«Снежные розы»

«Сказки кончились, остались одни кошмары» — Брэдбери всегда прав, его цитатами можно описать любой момент жизни. Я проснулась в тишине, пустоте и холоде, обнимая одеяло от безысходности. Тебя не было… тебя уже не было. Почему ты ушел, не попрощавшись? Потому что расставание вдвойне больнее, когда не хочешь отпускать, а должен? Может быть. А может, ты боялся, что не сможешь уйти, если еще раз утонешь в моих чувствах? Почему я снова должна быть одна, Владислав?.. На примятой подушке, единственном свидетельстве того, что эта ночь мне не привиделась, лежал мешочек с порошком, тем самым, «волшебным», что я так и не сумела использовать, а также записка. Жестокие, правильные слова, выведенные неидеальным, дрожащим почерком: «Не знаю, как начать, но, наверное, начну словами одного из наших любимых авторов — „Здравствуй и Прощай”. Впрочем, я не прощаюсь насовсем, лишь ухожу ненадолго, покидаю тебя на миг, чтобы вернуться. А потому прошу: дождись. Знаю, я эгоистичен, и всё же не могу не просить об этом. А еще молю, береги себя! Не рискуй. В этом номере я жил последние дни, потому не волнуйся, можешь принять душ и переодеться, вещи я оставил в гостиной. Знаю, ты не хочешь, чтобы я покупал тебе что-либо, однако сейчас иная ситуация, я просто не мог заехать к тебе домой за одеждой. Твои родители меня возненавидели, уверен. И они правы. Прости, прости меня, душа моя, я, право слово, никогда не желал тебе зла, но стал причиной столь сильной боли… Мне нет прощения, но всё же ты простила, и потому я тоже не буду винить себя, клянусь. Ведь это лишь причинило бы тебе еще больше мук. Когда прочтешь это письмо, прошу, сожги его, дабы никто не смог увидеть моих чувств, никто, кроме тебя. Я верю, ты не поддашься порыву и выполнишь мою эгоистичную просьбу, потому пишу сейчас эти строки и пытаюсь унять дрожь в пальцах. Учителя гордились моим каллиграфическим почерком — что же от него сейчас осталось… Мысли путаются, не могу собраться, так не хочется уходить, но нужно, а я смотрю на тебя, как дрожат во сне твои ресницы, как ты шепчешь странные слова, как комкаешь одеяло, обнимая его всё крепче… Что же тебе снится? Почему ты повторяешь: «А потом ты сказала: „Не уходи”»? Это цитата? Но ведь ты знаешь, я не могу остаться, просто не могу! Я так хотел бы, о, Великий Прародитель, как бы я хотел сейчас заключить тебя в объятия и никогда не отпускать! Как хотел бы увезти на край света и забыть обо всем, как о страшном сне! Но мы не можем. Ты права, во всем права, я не могу убить его, хоть и желаю этого всем сердцем, не могу подставить свою семью под удар больший, нежели ныне, а потому вынужден поступать против веления собственного сердца, но я верю, ты дождешься меня. Я верю. Сейчас ты переоденешься, выйдешь из комнаты и увидишь мужчину в черном костюме — это Янош, охранник, что привез нас сюда, надеюсь, ты запомнила его лицо. Он будет беречь тебя. Поверь, он один из лучших, ведь я вызвал его из Румынии, и это мой личный телохранитель, а их отбирал сам дедушка. Теперь его главная задача — твоя безопасность, потому полагайся на него во всем, равно как и на его напарника, Милоша, они будут меняться каждый день. И всё же, молю, не выходи лишний раз! Сейчас Янош отвезет тебя домой и останется под окнами, также он даст тебе номер своего телефона, чтобы ты могла позвать его в любой момент — поставь номер на быстрый дозвон и просто жди. «Жди меня, и я вернусь, только очень жди…» Ты ведь мне веришь? Расскажи дедушке всё, что знаешь, это поможет, однако не вмешивайся ни во что, ты должна быть в порядке, понимаешь? Будь дома и береги себя. Возьми мешочек с порошком, это то же средство, что я давал тебе в прошлый раз, и теперь могу сказать: это особое вещество, заставляющее таких, как я, спать. Нет, оно не способно усыпить, однако днем нам тяжело, наши рефлексы заторможены, ведь мы хотим спать, потому многие до сих пор предпочитают вести ночной образ жизни — солнце ослабляет нас. Этот порошок пропитан солнцем, его силой, зачарован нашей магией крови, чтобы усиливать сонливость, а потому, если заставить вампира вдохнуть его, тот станет слабее, и, возможно, ты сумеешь убежать. Если придется воспользоваться им, не мешкай, беги! Не пытайся сражаться, это невозможно! В скорости победить ты сможешь, но не в силе, а потому беги, не оглядываясь! И всё же я искренне надеюсь, что тебе не придется столкнуться с опасностью. Будь осторожна, душа моя, это всё, о чем я прошу. Будь осторожна… и дождись меня. А я вернусь, я обязательно вернусь! Чтобы больше никогда не позволять тебе просыпаться в одиночестве. Прости эту маленькую слабость, но я предпочту удалиться до рассвета, мне еще до́лжно насытиться, ведь долгое время придется обходиться без крови. А пока спи, звезда моя. Спи, и пусть твой сон изменится — пусть в него придет покой и безмятежность. Я лишь мечтаю, чтобы… Ах, жаль, нельзя переписать всё заново, оставив лишь суть, я слишком забылся, а ведь писать столь нелогичные письма — дурной тон. Но ты ведь простишь меня? Я поцеловал тебя напоследок, и ты улыбнулась, смешная… Верю, надеюсь, жду. Навсегда твой, Владислав Батори». В пятый раз перечитав письмо, я поняла, что запомнила каждое слово, запомнила навсегда, и улыбнулась. А затем прошла в гостиную, взяла спички из пепельницы и развела в ней небольшой костерок. Бумага горела медленно, неохотно, не желая уничтожать улики, а я пустым взглядом, не щурясь, смотрела на пламя и понимала, что хочу плакать, но не могу. Больше не могу. Ты забрал мои слезы с собой — в ночь, оставив пустой холодный серый день. Лучше бы этого света вообще не было, если он причиняет тебе неудобства… Ну и ладно, ну и пусть, всё как всегда, ничего нового — надо просто продолжать идти. Я встряхнулась, растерла пепел, убедившись, что не осталось ни единого целого фрагмента, открыла окно, развеяла пепел по ветру и вдруг подумала, что, кажется, у меня начинается паранойя. Но лучше ведь перестраховаться, правда? Душ, переодеться, повесить на шею заветный мешочек, бросить ненавистную каторжную робу в мусорное ведро и выйти — так просто, будто шлюха после ночи с клиентом покидает мотель, оставляя в его стенах память о прошлом. Янош ждал меня у двери, подтянутый, хмурый, строгий и очень профессиональный, казалось, будто его выдрессировали элитным охранником, и шаг в сторону являлся для него преступлением. Когда мы проходили мимо людей в вестибюле, он отгораживал меня от каждого, кто приближался, но, по большей части, распугивал всех своим грозным видом. Право слово, я бы и сама его испугалась — прежде. Теперь же он казался не более чем элементом головоломки под названием «спастись любой ценой», и раз операция по нашему с Владом спасению была начата, наступило время использовать все доступные для партии фигуры. До дома мы добрались быстро, вампир молчал, а я, сидевшая на заднем сидении, но пристегнутая по его настоятельной рекомендации, хотя в жизни не пристегивалась позади, смотрела в окно и думала о будущем, просчитывала варианты, искала способ максимально эффективно применить полученные в театре знания. Меня проводили до самой двери в квартиру, но даже когда мама открыла, не оставили. Я шагнула вперед, спеша закрыть за собой дверь, и лишь тогда за ней послышались торопливые шаги, в следующую секунду растворившиеся в рыданиях. Мама сгребла меня в охапку и прижала к груди, а я подумала, что тоже хочу плакать, но почему-то не получалось. Было холодно, пусто и очень больно, еще больнее, чем утром, ведь мамино тепло, такое родное, такое любимое, разбивалось о грязные стены моей уродливой души. Тот, кто причинял боль невиновным, не заслуживает такой теплоты, слышите? Разве что от рук того, кто так же запятнан… А она всё плакала, причитала, шептала, что никогда меня не отпустит… а за ее спиной стоял отец, хмурился, кусал губы и сжимал руки в кулаки. Не знаю, о чем он думал, да и не хочу знать, но мне показалось, он тоже переживал, только вот почему-то счастья у меня это не вызвало. Не радовал даже тот факт, что он, как и мама, не ушел на работу, дожидаясь меня, ведь, скорее всего, Влад позвонил им с утра, иначе я пришла бы в пустой дом… Не знаю, сколько времени прошло, но мама наконец пришла в себя и потащила на кухню со словами о том, что я исхудала и осунулась, а она сейчас приготовит самую вкусную кашку, и мне стало легче. Всё приходило в норму, возвращалось в привычную колею, и, казалось, груз на душе становился немного меньше, ведь она больше не плакала, она улыбалась, и это заставляло меня чувствовать себя куда счастливее. Мама готовила, бормоча, что теперь всё наладится, а я сидела за столом спиной к двери и боролась с постоянным желанием обернуться, чтобы посмотреть, не крадется ли кто-то из темноты коридора, но пересесть на другой стул не могла, иначе не вышло бы смотреть на суету возле плиты, а мне почему-то отчаянно не хотелось выпускать ее из поля зрения, словно, закрой я глаза хоть на минуту, картинка рассыпалась бы и исчезла. Вот только она всё равно исчезла, потому что папа, в очередной раз окинув меня тяжелым взглядом, спросил: — Понимаю, что ты не хочешь об этом говорить, но всё-таки. Что случилось? Я резко дернулась и посмотрела на маму. Та замерла у плиты, медленно опустила ложку на прихватку и тяжело вздохнула. — Я рассказала о том, кто Владислав на самом деле, а ты… Катя, ты знаешь? Те… те, кто это сделал, они сказали тебе правду? Усмешка. Сказали? Конечно, Воронову доставило неимоверное удовольствие поведать мне о том, что Владислав так отчаянно пытался скрыть! Только вот он не понимал, что Влад на самом деле не хотел ничего утаивать, потому это «открытие истины» на самом деле было, так сказать, «услугой», ведь теперь Григор не сможет убить меня за догадку. «Поздно пить „Боржоми”, когда почки отвалились!» Хах… Только вот «спасибо» говорить этой твари всё равно не хочется. — Я в курсе, он мне рассказал. — Кто «он»? — вмешался отец. — Что случилось, почему тебя вообще похитили? Просто чтобы насолить семье Батори, серьезно? Но при чем здесь ты?! — При том, что Владислав любит меня, а я его, — тихо, но четко. Мама вскрикнула и прижала ладони к губам, отец стал похож на предгрозовую тучу, а я уставилась в окно. Плевать на их реакцию, на всё уже плевать… — Да ты!.. Вы что же, крутили тут шуры-муры, пока он жил в нашем доме?! Неужели это всё, что тебя волнует, папенька? Странно, но мне даже и не больно, не в этот раз. Может, и правда что-то замкнуло? Или перегорело… — Нет, я поняла, что чувствую, уже там, в плену. Мне его не хватало, — сухо, тихо, безразлично. — Не верю! — Мне всё равно. Это не имеет никакого значения. — Да ты!.. — отец подскочил, ударив кулаком по столу, но мать положила ладони ему на плечи и забормотала: — Ну что ты, Гоша, она ведь только вернулась! Она столько пережила, наверняка ее плохо кормили, посмотри, как она исхудала, побледнела… А ты ругаешься! Ну, влюбилась девочка — дело молодое, что же теперь, со свету ее сжить? Разлюбит, обязательно разлюбит, поймет, что таких, как он, любить нельзя, и разлюбит. Ей пока кажется, что он хороший, он же ее спас, но она поймет: вместе им не быть, они слишком разные, он даже жить будет куда дольше! — Знала бы ты, мама, на что я согласилась… Но, боюсь, если узнаешь, сживешь меня со свету, судя по этим словам. Так что я ничего не скажу. Пока… — Они не пара, совершенно, и его семья ее не примет, так что у них в любом случае ничего не получится. А он не совсем уж пропащий, как я думала, так что пусть себе пока погрезят, дело молодое. Он ведь ушел, он уже здесь не живет, и вот, вернул ее нам, как и обещал… — «Вернул»?! «Спас»?! Да это из-за него ее забрали! — отец резко обернулся и встряхнул мать за плечи. — Это он всем виноват, ты же сама так говорила! Так почему теперь встаешь на его строну?! — Я не встаю, просто… не верила, что он сумеет вернуть Катюшу, а он вернул. И я за это благодарна. — Он пожертвовал свободой ради этого, — вклинилась я. — Он возьмет на себя преступление, совершенное моим похитителем, это была цена моей свободы. Мама снова охнула, отец фыркнул и забегал по кухне, постоянно натыкаясь на мебель, а мне вдруг стало так мерзко, так гадко, словно с головой окунули в бак с помоями. Ну почему всё так, а? Почему? Хотя это то, чего я заслуживаю, разве нет?.. Нет. Нет, черт возьми! Я не заслуживаю такого! А тем более, этого не заслуживает Влад! Как они могут его винить?! — Владислав спас меня, не вините его, он не… — Он виноват! — рявкнул отец, снова ударяя кулаком по столу. Странно, но это было совсем нестрашно. Раньше я вздрагивала и ежилась, словно хотела спрятаться, меня пугала, до ужаса пугала перспектива удара, ведь его нанес бы мой отец, и это было бы в тысячу раз больнее, но… сейчас мне было уже всё равно. Ударит? Да наплевать. А впрочем, нет — я постараюсь отбить удар, потому что мы этого не заслужили! Правда ведь, Влад?.. — Он правда сядет в тюрьму ради тебя? — прошептала мама, прижимая руки к губам. — Правда. Он наверняка уже в полиции, вероятно, скоро и сюжет в новостях покажут. — Как же так? Неужели… неужели я в нем настолько… — Нет, Инна, ты не заблуждалась! — возмутился отец, размахивая руками. — Он же миллионер, его через пару дней вытащат, думаешь, он и правда в тюрьму пойдет? Да черта с два! — Конечно, вытащат, — кривая усмешка. — Только его семье это нанесет сильный вред, а он всё равно согласился. — Потому что свои ошибки надо исправлять! — А это не его ошибка, это вина той твари. — Ох, но ведь даже несколько дней в нашей, российской тюрьме — это ад! — прошептала мама. — А уж что будет с его семейкой, когда они узнают… Это не просто пятно на репутации, это огромная невыводимая клякса! А он не испугался, решился на такое… — Инна, хоть ты с ума не сходи! Это он виноват, вот пусть и отвечает за то, что сделал! — А что он сделал? — тихо, вкрадчиво, и отец почему-то замер. — Приехал в чужую страну, чтобы попытаться хоть раз в жизни почувствовать себя свободным и счастливым? Раз за разом вытаскивал нас с друзьями из передряг? Заботился обо мне, не жалея себя? Спас от верной смерти? Не он похитил меня, не он заставил похитителей это сделать, мстят в первую очередь его деду, а не ему, так в чем же он виноват? В том, что не всесилен? — Он знал, что за ним идет охота, и подставил нас! — Нет, он не знал, что один из врагов его семьи сошел с ума от жажды мести, а от остальных вполне мог нас защитить и защищал. Так в чем он виноват? В том, что не является провидцем? — Хватит все с ног на голову переворачивать, тоже мне, ритор! — Но она права, Гош, — подала голос мама. — Я знаю, что это за семья, из поколения в поколение о ней рассказы передавались, и поверь, пойти против них куда страшнее, чем оказаться в тюрьме, даже если ты наследник. Они не жалеют ни своих, ни чужих, они не просто кровопийцы, это на самом деле ужасная семья. Они палачи! Судьи, по одному слову которых в прошлом вырезались целые поселения людей или даже этих… этих… Ох. Я никогда не приму того, кто он, эту их… пищевую цепочку, ведь это омерзительно, гадко, ужасно, это худшее, что может быть, самое отвратительное, но Владислав действительно очень рисковал, спасая Катю таким способом. — Он не трус, да. И что, мне ему ножки за это целовать? Если бы он не приехал или остановился в гостинице, с ней бы ничего не случилось! Он просто разгреб последствия своей прихоти! — Нет, Гоша, — откуда у мамы вдруг взялись эти резкие нотки в голосе? Она же почти никогда отцу не перечит! — Ты просто не понимаешь, что такое семья Батори. Они чудовища во плоти, которые заперли Григора Батори в подземельях на десять лет за то, что он подверг семью опасности из-за человека, и еще неизвестно, что с ним там делали. Возможно, и Владислава ждет похожая кара, но он всё равно спас Катю. — Что?.. Но ведь!.. Нет, спокойно, с этим разберемся после. — Я ненавидела его, презирала, но теперь… похоже, ему и впрямь можно верить, интуиция была права. Я вздрогнула. Значит, мама тоже слышала тот «голос», призывавший верить Батори! Хотя она всё равно не верила, и это лишь подтверждает мою догадку: со временем чары слабеют, и только мы решали, поверить ли во Влада. Просто он настолько хороший, что сложно ответить «нет». А отец тем временем кипел, как чайник, ноздри его раздувались, лицо побагровело, кулаки то сжимались, то разжимались, а мне вдруг стало смешно. И вот этой «ярости» я раньше боялась? Вот это считала жуткой злостью? Куда страшнее, когда тебе улыбаются, глядя ледяными спокойными глазами, и ты уже знаешь, что в следующую секунду тихие слова озвучат приговор… Я передернулась от воспоминаний и поморщилась, а затем вдруг втянула носом воздух и скривилась. — Мам, каша сгорела. Она кинулась к плите, всплеснув руками, а я встала и отправилась к себе, бросив: «Простите, хочу отдохнуть, а не слушать очередной скандал. Разбирайтесь дальше без меня». Когда дверь в мою комнату закрывалась, из кухни донеслось раздраженное мамино: «Как ты мог?» — но прислушиваться я не стала. Надо было позвонить тем, кто точно не стал бы на меня кричать. Родная комната показалась чужой и далекой, стол, что прожил здесь десять лет, непривычным и непонятным, а звонить никому не хотелось, но я всё же разослала друзьям сообщение о том, что вернулась и жду их в видео-чате, а затем включила компьютер, надела наушники, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Хотелось просто забыться… Но друзья побросали все дела и практически сразу вышли на связь. Маша рыдала, Павел обнимал ее так судорожно, что на ее плечах наверняка останутся синяки, Миша крутил в руках карандаш, а Антон, казалось, не замечал ничего вокруг, только безотрывно смотрел на меня, бледный, как мел, и часто-часто дышал, а в глазах застыла бесконечная радость. Они говорили, говорили запойно, спрашивали, как я, не нужно ли чего, просили быть осторожнее, обещали прийти как можно скорее, но я знала: отец будет совсем не рад и может испортить встречу, а потому попросила друзей зайти завтра, когда он остынет. Они возмущались на его поведение, Мишка так и вовсе сломал карандаш, а Маша пихнула Павла, чтобы тот не сжимал ее руки так сильно, и только Антон всё это время молчал, просто смотрел на меня и не мог оторвать взгляд. Какая же я дура… Он хороший человек, очень хороший, к тому же, и впрямь «человек», а не дитя тьмы, но… солнце мне больше не нужно, увы. Его заменил свет луны. И я не могу сожалеть. Прости, Антош… Последнюю фразу я прошептала, но он услышал, услышал и улыбнулся. Оттаял. А затем рассмеялся и тихо сказал: «Вернулась», — а я ответила: «Я дома». И на душе стало удивительно легко, ведь всё и впрямь наконец вернулось на круги своя, и это тепло, что дарили друзья, уже не исчезнет — мы сумеем его уберечь. Осталось только вернуть Владислава, и можно будет снова начать верить в сказки. Разве что прошлое не отпустит, впрочем, как и всегда.

***

Вечером всю нашу семью допрашивали полицейские, и я дала показания против Владислава, а затем просто рухнула в кровать, не раздеваясь, но сон не шел – чувство вины и панический ужас не отпускали. Забылась я лишь под утро, но проснулась от очередного кошмара, в котором вампиры, чьи лица прочно въелись в мою память, вальсировали на человечески костях. Однако потеряться в ненависти мне не дали: друзья пришли с самого утра и ушли лишь вечером, а вот отец сделал вид, что мы с мамой его очень сильно обидели, и не разговаривал с нами, но это было и не важно, особенно учитывая, что он ушел на работу, главное, я наконец-то могла побыть с теми, кто дорожил мной. Рассказать им правду, конечно же, не вышло, поведать об истинной природе Владислава и Воронова было невозможно, равно как и о том, что из-за меня погибла женщина — сказать об этом вслух почему-то не получалось, да и, наверное, ни к чему это было. Впрочем, о пытках говорить тоже не выходило, и я смогла поделиться лишь историей о порке и выступлениях, обо всех, кроме того, что было создано специально для Влада… Ребята ужасались, злились, ругали моих похитителей на чем свет стоит, а Маша так и вовсе желала им самых страшных мук на свете, а когда речь зашла о цене моей свободы, ребята заголосили, что Влад не должен был выполнять условия сделки, но, услышав, что сделано это было ради наших жизней, угомонились. Маша и Павел злились, Мишка грустил, Антон сочувственно спрашивал, не нужно ли мне чего-нибудь, но то, чего я на самом деле хотела, было недоступно, а потому я вздыхала и говорила, что всё наладится, когда-нибудь — обязательно. Они ушли лишь в шесть вечера, когда с работы вернулся отец, и мама посоветовала им «не дожидаться темноты, а вернуться домой засветло». Я смотрела в окно за тем, как мои друзья садятся в черные иномарки, и охранники, приставленные Владом, увозят их прочь, а к горлу подступал ком — опять тишина, опять одиночество и дикий, выбивающий из легких воздух, холод. Время бежало вперед, люди сновали по грязному двору, заставленному немытыми машинами, солнце садилось, и я не заметила, как его свет сменили яркие точки желтоватых фонарей. Разгоняя мглу, они светили так блекло, так жалко, что невольно тянуло усмехнуться и спросить: «Неужто вы и впрямь хотели сравниться с солнцем?» Но они не хотели. Это было желание их создателей. А потому я лишь смотрела на небо, прислонившись плечом к стене, и думала, как же долго ползет время, когда ждешь. Подъехала очередная иномарка, черная, как ночь, кто-то вышел, а вскоре раздался звонок в дверь. Нервы напряглись, сердце забилось как бешеное, в голове застучала единственная мысль: «Неужели дождалась?!» Бегом к двери, чуть не упав, глянуть в глазок… — Кто там? — Граф Григор Батори, полагаю, вы наслышаны обо мне. Нам необходимо поговорить. Так вот он какой… Седые короткие волосы, аккуратно уложенные, идеально подстриженные, строгий черный костюм с двубортным пиджаком и белой рубашкой, серым галстуком и серебристыми пуговицами, тонкая трость из черного дерева — идеальный образ аристократа! Вот только бдительность превыше всего. — Одну минуту. Я быстро набрала номер Милоша и тихо спросила на английском: «Скажите, только что подъехал ваш босс, я могу открыть?» Лаконичный ответ успокоил мои нервы, вот только мама, побледнев, схватила меня за руку и прошептала: «Не надо». Я усмехнулась. — Еще как надо. Главное, папу к нам не пускай. Дверь наконец-то отворилась. Григор вошел в квартиру с таким видом, будто это его владения, и мама попятилась, но я лишь закрыла дверь и махнула на свою комнату. Мужчина лет пятидесяти пяти кивнул и направился в комнату, не оставив в коридоре даже трость, вот только если раньше подобное хамство вызвало бы у меня приступ злости, сейчас в душе не всколыхнулось ни единой эмоции. Григор обвел взглядом помещение, остановил взгляд на зеркале и тепло улыбнулся. — Вы всё еще храните его, как очаровательно… Я подарил его Софье на прощание, она ответила, что непременно будет беречь — до самой смерти. Видимо, просила беречь и своих детей… Вот это новость, не думала, что семейная реликвия имеет настолько странную историю, впрочем, неважно. Кресло отъехало в сторону, и я предложила гостю в него присесть, на что он удовлетворенно кивнул и грациозно опустился на старое потрепанное кресло как на трон. Интересно, это у вампиров врожденное или их заставляют учиться пластике танцоров? С минуту Григор изучал меня пристальным взглядом черных глаз, а затем уголки его губ приподнялись, и он наконец заговорил: — Прошу простить, где же мои манеры? Граф Григор Батори к вашим услугам, юная леди. Полагаю, вы уже видели в новостях неприятный сюжет о моем внуке, а значит, причина моего приезда вам более чем ясна. Добавлю лишь, что, когда вас похитили, Владислав вызвал из Брашова своих телохранителей и нанял нескольких охранников в агентстве, коим руководит наша семья, так я и узнал о похищении. Позвонив ему, я был крайне удивлен: внук отказался от любой помощи, объявив, что сам разберется в сложившейся ситуации. Признаюсь, я был рад проявлению самостоятельности и желанию нести ответственность за собственные ошибки, однако ситуация явно вышла из-под контроля. Прошу, юная леди, если вас не затруднит, не могли вы подробно и крайне детально описать произошедшее, дабы я мог помочь внуку? Я опустилась на кровать, оперлась на руки и тихо сказала: — Я всё знаю, Воронов рассказал, но, думаю, вы догадывались, что он так поступит? — Несомненно. — Что ж, проблемой меньше. Я помогу всем, чем только смогу, спасти Влада — вот что главное. В черных глазах промелькнуло смутное удовлетворение, и я начала рассказ, вот только если, описывая произошедшее друзьям, боролась с болью и раздражением, сейчас словно пересказывала скучный параграф из учебника, сухо, ёмко, безэмоционально. Только почему-то нечем было дышать, и тело словно падало в бездну… Опять. Рассказ закончился примерно через час, и я добавила, что знаю расписание охранников, их маршруты, а главное, в особняке есть то, что обязательно поможет нам спасти Влада, надо лишь достать эту вещь, и Григор, криво усмехнувшись, спросил, чего же я хочу за эту информацию. А мне было что просить, ведь я просто не могла допустить, чтобы Владиславу было плохо! — Влад хотел, чтобы вы меня защитили, если я во всё это влезу, вот только мне ничего не надо. Прошу лишь об одном: не наказывайте его. Он не виноват, он не подставлял семью, он просто… Меня заставил замолчать властный жест — Батори поднял правую руку, призывая к молчанию, и я невольно застыла на полуслове. Сердце бешено забилось, ожидая приговора, но вампир едва различимо улыбнулся и сказал: — Я не стану наказывать внука и не позволю этого его родителям. Видимо, ваша маменька сообщила вам о моем наказании, но именно поэтому я не стану разрушать жизнь любимого внука. Я знаю, как больно терять любовь и как больно видеть ненависть в глазах родных за это светлое чувство, потому никогда не обреку дорогого внука на подобную судьбу. Прошу же, помогите мне его защитить. С сердца будто рухнула целая скала, и я, счастливо улыбнувшись, начала быстро и последовательно рассказывать о ларце, о нашем с Вороновым разговоре и о том, что удалось выяснить о графике жизни в особняке, камерах, охране и слугах. Граф слушал внимательно, не перебивая, лишь иногда задавая уточняющие вопросы, и он показался бы мне идеальным собеседником, если бы не ледяной взгляд, оценивающий буквально каждый мой жест. Это раздражало, злило, заставляло вспоминать существо, доломавшее мою жизнь, но я держалась и всеми силами старалась не упустить ни единой детали в своем рассказе. Когда же тот был закончен, Григор посмотрел на зеркало и о чем-то глубоко задумался. Я не решалась прервать его и лишь следила за любыми изменениями в тонких чертах бледного, едва познакомившегося с морщинками лица, вот только заметить почти ничего не удавалось: носить маски это семейство привыкло настолько, что, даже сбрасывая их, чтобы расположить к себе собеседника, не проявляло эмоций, по которым можно было бы угадать, что творится в душе. А затем граф отмер и, повернувшись ко мне, тихо спросил: — Скажи, дитя, на что ты готова ради Владислава? Ладони вмиг похолодели, по спине пробежал ряд мурашек, в горле застыл ком. На что? Сложный вопрос… Хотелось бы сказать «на всё», но готова ли я обречь на смерть всех, кто мне дорог, или уничтожить мир? Нет. Но, наверное, об этом меня и не попросят? — Можете делать со мной что хотите, если это поможет Владу, только пожалуйста, не трогайте родителей. Теплая улыбка и довольный взгляд. — Любовь к родителям — это прекрасно, семейные узы необходимо ценить. Однако я и не собирался вредить им, вовсе нет. Твоя история о ларце выглядит крайне заманчиво, но знаешь ли ты, почему Воронов на самом деле был так спокоен? Почему он не боялся, что я выкраду этот ларец? — Почему? — нахмурилась я. Этот вопрос не раз приходил мне в голову, ведь Григор — могущественный вампир, и ему бы не составило труда добыть улики! — Всё одновременно и просто, и сложно. Власть, знаешь ли, сковывает куда сильнее, нежели дает свободу: я не могу лично проникнуть в особняк, поскольку, ежели меня заметят, разразится скандал. Бывший глава Верховного Клана грабит дом — слыханно ли? То же самое произойдет, если обнаружат тех, кто работает на меня, а любой вампир, проникший в здание за ларцом, очевидно будет подослан мною. Потому Воронов уверен: я не осмелюсь рисковать репутацией семьи, а значит, не попытаюсь добыть ларец, ведь, судя по твоему рассказу, его дом охраняют вампиры с крайне чутким обонянием, которые наверняка заметят постороннего. Именно потому у него и нет камер, он куда больше доверяет обонянию вампиров, нежели технике людей, а единственная камера у ворот необходима лишь для того, чтобы максимально быстро проверять, кто прибыл с визитом, и не задерживать гостей, открывая ворота сразу же, автоматически. Он знает: вампиры не останутся незамеченными, равно как и посторонние люди. Однако ты — другое дело! Ты принадлежала ему совсем недавно, на тебе всё еще лежит его отпечаток, его аура, и выветрится она лишь через пару месяцев, что означает: тебя охрана примет за своего. Вот только Воронов уверен: ты не захочешь возвращаться туда, где тебе причинили столь много боли, не захочешь рисковать. Я же спрошу тебя, дитя: согласна ли ты рискнуть, дабы помочь Владиславу выбраться из заточения как можно скорее и не лишиться в будущем поддержки других семей? Вернуться туда?! В театр?! Выкрасть ларец? Рискнуть жизнью?.. Но зачем?! Ведь даже без ларца Влада отпустят!.. Нет. Его отпустит полиция, но не отпустят слухи. Ему будет тяжело править, если не будет доверия, а потерял его он из-за меня, значит, мне его и восстанавливать. За всё ведь нужно платить, не так ли? А риск… что ж, риск — дело благородное! Главное, чтобы ему не стало еще хуже, со всем остальным я как-нибудь справлюсь. Ведь правда же? Я же смогу? Да, смогу. Ради него — смогу. Потому что теперь точно знаю, куда и к кому иду. — Кто не рискует, тот не пьет шампанского, — криво усмехнулась я и вдруг подумала, что отомстить Воронову своими руками — тоже неплохой бонус. Забавно, кажется, нотка авантюризма в меня всё же проникла, вопрос только, от кого? — Значит, ты согласна? — Да, но я не умею взламывать замки, а кабинет заперт на ключ. — О, это не доставит нам хлопот! Я завтра же научу тебя вскрывать замки. Удивление? Нет, настоящий шок! — Вы, граф, имеете навыки домушника? — с подозрением. Он рассмеялся, тепло и открыто, почти как Владислав, и это резануло по сердцу ржавым ножом воспоминаний, но, в то же время, заставило улыбнуться в ответ. — Позволь, я не грабитель, однако за свою долгую жизнь стремился овладеть знаниями во всевозможных областях, оттого и научился многим ненужным, на первый взгляд, вещам. Теперь же одна из них пригодится — никогда не знаешь, что именно понадобится в жизни, ведь она непредсказуема, и наш случай лишь подтверждает сие правило. — Хорошо, ладно, — пробормотала я. — Буду стараться изо всех сил. Но тогда понадобится костюм как у рабов Воронова, а я, к сожалению, выбросила свой. — Где именно? — В номере отеля, где жил Владислав в последние дни. — Осмелюсь предположить, что в таком случае костюм цел, ведь Янош и Милош ни в коем разе не позволили бы горничным отеля убирать в комнате господина, а сами они после твоего возвращения вряд ли бывали в отеле, ведь есть дела поважнее. Сейчас же позвоню и узнаю. Впрочем, это не доставит неудобств в любом случае: создать костюм не так сложно. Он откинулся на спинку кресла, и то протяжно заскрипело, но Григор, как и его внук, на подобную старость мебели никак не прореагировал, лишь достал сотовый и куда-то позвонил. Он говорил на румынском, а потому я ни слова не поняла, но вскоре повесил трубку и кивнул. — Все в порядке, юная леди, наряд заберут из номера отеля сегодня же. Итак, ты поможешь нам? — Естественно. Полагаю, план вы расскажете завтра? — Так будет надежнее, мне стоит еще раз всё обдумать. Я вернусь в восемь часов утра, не слишком ли рано? — Чем раньше, тем лучше, тем более, в восемь родители как раз уже уйдут на работу. Но где будем тренироваться? — Полагаю, здесь, ведь, насколько я понял, замок на двери Воронова напоминает этот? Я посмотрела на собственную дверь, сравнила ее с замком из воспоминаний и кивнула, они и впрямь были очень похожи. — Благодарю, дитя. Но позволь спросить, отчего ты так хочешь помочь? Скажи, ты ведь любишь моего внука, не так ли? Я тяжело вздохнула и уставилась в потолок. Говорить об этом совсем не хотелось, тем более перед посторонним, а потому я едва заметно кивнула, но граф не перестал допытываться: — Ты настолько любишь его, что готова рискнуть даже жизнью? Ведь это и впрямь крайне опасно. Я усмехнулась. Опасно, да? А жить вообще опасно. Вот только если найдешь то, ради чего захочешь жить, защищать это сокровище будешь любой ценой… Он это понимает, точно понимает, просто хочет услышать от меня, хочет понять, что на душе у того, кому, возможно, отдал душу его любимый внук — его сокровище. А значит, можно, наверное, рассказать?.. — Знаете, я всего лишь слабая, глупая девчонка, прятавшаяся за масками любимых персонажей, чтобы обрести их силу. Я не Древний и не космодесантник — просто жалкая, ничтожная слабачка, боящаяся боли. Но после всего произошедшего я кое-что поняла. Владислав мне это показал. Сколько масок ни носи, сколько за ними ни прячься, себя не изменишь, а значит, единственное, что может спасти душу — борьба. Борьба со своими слабостями, а не с самим собой, ведь ты тот, кто ты есть, и это действительно важно, потому что тем, кому ты дорог, важны не маски, а ты сам, если, конечно, тебя сумеют разглядеть. Я буду бороться со своими страхами, но теперь не ради того, чтобы перестать бояться, а для того, чтобы эти страхи не разрушили хрупкий замок из песка, что я сумела построить. Я. Сама. Настоящая. Вместе с ним. Единственное, что мне нужно — чтобы Влад был счастлив, и я буду бороться за этот замок всеми силами. Повисла тишина, Григор вглядывался в мои глаза, словно ища подвох, но его там не было, а я не пыталась скрыться от его взгляда, не пыталась спрятать чувства под ширмой безразличия, и наконец он улыбнулся, тепло и открыто, как всегда улыбался его внук. — Ты светлая девочка, очень светлая, но в тебе так много боли, прямо как в нем. Теперь я понимаю, почему он полюбил тебя… Я полагал, вы с Софьей крайне похожи, но теперь вижу: вы похожи лишь своей добротой. В тебе гораздо больше силы и боли, отчаяния и решимости, ненависти и готовности бороться до конца. Помоги мне спасти будущее Владислава, Екатерина. Прошу тебя. — Я помогу, — слабая улыбка, полная тоски и надежды. — Давайте сделаем всё, чтобы ему было хорошо? — Безусловно… — он помолчал немного, а потом кивнул своим мыслям и добавил: — Я рад, что Владислав встретил тебя на своем жизненном пути. Что ж, позволю себе оставить тебя, дитя, отдохни. Ведь вскоре тебе предстоит очередное испытание. Он поднялся так же легко и изящно, как и садился, а я нервно вскочила и кинулась в коридор — открывать входную дверь. Мама выглянула из зала на шум, а Григор, проходя мимо нее, в который раз блеснул манерами: — Позвольте откланяться. — Не втягивайте Катю в неприятности! — воскликнула мама, сжимая кулаки, и я поспешила вмешаться: — Не втянут, не волнуйся. Я всего лишь предоставляю информацию. — Хорошо бы… Не заставляйте мою дочь помогать вам, она и так настрадалась! — Я лишь хочу, чтобы они оба были счастливы, ведь у вас прекрасная дочь, а у меня прекрасный внук, — вытек с линии атаки граф и вышел на лестничную клетку. — Хорошего пути, — на автомате сказала я ему вслед, а он, обернувшись, тепло мне улыбнулся, и отчего-то именно в этот момент мне показалось, что он меня принял, на самом деле принял. А дальше — лишь темнота ночи, не принесшая желанного покоя. Перед глазами вздымались острые колья на залитом солнцем газоне, пахло горелым, по рукам стекало что-то густое, вязкое, горячее, а пронзительно синее небо смеялось, заливая мир бежевым светом, и хотелось выть, но я лишь просыпалась, чтобы вновь забыться неглубоким сном, да комкала в руках покрывало. Было холодно, и согреться вышло бы лишь рядом с ним…