянула странный аромат и почувствовала, как задрожали пальцы. Машинное масло, бензин, ароматизатор… Машина! Распахнула глаза, окинула взглядом салон и замерла. Он сидел рядом. Смотрел прямо перед собой всё тем же пустым взглядом, а выглядел так расслабленно и естественно, словно ничего плохого не происходит — прямо как в театре тарантула с безумными глазами. — Владислав? Куда мы едем? — дрожь в голосе скрыть не удалось, вот черт! Но он и бровью не повел, лишь процедил, не обвернувшись: — Сначала нам надо поговорить, потому остановимся в отеле, номер уже забронирован. После тебя отвезут домой. Помолчи. Сердце прокололо тонкой булавкой, я закусила губу и отвернулась. Хочет играть в молчанку — поиграем, мне не привыкать, только вот вопрос: а была ли булавка отравлена? Мерный шум мотора раздражал, а мгла, окутывая машину, билась о стекла раненой птицей, просачивалась в салон и заволакивала его чернильным пятном забвения. Меня мутило, запахи казались слишком резкими и чересчур гадкими, особенно аромат дорогого парфюма, который я обычно почти не ощущала, и который сейчас отчего-то показался невероятно мерзким. Холодный. Он был такой же холодный, как голос Владислава Батори. Но это всё понарошку, правда? Очередная маска, не более, а я уже насмотрелась на них вдосталь! Тогда почему же так больно? Потому что я могу наконец-то взять его за руку, но не имею на это права? Или потому, что он сейчас слишком похож на тех, кого я мечтаю заживо скормить пираньям? Почему ты даже не смотришь на меня, черт тебя дери?! Почему ты лишил меня последнего, что оставалось — этого прокля́того безразличного взгляда, за который я так цеплялась?! «А ты хочешь поорать прямо в салоне авто, которое ведет непонятный вампир? Ну давай, рискни!» Меня словно ледяной водой окатили. Черт. Проклятье! Чуть не сорвалась. А ведь когда эмоций не было, когда их уничтожило черное Ничто, было легче… Отвернуться к стеклу, уставиться в темноту и смотреть на то, как мимо проносятся яркие, но смазанные, нечеткие, будто видения в дымке, огни — так правильно, так спокойно, единственно верно. Ночь заполнила собой абсолютно всё, и мне отчего-то не хотелось выходить на свет. Думала, возненавижу темноту, раз в ней живут эти твари, но нет, напротив, нашла в ней убежище. Какая же я дура… Желтые пятна мелькающих фонарей, цветастые плакаты, зазывающие куда-то яркой подсветкой, минорная тишина. Приборная панель дорогого авто светилась красными, желтыми, зелеными огоньками, водитель уверенно мчался в никуда, словно знал дорогу наизусть, а в моей голове царил вакуум, лишенный хоть капли смысла. «Так проще, так легче — стираются ночи!» Но я не хотела, чтобы они стерлись. Ни единая секунда моей жизни не должна была исчезнуть, ведь это и есть я. Багрянец на коричневом дереве, судорожные хрипы средь бежевых стен, небо без единого облака, солнечный день — бескрайняя ночь, боль, разрывающая тело, чужие крики и мои стоны, бездна, застилающая глаза. Я потерялась, заблудилась и не знаю, выйду ли из леса. Только ты можешь провести меня по следам из крошек, но после того, что увидел в адском пекле… захочешь ли? Ты ведь всегда считал монстрами тех, кто причиняет боль невинным людям. И я теперь монстр. Скажи, ты меня ненавидишь? Впрочем, неважно, уже неважно, я просто устала, Влад. Устала и так хочу спать… долго-долго спать, не просыпаясь. Может быть, сто лет, а может, гораздо дольше… Я устала. Так что я просто скажу тебе то, что мечтала сказать, а в остальном — будь что будет. Монстры — это те, кто причиняет боль другим по собственной воле, и если ты этого так и не понял, значит, я уже не смогу объяснить. Да и не надо. Скажи, дальше мы пойдем порознь или вместе? Не знаю. Но я продолжу идти. По привычке. У меня ведь теперь ничего не осталось, кроме инерции прошлого. А редкие рекламные щиты за окном сменились шумными ночными улицами, и Москва отнюдь не ласково впустила в свое разрывающееся лоно еще одну, очередную машину, жаждущую ее внимания и тепла, только тепла давно уже не осталось, его заменили неоновые огни, что светят, но не греют, а внимания никогда и не было, ведь какая разница шлюхе, кто в очередной раз платит за ее услуги? Проспекты, магазины, улочки, скверы, включившийся GPS-навигатор, «районы, кварталы, жилые массивы»… Жаль, я не могла «уйти красиво», как герой той песни. А может, и не жаль, ведь куда мне идти? Водитель, явно румын, изредка сверялся с картой, быстро проникая всё глубже в тело раздувшегося, как сытая пиявка, города. Он просто возил господина каждый вечер на шоу, потому и выучил загородную дорогу до особняка назубок, а в Москве терялся, или с помощью навигатора пытался объехать пробки?.. Впрочем, какая разница? Главное, мы каким-то чудом ни разу не застряли, и вскоре автомобиль затормозил у черного хода какого-то большого здания. Правильно, человека в окровавленной серой робе лучше с главного хода не пускать… Я вышла из машины, бесшумно закрыла за собой дверь и поежилась, ночная прохлада напомнила, что свободная льняная одежда и матерчатые балетки на тонкой подошве не спасут от ветра. Интересно, какое сегодня число? Владислав вышел следом, и машина отправилась на ближайшую стоянку, а мне указали на дверь, и швейцар в изящной ливрее, вышедший после короткого телефонного звонка, повел нас пустынными монотонными коридорами к служебному лифту. Тесная кабинка давила, хотелось закричать и вырваться из этого душного, спертого пространства, полного липкого, безысходного воздуха, но я лишь сжимала кулаки и пела про себя строчки песен, которые раньше не сильно любила, но считала занятными из-за их сумбурной аллегоричности или, как говорила мама, почти полной бессмысленности, в которой я всё же находила смысл. А затем лифт отпустил нас, и мы ворвались в широкий дорогой коридор, устланный паласами, но и его время длилось недолго — номер раскрыл клыкастую пасть, стремясь заглотить добычу, и буквально через секунду включился тусклый свет бра, а дверь бесшумно захлопнулась за моей спиной. Попалась, как папаша Пиноккио в брюхо чудовища. И что дальше? — Для того, чтобы разорвать контракт с Вороновым, нужно… — Знаю, — перебивать не хорошо, но мне плевать. — Нужно стать рабыней другого вампира. — Да, и если ты пожелаешь, это может сделать мой дедушка, я сумею уговорить его, и он точно не причинит тебе вреда. — Булавка вонзилась глубже, губы задрожали. — Ты вряд ли захочешь принадлежать мне, ведь это я всему виной, потому я могу попросить его, лишь ему я могу доверить тебя. — Доверить? Меня не надо никому доверять. Если хочешь, чтобы я была его рабыней, так и скажи, если нет — просто делай, что должен. Холод, холод, холод, как же он меня достал! Почему я и сама стала таким же айсбергом без права на тепло?! — Всё зависит от тебя, решать тебе. Чего ты хочешь? — Чего я хочу?! Чтобы ты сказал, чего ты хочешь! — сорвалась, не сдержалась. Вот же черт… Дура! Он отвел взгляд, поджал губы, нахмурился. А я считала до десяти, равномерно, в такт дыханию, и старалась успокоиться, но помогало плохо, вот только на цифре «семь» мою пустоту разорвали в клочья. — Я не уверен, но, возможно, Воронов смотрит за этой сценой твоими глазами, ведь он владеет твоей душой, а значит, может читать тебя на любом расстоянии. — Что?.. — Я не стану отвечать на твой вопрос, просто приму любое твое решение, на этом всё. Мое решение? Значит, он?.. Ну почему я такая дура, почему, почему, почему?! Он опасался водителя и ту тварь, потому и молчал, потому не смотрел на меня — боялся сорваться! Какая же я дура! — Тогда просто забери меня у него. Сейчас, — тихо, спокойно, бесцветно, и Владислав поднял на меня взгляд, а я едва различимо кивнула. Пусть будет что будет, я уже решила, что если должна принадлежать кому-то, то лишь ему, ведь только ему могу на самом деле верить. Он не уничтожит меня, по крайней мере, специально. И эта вера настоящая, а не созданная старой связью, ведь сейчас я принадлежу Дмитрию Воронову, а значит, от прежних уз не осталось и следа. Впрочем, это было понятно и без доказательств, они мне попросту не нужны… Почему я не сомневаюсь в вампире, который смотрел на мои мучения как все? Почему начала настолько безоглядно в него верить? Потому что сломалась? Или это, напротив, попытка себя починить? Не знаю, да и какая разница. Я только знаю, что отчего-то в той пустоте приняла самое ужасное чувство, которое до сих пор проклинала. Любовь. И, наверное, это самое страшное, что могло со мной произойти. Владислав смотрел мне прямо в глаза, неотрывно, настойчиво, будто сомневался, и я кивнула еще раз, чуть заметнее. Выдох, резкий шаг вперед, и его руки легли мне на плечи, а лицо приблизилось, но в следующую секунду отстранилось, а едва слышный голос прошептал: — Единственный способ скрепить контракт — смешать два дыхания, это древняя магия крови, так что целовать тебя я не стану. Просто выдохну, не более. Но ты должна быть согласна на это смешение, иначе ничего не выйдет. Досада или радость, что промелькнуло в сердце? Не знаю. Какой-то адский коктейль из взболтанных чувств, искаженных, нелепых, бессмысленных. Только темнота никак не отпускала… — Давай. Я приоткрыла губы, внимательно вглядываясь в глаза Владислава, отрешенные, наглухо закрытые непреодолимой стеной, но не находя и тени эмоций. А в следующую секунду чужие губы приблизились к моим, и горячее дыхание скользнуло по коже, растворяясь в моих мыслях. Что-то холодное, невесомое, будто пылевой кролик, змейкой юркнуло в горло, а затем вновь вылетело оттуда. Голова закружилась, резко затошнило, ноги подкосились, сердце буквально выпрыгивало из груди, слезы хлынули из глаз, а тело ломило так, будто меня растягивали на чертовой дыбе. Вот только упасть мне не дали — сильные руки подхватили марионетку с обрезанными нитями и куда-то понесли. В темноту. Оставьте меня в ней навечно… Жесткий матрас, свет прикроватного светильника, мягкость подушки — мучительная боль, высасывающая все силы, путающая мысли, монотонная и неотвратимая, как лавина. Вот только я не кричала. Там, на сцене, было еще больнее… А затем всё стихло, не осталось ни следа, словно прибой схлынул, обнажив гальку на берегу. Шумный выдох. Темнота отступала, исчезая в небытии, а глаза самого главного мужчины моей жизни теплели — словно осколки ссыпались вниз, позволив заглянуть за монолитную стену одиночества. — Всё закончилось. Закончилось… Прости меня, — дрожащий голос, такой потерянный, обреченный, невероятно усталый, и отчего-то вдруг на сердце потеплело, а глаза защипало. Не монстр. Я для него не монстр. И он меня не оставит… Сама не знаю, почему, но я резко схватила его за руку и, притянув ее к губам, начала осыпать поцелуями. Так глупо, так нелепо… так важно. Тонкие дрожащие пальцы, сильные, бледные, холодные, такие родные — я держала их бережно, но так крепко, словно боялась потерять, а может, и впрямь боялась, а губы скользили по бархатистой коже, заставляя дрожь усиливаться, и слишком живой, настоящий голос выдохнул в самое ухо: — Катя, что ты?.. Но закончить вопрос я ему не дала — рывок, и руки вцепились в шею, а губы накрыли его, дико, безудержно, так невозможно. Сильно, отчаянно, единственно верно. Вечно. Он замер, словно потерялся в моей темноте, а затем в ней вдруг вспыхнули огни. Его губы дернулись, раскрылись, подались мне навстречу, а крепкие руки легли на спину и буквально вжали меня в чужое тело. Падение. Мы рухнули на подушки, позабыв обо всем на свете, и остались только эти чувства, эти мгновения, эти касания, безудержные, рваные, крепкие, невероятные — настоящие. Он целовал меня так, словно хотел заполнить всю жизнь этими секундами, растворялся во мне, как я растворялась в нем, и два дыхания превратились в одно, два сердцебиения легли в одну кардиограмму, два тела забыли, что скованны границами и забылись друг в друге. А слезы текли по моим вискам, теряясь в волосах, но почему-то я отчетливо видела его глаза, затягивающие, черные, бездонные, и в голове звенела лишь одна мысль: «Если потеряться в темноте, то только в этой». Но я моргнула. И он отпустил меня. Почему? Почему наваждения всегда рассеиваются, как призрачный оазис в бескрайних дюнах? — Катя, я… — Молчи. Просто молчи. Если скажешь хоть слово, я сорвусь. Просто слушай. Этот ведь нас больше не слышит, да? — Влад кивнул, и я хищно усмехнулась. — Наконец-то. Наконец-то, наконец-то, наконец-то… Я не могу. Не могу не сказать. Пока была там, думала, что если бы был хоть один шанс всё изменить, я должна была бы сказать тебе, иначе просто не могу. А дальше решай сам. Просто знай, я… Слова застряли в горле. Тьма задрожала вместе со светом, обнажая в кинескопе памяти очертания заставленного бутылками виски стола, полной дорогих окурков пепельницы, чьих-то потных рук… Я вздрогнула. А Влад бережно коснулся моей щеки и улыбнулся — так понимающе, тепло, так нежно, что в душе защемило. Знаю, я его недостойна, он для меня слишком светлый и чистый, слишком правильный и удивительный, но мне плевать. Даже если я испачкаю его, если оскверню, я эгоистка и не могу молчать. Наверное, потому, что вижу в его глазах ответ… А мои страхи — да черт с ними. Всё проходит, как песок сквозь пальцы, вот и та квартира уже принадлежит другим людям, а значит, я в нее никогда не вернусь. Так чего я боюсь? Простых слов, что так и не смогла сказать тому, кого возненавидела? К черту. На этот раз я не ошиблась, я буду в это верить — до самого конца! — Я тебя люблю. Выдох. Шумный, резкий, прогоняющий из легких весь воздух, заставляющий грудную клетку болеть, а голову — кружиться. Но я лишь потянула Влада за шею к себе и, неглубоко вдохнув, прошептала вновь, прямо ему в губы: — Я тебя люблю, Владислав Батори. И это единственное, что имеет значение. Он неверяще смотрел мне в глаза, теряясь в мыслях, чувствах, страхах, а потом несмело коснулся кончиками пальцев моей щеки и пробормотал: — Несмотря ни на что? — Абсолютно. — А он… он тебя загипнотизировал, да? На самом деле ты ничего к нему не чувствовала? Удар под дых, болезненный, но терпимый. И почему обязательно надо было вспоминать в этот момент ту тварь? Ну почему? Усмешка. Всё как всегда, правда, Катерина? Но он имеет право знать. — Он загипнотизировал меня в первую встречу. Заставил сказать всё, что я тебе тогда наговорила. Когда забрал душу, я всё поняла, словно пелена с глаз упала — это был какой-то извращенный бред, а не чувства, это были не мои мысли, а навязанная чушь. Прости, что ранила тебя. — Ничего. Ты… тебе можно. От тебя я приму что угодно, ты ведь знаешь, потому что ты… единственная. По телу словно прокатился разряд тока, мурашки скользнули по коже вместе с волной жара, а губы сами собой расплылись в улыбке. Счастливой улыбке. Что такое счастье? Я начала забывать. Но он напомнил, напомнил мне, потому что… — Я тоже тебя люблю, Катя. Давно люблю. Объятия — крепкие, сильные, заставляющие раны надрывно ныть, но такие правильные. Догадываться и знать — разные вещи, настолько разные, что слов не подобрать. Боже, как же это… как же… да нет, нет такого слова ни в одном языке! Я просто растворилась в самом дорогом существе на свете, в холоде его тела, в жаре его объятий, в лавине его чувств, а он шептал что-то на румынском, и слова сбивались в неясную вязь, а я уже не знала, кто кого обнимает крепче, только чувствовала, что кости сейчас сломаются, но почему-то это делало меня счастливой. Такой и должна быть настоящая любовь — бесконечной, чтобы теряться в нем, как он теряется в тебе, забывая обо всем на свете. Только так и никак иначе, только безумно, бездумно, на разрыв аорты, до последнего хрипа, отдавая всего себя, забирая его до последней капли, растворяясь в идеальном «мы»… возрождаясь. На сердце вдруг стало так тепло и светло, как никогда не было, и хотелось смеяться, кружиться, запускать фейерверки и жечь бенгальские огни, а потом бросать в стену фужеры с недопитым шампанским и путаться в бесконечном вальсе, словно это последний день вселенной, и завтра ничего не будет, ни похмелья, ни уборки, ни ноющих мышц, лишь эта легкость, эйфория и нежность — захватившая до последней капли нежность. — Навсегда, Влад, навсегда… — Навсегда, — отозвалось полное уверенности эхо слишком дорогого голоса. — Навечно… Он вдруг дернулся, как от удара, и отстранился. Конфетти осыпались на пол, шарики сдулись, салюты погасли. В черных глазах застыла боль. — Прости, я должен буду уйти, это вопрос чести. Знаешь, цена, которую Воронов назначил… — Твоя свобода. Ты должен признаться в убийствах, так? — Да, но почему он тебе рассказал? — непонимание, растерянность, но ни капли сомнений во мне. Я улыбнулась, но улыбка тут же исчезла. — Влад, он точно не может больше нас слышать? Стопроцентно? — Да, эта магия не оставляет бывшему хозяину ни капли души, тем более, я принадлежу к более могущественному клану, наша магия в разы сильнее. Не бойся, он ничего не узнает, в номере жучков нет, равно как и на тебе, охранник, который подвез нас, проверил, а после за номером следил один нанятый им человек, швейцар. Охранник его загипнотизировал, так что он не ослушался бы, а вмешательство в гипноз обязательно бы почуяли. Я выдохнула. Рискнуть или не рискнуть?.. Да уж, этот вопрос передо мной почему-то даже не стоит. Какая же я всё-таки тварь… Но после сегодняшнего спектакля уверена, Влад сумеет сыграть искреннее удивление, а значит, пора прыгать в омут с головой. — Он рассказал о своем плане, я сейчас передам тебе всё, что знаю, но он и мне поставил условие: дать показания против тебя, сказать полиции, что ты пытался меня добиться, что был жесток ко мне, что пропадал неизвестно где в дни убийств, что ты не можешь контролировать свой гнев и прочие мелочи, он выдал мне после нашего разговора небольшой список необходимых показаний — там не было ни единого прямого обвинения, но мои свидетельства должны выставить тебя как жестокого и неуравновешенного человека, зацикленного на любви ко мне, что меня якобы пугало. Если же я не дам показания, он убьет кого-то из дорогих мне людей, так что прости, Влад, я должна буду всё это сказать, у меня нет выбора. Он нахмурился, поджал губы, опустил взгляд, а я села, схватила его за руки и продолжила: — Еще он велел ничего не говорить тебе об этом договоре, по сути, это нужно было не чтобы посадить тебя, а чтобы ударить побольнее, мое предательство бы наверняка тебя ранило, пусть даже ты бы понимал, что это вынужденная мера. Впрочем, думаю, Воронов просто не умеет доверять, потому и представить не может, что ты бы не усомнился в моем нежелании упечь тебя за решетку после всего произошедшего. Он абсолютно неадекватен, ему плевать, что ваша семья потом отомстит, главное, причинить вам боль и пошатнуть репутацию. Поэтому прошу, сыграй шок, когда «узнаешь» о моих показаниях, это крайне важно: если ты не удивишься, он… — голос задрожал, но я тряхнула головой и продолжила: — он кого-то убьет. Поэтому, пожалуйста… — Ты с ума сошла?! — меня так резко схватили за плечи, что от боли перехватило дыхание, но я молчала. — Зачем ты мне всё это рассказываешь тогда?! Я не актер, я не уметь… Naiba!* — Спокойно, я в тебя верю. Он замер. В черных глазах, округлившихся и насмерть перепуганных, застыла растерянность. — Я знаю, ты сумеешь сыграть удивление, ты ведь сумел не показать ни единой эмоции на этих треклятых постановках. — Это другое! Я всю жизнь изображал надменное равнодушие, но удивление играть не привык! — Ты талантливый человек, Влад! И я уверена, ты справишься! Поверь же в себя хоть раз, черт тебя дери! Поверь, как я в тебя верю! Сама не заметила, как вцепилась в его плечи и перешла на крик, но почему-то это всё изменило: растерянность, паника, неприятие — всё исчезло, а взгляд затопила надежда и нежность. — Ты в меня веришь. Веришь настолько… Абсолютно. Великий Прародитель, я не смел и мечтать… Нежные объятия. Мягкие, теплые, такие доверчивые, и рука скользнула по моим волосам, поглаживая их так аккуратно и заботливо, будто самую хрупкую драгоценность на свете. В душе разливались тепло и надежда, я уткнулась носом в его плечо и зажмурилась, хотелось остаться вот так навечно и никогда больше не выпускать его из объятий, но еще больше хотелось сказать кое-что очень важное. — Я и сама не понимала, насколько верю тебе, насколько ты мне дорог. А вот там поняла. Просто осознала: единственное, что бы я на самом деле хотела изменить — сказать тебе, как ты мне важен. Даже не ради того, чтобы быть с тобой, а просто… чтобы ты знал. Чтобы помнил: ты самое дорогое, что у меня есть, самое важное, бесценное. Я тебе верю, Влад. И буду верить, что бы ни случилось. Он не ответил, лишь так крепко сжал в объятиях, что воздух исчез, а раны взорвались острой болью, но мне было хорошо, так хорошо, как никогда прежде — в душе расцветали подснежники надежды, а на губах играла широкая улыбка. Всё было хорошо, всё было правильно, и я наконец поняла, ради чего стоит бороться. Не ради себя, не ради тебя, и даже не ради нас, Влад. Бороться надо ради того, чтобы эти секунды не стали последними. Ради света. Еще крепче, еще важнее, еще больнее, и я не сумела сдержать стон, а Владислав тут же отпустил меня и засуетился, бормоча: «Прости, прости, я сделал тебе больно?» Он держал мое лицо в ладонях, заглядывал в глаза и так суетливо волновался, что я рассмеялась. С сердца рухнула огромная глыба, на глаза навернулись слезы, вот только эти слезы не были темным гудроном, на этот раз они светились солнцем. Я чмокнула его в кончик носа, и он застыл, а в следующий миг рассмеялся, тихо, задорно, облегченно, словно колокольчики зазвенели на морозе, и я уткнулась лбом в такую холодную, но невероятно мягкую щеку. — Спасибо, Катя. Спасибо. Я помотала головой и что-то неразборчиво промычала, а потом тихо-тихо: — Тебе спасибо. Мягкие губы невесомо коснулись моего виска, и я окончательно разнежилась. Странное чувство, слишком странное! Быть рядом с тем, кого любишь, знать, что это взаимно, и верить ему — это больше похоже на наркотический бред, добрую сказку, невозможный мираж, но всё же это реальность. Наша реальность. И мы не позволим ей исчезнуть. Не-ет, мы будем грызться за нее до последней капли крови! Я не отдам его, не отдам Владислава никому, ни Воронову, ни закону, ни семье Батори, ни вампирам! Он мой. И черта с два я допущу, чтобы он исчез из моей жизни! — Влад, иди сюда. Надо поговорить, это важно. Он нахмурился, а я похлопала ладонью по матрасу рядом с собой и слегка подвинулась. — О чем? — О будущем. Надо решить, как мы будем защищаться, потому что Воронов кое-в-чем ошибся: он думал, я слабая, мягкая и нерешительная, ведь об обратной стороне медали не знал никто, кроме тебя. Но ты знаешь. И я не собираюсь делать вид, что позволю его планам сбыться. — Не волнуйся, семья вытащит меня, дедушка наверняка приедет, как только узнает, что меня арестовали, столь громкое дело не может остаться без огласки. — А почему ты вообще не попросил его о помощи? — Потому что… — он поджал губы и отвернулся, а я пыталась понять хоть что-то по мрачному выражению лица, но истина ускользала, как несбыточная мечта, а потому оставалось лишь одно. — Расскажи, прошу. Он вздохнул, провел ладонью по лицу, словно пытался сбросить с себя дурные воспоминания, а затем всё же скинул ботинки, забрался на кровать с ногами, сел рядом, взял меня за руку и, поцеловав кончики пальцев, тихо сказал: — Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя неуютно, но… Прости, для нашего клана репутация слишком важна, и я просто не знал, согласится дедушка помогать в такой ситуации или нет. Я понимал: Воронов попросит в оплату что-то очень важное или попытается пошатнуть нашу репутацию, так и вышло. Дедушка очень добр и любит твою семью, но он очень жесткий, и я просто не представляю, как он отреагировал бы, что бы выбрал — спасти тебя, внучку любимой женщины, или защитить клан от небольшой, но всё же угрозы. Понимаешь, Воронов не мог нам серьезно навредить, но в нашей среде крайне важна репутация, даже малейшая тень на ней — уже огромный удар по самолюбию главы семейства, ведь доверие других аристократов пошатнется, пусть и не сильно, но всё же… Мы — один из семи так называемых «Верховных Кланов», а значит, мы управляем остальными, но как мы можем править, если не способны даже защититься от укуса комара? Если нас ранят, значит, у нас есть слабые места, и это вызовет недовольство остальных. Кто захочет, чтобы им управляли слабаки? — Но всего одна ошибка не означает, что вы слабы! — Для тебя — нет, для них — да. Увы, аристократы… — он замялся, но всё же выдавил: — нашей расы… Ты ведь понимаешь, это не шутка, мы действительно вампиры, пусть и не похожи на образы, воспетые людьми в литературе и кинематографе. Именно потому я и не люблю подобные произведения, они раздражают, кажутся насмешкой. — Я сжала его пальцы, давая понять, что он отвлекся, и это подействовало. — Прости, тяжело говорить об этом с тобой… Непривычно. Я слишком привык всё скрывать, притворяться человеком… — Подбадривающая улыбка, и Владислав понял, что на него не злятся, а потому разговор наконец вернулся в прежнее русло. — Да, о чем я… Так вот, наши аристократы слишком щепетильны в подобных вопросах. Великий Прародитель, тот, кто создал нас, вероятнее всего, являлся демоном, а значит, он безупречен, и за особые заслуги он возвысил семь кланов над остальными, даровав им свою благосклонность и особые силы. Для остальных вампиров проявление слабости с нашей стороны означает, что мы недостойны его особого отношения, ведь только сильнейшие могут стоять рядом с идеалом. Честно говоря, Великий Прародитель для нас нечто вроде Бога для христиан, мы даже «молимся» ему, точнее, благодарим за дарованные нам жизни, хотя говорим, что придерживаемся обычных религий, чтобы у людей не возникало вопросов, вот только его существование доказано: он просыпается раз в несколько сотен лет, проверяет, как идут дела и снова уходит в глубокий сон. Иногда, если происходит нечто крайне серьезное и опасное для нашего рода, но кто-то спасает положение, его награждают, так появились Верховные Кланы, но, как видишь, их крайне мало, а значит, эти «избранные» должны быть на самом деле особенными, уникальными. Потому малейшая слабость будет воспринята в штыки, и тогда наши решения могут начать ставить под сомнение. Именно из-за этого я не представляю, чью сторону принял бы дедушка, потому не мог обратиться к нему. Да и не хотел. Если честно… может, это глупо, но я хотел вытащить тебя сам. Когда узнал, что ты у него, я… не знаю, я просто… — Он закусил губу, но я осторожно поцеловала крепко сжатые пальцы, и Владислав отогнал дурные воспоминания. — Я не верил, что тебя убили, просто не мог поверить, знал: ты будешь бороться до конца, значит, время еще есть. Я расспросил Стрельникова, и тот охотно рассказал, что ты выступаешь в театре Воронова, даже пообещал провести меня туда, но добавил: вытащить тебя без согласия хозяина не получится. Он рассказал о контракте, и у меня земля ушла из-под ног, это было… страшно. Но всё же я решил, что любой ценой вытащу тебя оттуда. Любой. Я озадачено посмотрела на Владислава — в его голосе было столько обреченности и мрачной решимости, что мне стало плохо. Воронов ошибался, считая, что Влад не станет унижаться или убивать его ради меня, как же он ошибался… Владислав Батори готов был убить всех вампиров и людей в особняке, если бы ему не оставили выбора. И это было самое страшное. Воронов хотел ранить его, но сделал нечто куда более ужасное — он заставил Владислава смириться с собственной судьбой. Я крепко сжала его ладонь, а он тем временем продолжал: — Неясно было, чего потребуют в обмен, потому мой Ищейка следил за особняком с самого первого дня, а я каждый день пил кровь. — Что? Но ведь он же… — Существуют организации, которые отлавливают людей, соответствующих предпочтениям клиентов, которые по разным причинам неспособны или не любят охотиться. После укуса жертвам стирают воспоминания и возвращают домой. Эти компании в нашем обществе легальны, если можно так сказать, в отличие от притона Воронова. Великий Прародитель велел не раскрывать наше существование людям, а потому такие притоны под запретом: там убивают людей, порой жестоко пытая, ведь они рассчитаны на вампиров, ненавидящих род людской, а значит, жертв будут искать, и, соответственно, есть риск раскрытия нашей тайны. Легальные фирмы действуют иначе, они никогда не позволяют убивать, а гипноз создает жертве новые воспоминания, и потому люди замечают лишь сильную слабость и, возможно, небольшие несостыковки, например, им кажется, что они весь день провели дома, но не могут вспомнить, кто победил в футбольном матче, который собирались посмотреть. В былые времена вампиры были менее разборчивы, но сейчас люди настолько шагнули вперед, что прятаться приходится куда тщательнее, а потому в начале двадцатого века было принято решение не оставлять за собой трупы. Безусловно, никто не накажет вампира за убийство человека, однако тот обязан скрыть все улики и сделать так, что его не найдут. Если же люди находят улики, он обязан сделать всё, чтобы правду о причине убийства не узнали. Бывали прецеденты, когда люди подходили к разгадке тайны из-за неосторожных убийств и плохого сокрытия улик, тех вампиров казнили по решению Верховных Кланов, именно потому притоны были запрещены давным-давно, подобные излишества заставляют людей слишком сильно искать виноватых. Узнай кто-то из сильных семей, соблюдающих законы, о притоне Воронова, его бы наверняка закрыли, а самого виновника наказали, но, кажется, его ненависть к людям и к моей семье настолько велика, что ему безразличны последствия, он лишь хотел как можно скорее накопить денег на осуществление мести. Он настолько забылся в своей злобе, что даже не волновался, пуская меня в зал, пусть и понимал, что из-за этого правда о его притоне станет известна всем. — И ты… пил кровь каждый день? Даже несмотря на то, как ненавидишь это? Несмотря на то, что тебе было так больно? Сердце разрывалось на части, а монотонный, будто пытавшийся абстрагироваться от воспоминаний голос Владислава присыпал раны солью, но я крепко сжимала его ладонь, пытаясь поделиться хоть каплей своего тепла. Знаю, у меня самой его совсем не много, но я отдам всё, до последней капли, лишь бы ему стало хоть немного легче… Вот только Влад поднял голову и впервые за время своего монолога посмотрел мне в глаза, и стало ясно: ему куда больнее от того, что пережила я. — Тебе было в миллиард раз хуже. Прости меня, прости, если можешь, прости, что не уберег. Я ведь обещал, я поклялся, что спасу тебя, а сам… — Ты меня спас, — теплая улыбка и мягкое прикосновение к щеке, — ты сдержал обещание, ведь я здесь, с тобой. — Но тебе пришлось пережить такое… — Пережила ведь. Может, я и слабая, но… — Ты не слабая, — он перебил меня с такой горячностью, что я невольно вздрогнула, а черные глаза загорелись лихорадочным блеском. Он сжал мои ладони и придвинулся вплотную. — Ты не слабая, напротив! Боже, если бы ты только знала, как больно было смотреть на тебя там… Каждый раз, как тебя… как тебя… Я просто не мог смотреть на это, не мог, но не мог и отвести глаза. Смотрел, смотрел, смотрел… Тебе было так больно, но ты играла невероятно, как будто передо мной была не ты, а совсем другие люди! Ты сильная, слишком сильная, настолько, что мне стыдно за то, каким нерешительным я был. Даже сейчас, ты призналась мне, а я боялся, не мог сказать, ни за что не признался бы, ведь это из-за меня… — Не из-за тебя. Из-за Воронова и его зацикленности. Это он виноват, во всем. Поэтому не смей себя винить, слышишь? Ты спас меня, забрал оттуда, и я… спасибо, Влад. Спасибо, что вытащил. И спасибо, что приходил каждый вечер… — голос дрогнул и сорвался, слезы подкатили к горлу. — Не мог не прийти, — едва различимый шепот, бездонные глаза слишком близко, так близко, что в них можно утонуть. — Пил как можно больше крови днем, чтобы не сорваться, и это помогло, сумел удержаться. Просто… если больно тебе, значит, должно быть больно и мне, слышишь? А еще… глупо, но я надеялся, что, если буду рядом, тебе будет хоть немного легче, хотя бы на сотую долю. Я улыбнулась. Не знаю, легче или тяжелее, но мне было иначе — я начала надеяться. Глядя на него, я надеялась, и пусть это было до ужаса больно, эта боль затопляла душу сладким нектаром. Я надеялась, и эта надежда сбылась, а значит, он ранил себя не зря, ведь только благодаря ему я не утонула вновь в той бездонной пропасти без намека на чувства, не растворилась в ней, сумела выкарабкаться. А для того, чтобы вправить сломанную кость, необходимо причинить боль, ведь так? — Спасибо, Влад. Ты спас меня от самой себя. Не дал исчезнуть… Он не позволил мне договорить — последние слова растворились на его губах, таких мягких, таких нежных, безудержно порывистых, невероятно заботливых. Заколка упала на кровать, волосы шелковистым водопадом рассыпались по его спине, и я зарылась в них пальцами, ловя каждую секунду, каждое прикосновение, каждую эмоцию, каждый вдох. Дрожь ресниц, бесконечно нежный взгляд, трепетные касания, прерывистое дыхание, холод и жар, мягкость кожи, тонкий аромат моего любимого персикового шампуня, легкость, невероятная легкость полета. Влад словно укутывал меня в теплый бабушкин плед перед камином в старом лесном домике, а вокруг не было никого на сотни километров… Идеальный миг. Застывшая вечность. Счастье. Люди умеют летать, просто у каждого из них по одному крылу. Я улыбнулась сквозь поцелуй, и Владислав рассмеялся, ласково, задорно, а потом заправил мне за ухо выбившуюся прядь и едва различимо коснулся губами щеки. — Я вернусь, Катя. Я к тебе обязательно вернусь. Плевать, что скажет семья, даже дедушка — когда выйду из тюрьмы, я обязательно вернусь. Мы будем вместе, обещаю. — Что бы ни случилось? — по-детски наивно, глупо, беспомощно — единственно возможно. — Что бы ни случилось. И снова мимолетный поцелуй, а затем меня мягко обняли, прижав к такой надежной, крепкой груди, и я наконец закрыла глаза. Тишина обволакивала, время замедлялось, где-то вдалеке проносились по шоссе машины, порой вспарывая ночь надрывным воем клаксонов, а в нашем крошечном уютном мирке царил долгожданный покой, и мне показалось, что я попала в Рай. Знаю, за мои грехи он мне не светит, однако какая разница? Главное, сейчас я оказалась в нем, и за этот Рай я точно буду бороться. — Влад, ты ведь уже всё решил, правда? Ты сдашься полиции, несмотря ни на что? — Это вопрос чести, — он крепче прижал меня к себе и явно нахмурился. — К тому же… Если я не признаюсь, Воронов обещал навредить тебе, и у него получится, будь уверена. — Значит, я заложник… — это новостью для меня не стало, кажется, та тварь любит играть на привязанностях жертв. — Ты не виновата, это не… — Конечно, не виновата, — перебивать Владислава — моя самая гадкая привычка, но почему-то она мне нравится, особенно когда он говорит глупости. — Виноват он. Но вот вопрос: он будет следить за мной, как думаешь? — Сомневаюсь, он знает: я приставлю к тебе и твоей семье охрану, точнее, твои семья и друзья уже под охраной, а значит, слежку заметят. Безусловно, если к ним подошлют хорошо подготовленного камикадзе, не факт, что охрана справится, ведь гарантию в таких вопросах дать невозможно, всегда есть непредвиденные обстоятельства, как та авария… Но слежку охрана точно заметит, тем более, ее заметит дедушка, а ведь он непременно захочет встретиться с тобой. Но зачем тебе это? — Из-за Григора как раз. Я хочу передать ему всю имеющуюся у меня информацию об особняке. Знаешь… Я не хочу, чтобы на тебя легла тень, не хочу, чтобы твоя репутация пострадала, а еще не хочу, чтобы нас разлучали, и сейчас вот понимаю: если из-за меня в силе клана усомнятся, даже твой дедушка будет против наших отношений. Так что черта с два я позволю довести дело до суда. Нет, показания, конечно, дам, но потом… есть у меня одна мысль. Воронов хранит вещи жертв у себя в кабинете, и если Григор сумеет их добыть, с тебя снимут обвинения. — Но они могут не обратить внимания на эти вещи, ведь мои показания… — А ты их заберешь. Когда мы обвиним Воронова, ты заберешь показания и расскажешь, что тебя шантажировали, как и меня, а потом его посадят, и он не сможет нам навредить. — Слишком рискованно! Я на такое не пойду! Ты с ума сошла? А что, если до того, как его арестуют, тебя всё же… — А я буду с твоим дедушкой, при нем ведь ничего не сможет произойти, правда? Он, казалось, растерялся, а затем неуверенно пробормотал: — Да, он сильнейший вампир нашего клана, но с чего ты взяла, что дедушка согласится тебя защищать? — Ну, если он не согласится, скажу, что помогу исключительно в обмен на защиту, у меня есть ценная информация, уверена, он не откажется от такой выгодной сделки. Влад чуть отстранился и заглянул мне в глаза. На лице его читалось такое удивление и растерянность, что я невольно усмехнулась, а он вдруг фыркнул и, прижав меня к себе, пробормотал: — Всё же ты очень коварна. Я порой об этом забываю, но знаешь… думаю, если бы ты захотела, то могла бы посоревноваться в этом с Ее Сиятельством. — Сочту за комплимент, — рассмеялась я, но тут же посерьезнела. — Влад, запомни, ты обязан отказаться от обвинений и перевести стрелки на Воронова. — Катя, это слишком опасно. Нет, конечно, если дедушка будет рядом, ничего не случится, он один из семи сильнейших вампиров на свете, но… Где гарантия, что он согласится? — Я очень постараюсь добиться этого и дам знать, если получится, так пойдет? Передам информацию через адвоката. — Но… я же дал обещание, так что это вопрос чести. Резкий толчок. В груди разгорелось яростное пламя, и я, вцепившись в плечи Владислава, со всей силы его тряхнула. Горло сдавил спазм, перед глазами всё плыло, меня колотило от урагана, разрывавшего душу на куски. — Чести? Чести?! Какая, к черту, честь?! Ты кому слово дал, а? Кому? Мрази, которая приказала меня пытать? Твари, которая заставляла меня пытать невинных жертв? Сволочи, которая мучила и убивала людей за мои ошибки? Они его на дыбе растягивали за то, что я плохо роль сыграла! А ее вообще убил, шею голыми руками сломал за то, что она меня защитить пыталась от очередной порки! Никогда не забуду их глаза, никогда! И ее, ее глаза, когда каленым железом прямо в живот! И раз за разом эта порка, почти каждый день… Ты мое тело видел?! Тебе показать? На, смотри! Смотри! Повернуться спиной, задрать кофту, услышать полустон-полурык, почувствовать на коже прикосновение дрожащих ледяных пальцев, застыть. Рывок в сторону, сердце бешено забилось где-то в горле, слезы брызнули из глаз, дыхание перехватило. Бежевый, голубой, коричневый, звеньк, звеньк, звеньк! Детали калейдоскопа, моего вечного, вечного, вечного, как карусель — по кругу, по кругу, в бездну… «Соберись, тряпка!» Черт, вот черт! Вот же… зачем я рубашку подняла? Дура! Сидеть с мужчиной на кровати и поднимать рубашку — это… это… Тише, Катя, тише, спокойно. Всё не так, всё иначе, всё по-другому, ты с Владиславом, хватит паниковать, и злиться тоже хватит. Просто соберись и посмотри на него… Я обернулась и застыла. Он сидел, согнувшись, вцепившись пальцами в волосы, и раскачивался вперед-назад, монотонно, на одной ноте подвывая. Да что же я творю?.. — Влад… Влад, пожалуйста, прости… Попытка обнять потерпела неудачу — он продолжал раскачиваться, словно не замечая меня, а вой становился всё безумнее, всё отчаяннее, всё безысходнее… Пощечина. Резкая, звонкая, крепкая — со всех сил! Его голова безвольно мотнулась, а в следующую секунду я схватила его и поцеловала так крепко, что губы заныли. Влад замер. На секунду мне показалось, что он потерял сознание, но в следующую секунду увидела, как из глаз его побежали слезы. Они стекали по щекам, скатывались к подбородку и падали вниз, исчезая, а я нежно и мягко гладила его по волосам, шепча лишь одно слово, как мантру, как заклинание, как единственную молитву: «Прости, прости, прости»… Тонкие пальцы, дрожа, поднялись вверх и коснулись моей щеки. — Прости меня, — эхом отозвались такие родные, такие дорогие губы. Я улыбнулась — грустно, тоскливо, совсем не радостно, но облегченно. — Ты прости. Не нужно было мне срываться… — Нет, нужно было. — Черные глаза налились яростью, а руки легли на мои плечи, притягивая к Владу. Он помолчал немного, собираясь с мыслями, а затем тихо, но очень четко заговорил: — Я не думал, что он… Я видел, что тебя били и резали, видел, что тебе приходилось делать, но… не думал, что тебе приходилось смотреть на что-то еще более страшное, не думал, что он так над тобой издевался. И эти шрамы… Их уже не залечишь, никогда. Но ведь я ни разу не видел, как тебя секут! Он сделал это специально, да? Хотел, чтобы ты показала, и я понял: всё было куда хуже, чем мне казалось. Он своего добился, мне больно, вот только я знаю одно: ему теперь тоже будет больно. Я думал, сумею оставить всё в прошлом, если он тебя отпустит, решил так после первого «спектакля», но… он не заслуживает прощения. Не заслуживает. — Вот только и убить его ты не можешь, потому что это поставит ваш клан под угрозу. Вы — гарант справедливости, вы не имеете права убивать вампира из-за человека. — Да плевать, он ведь!.. — Влад взвился, но я поймала его лицо в свои ладони и приложила палец к губам. — Шшш, тихо. Тихо, — Он вновь опустился на кровать, словно не мог мне сопротивляться, и я спокойно, медленно пояснила: — Ты не должен этого делать, не нужно. Твой рассказ меня натолкнул на более интересную мысль: притон Воронова незаконен, значит, ваша семья может его закрыть, а Воронова наказать по всем правилам… — Я так и собирался! — перебил меня Влад, всплеснув руками. — Но это слишком легкое наказание за такое! — А вот и нет, — холодная усмешка. Владислав замер. А затем вкрадчиво: — Умереть, понимая, что месть свершилась, или жить, осознавая, что потерял всё, а отомстить так и не сумел, что хуже? Эта тварь зациклена на вашем клане, настолько зациклена, что даже смерти не боится, но он боится проиграть, безумно боится, поверь, я это видела в его глазах. Он пойдет на всё, чтобы отомстить, но если месть провалится, это будет самым страшным ударом для него. А если отобрать у него все деньги, прямо как у его дедушки, то есть заставить его повторить судьбу того, кто взрастил эту ненависть, ему будет еще больнее. Но на этом можно не останавливаться! Не знаю, какие наказания у вас предусмотрены за покушение на честь Верховного Клана и содержание притона, но, думаю, отравить ему остаток жизни мы сумеем. А главное, надо будет прервать его род. Если он вырастит сына, тот наверняка попробует отомстить следующему поколению Батори, значит, надо его род прервать, обязательно, и, думаю, тебе не составит труда придумать, как это можно сделать, правда? Уничтожь его, растопчи, смешай с грязью, за которую он считает всех вокруг, сделай существование невыносимым — пусть он сам захочет умереть. Сам, слышишь, Влад? Сам. Это ведь куда проще, чем кажется, сломать кого-то, если знаешь, на какие рычаги давить. Он почти нащупал рычаг, который мог меня сломить, но немного ошибся в расчетах — надо было вложить нож мне в руки, и тогда от меня ничего бы не осталось. А я лишь смотрела, как убивал он, и поэтому выдержала. Но мы поступим иначе, у нас ведь вся жизнь будет на то, чтобы его сломать. Владислав молча смотрел на меня, будто не веря собственным ушам, а затем вдруг уголки его губ едва заметно поднялись, и тихий голос прошелестел: — А ты и впрямь можешь сравниться с Ее Сиятельством, думаю, вы бы стали достойными соперницами в плетении интриг. Сначала я думал, что ты очень мягкая, потом увидел «оборотную сторону» и понял: ты сможешь принять меня, мой мир, ведь и сама отчасти существо ночи, но думал, тебя сковывают те же рамки, что других людей. А ты… ты больше похожа на нас. Для тебя ведь тоже есть лишь один закон — закон крови. Не оставлять безнаказанным того, кто заслуживает кары, любой ценой. Ты не боишься замарать руки, ничего не боишься, ты куда более жесткий человек, чем позволяют ваши морально-этические нормы. Но ты не жестока, в отличие от Ее Сиятельства и многих других вампиров и людей, ты не жестока, ты справедлива. Поэтому я тебя полюбил. Только вот не знал, насколько ты можешь быть жесткой. Я думал, у нас есть лишь миг — лет пятьдесят, пока ты не умрешь, но… я был неправ. Ты бы могла разделить со мной мое время, даже если бы тебе пришлось превратиться в неконтролируемого монстра, такого, как я. Потому что ты сильная. И потому что ты не боишься причинять боль тем, кто ее заслуживает. Ты куда страшнее и прекраснее, чем мне казалось… Ты была бы идеальным вампиром. Останься со мной, Катя. До конца моих дней. Что? О чем он говорит? В каком смысле?.. — Не понимаю, ты о чем? Как человек может прожить дольше? Улыбка — светлая, добрая, ясная, настолько нежная, что, казалось, солнце заглянуло в комнату. Влад мягко взял мое лицо в свои ладони и приблизился к губам. — Твоя бабушка отказалась, сказала дедушке, что не может стать такой, как он, потому что не может причинять людям боль, даже если те будут после этого жить. Она любила его, очень любила, но отказалась стать вампиром, потому что не хотела заставлять людей страдать. Она не считала нас монстрами, но не способна была сама кусать людей, поскольку очень их любила. Она предала дедушку, отказалась от их любви, сказав, что не может быть с ним, потому что не хочет, чтобы он видел, как она стареет, но ты… теперь я верю: ты сможешь остаться со мной навсегда. Думал, если даже ты меня полюбишь, я не поставлю тебя перед этим выбором, чтобы не причинять боль, но теперь… Ты сильнее, жестче и решительнее, чем я думал. Я был слеп и не видел в тебе этих качеств, прости. Хотел бы я быть похожим на тебя в этой силе… Но я могу предложить нечто иное — не силу, а свою любовь. Да, мы — мертвецы, чьи души привязаны к телам насильно магией Великого Прародителя, мы не способны продолжать существование, не поглощая жизненную энергию людей, наиболее близкого к нам вида, ведь только их жизнь, более всего сконцентрированная в крови, способна заставить наши тела функционировать, и всё равно я осмелюсь предложить тебе… умереть и возродиться созданием ночи. Катя, скажи, ты согласна стать вампиром и остаться со мной до самого конца, пусть даже мы проживем триста лет? Да как же?.. Как такое возможно? Это что, не шутка? Я думала, раз у них кланы, семьи, значит, они только рождаются такими! А выходит, истории про обращения не выдумка? Но разве так бывает? Нет, он не стал бы шутить такими вещами! И я смогу всегда быть с ним? Всегда-всегда? Целовать по утрам, заваривать его любимый крепкий чай, гулять под дождем, держась за руки, красить миниатюры, перешучиваясь, и петь ему мои песни? До самой смерти, много-много лет? Я смогу дышать с ним в унисон и слышать, как бьется его сердце? Да ведь это!.. Но его правда не смущает моя жизненная позиция? Я же жестокая, очень! Так почему ему это нравится? Любой бы меня оттолкнул! Но он не любой, потому я и не боялась его реакции, так ведь? — Влад, а тебе что, правда нравится моя «оборотная сторона»? Ты серьезно не против того, что я такая жестокая? — Ты не жестокая, ты жесткая, в этом вся разница. Ты никогда не причинишь боль тому, кто этого не заслуживает, но раздавишь в кровавую пыль того, кто должен быть наказан, и мне это нравится. Я и сам придерживаюсь тех же принципов, впрочем, как и многие другие вампиры, ведь далеко не всех из нас пожрало чувство собственного превосходства. Не все такие, как в том зале, Катя, поверь. Есть много нормальных вампиров, точнее, их большинство, есть и немало тех, кто нормально относится к людям, как мой дедушка. Но всех их объединяет жесткость, ведь для нас жизнь имеет другой вес, нежели для людей. Иную ценность. К тому же, мы издревле правим людьми, а значит, не можем быть мягкими. Для нас жесткость — это норма жизни, а еще коварство, ведь даже для аристократов-людей это норма, а у нас интриги процветают еще сильнее. Потому я ценю эти качества, а в твоем случае они для меня сродни знаку: «Она вольется в наше общество». — Но ведь ты сам такой мягкий… — Разве? Я карал тех, кто не заслуживал снисхождения, и убивал даже вампиров, которых было решено казнить, ведь Верховные Кланы одновременно и судьи, и палачи, таково наше бремя. Но за эти смерти я не чувствую вины: одно дело убить виновного, и совсем другое — того, кто не должен был умирать. Меня… меня волнуют лишь те, кто погиб из-за моей слабости, моего врожденного уродства. Его глаза заполнила тоска, и я приблизилась вплотную. — Ты замечательный. Я точно знаю. — Несмотря ни на что? — с надеждой. — Несмотря ни на что, — без тени сомнений. Он улыбнулся вновь, доверчиво, тоскливо, а я подумала, что моя жизнь — это череда черных полос, на которой всё же может появиться белая. Пить кровь, чтобы жить? Быть ходячим мертвецом, зависящим от чужой энергии? А что в этом ужасного? Меня же не заставляют убивать. Зато даруют шанс прожить много лет рядом с мужчиной, которого я на самом деле люблю и который готов даже пойти против своей семьи, лишь бы быть со мной. Владислав Батори полностью оправдал мое доверие, подтвердил то, что я уже знала — он никогда не причинит мне боль, напротив, сделает всё, чтобы я была счастлива. Нет, чтобы мы были счастливы. Он и есть моя цель — то, что я искала, бредя по заснеженной пустоши посреди беззвездной ночи. Он — моя мечта. Моя жизнь. Мое счастье. Так почему я еще не дала ответ?! — «И в горе, и в радости», Влад. И в жизни, и в смерти. Я пойду за тобой куда угодно, даже в ад. Так что вернись из тюрьмы и сделай так, чтобы мы жили очень долго и счастливо. Обещаешь? У него перехватило дыхание, а глаза медленно, но верно наполнялись безудержной радостью, счастьем, эйфорией. Крепкие руки сгребли меня в охапку, а в следующее мгновение закружили по комнате, подняв так высоко, что я бы завопила от страха, если бы держал меня кто-то другой, но ему я верила, а потому смеялась, несмотря на боль в ранах. Я летела. И, возможно, теперь нам не придется брести по шипам босиком, осталось лишь сделать последний рывок. — Ты и есть моя мечта, Влад. Я нашла тебя, нашла то, до чего не надеялась дойти. Он остановился. Я медленно сползала вниз, пытаясь запомнить каждое прикосновение навечно. — А я нашел тебя. Мы пересекли эту заснеженную долину, розы остались позади. Почти. — Значит, сделаем последний шаг. Вместе. — Теперь — только так… Полет — это не взмахи крыльев, это мягкий ветер, что несет тебя ввысь, к солнцу. Вопрос лишь в том, сгоришь ты или согреешься, но я хотела рискнуть. Ради этих прекрасных черных глаз, полных абсолютного, безграничного, невозможного счастья. Ради нас.