«Снежные розы»

Всё завертелось игривым торнадо, кружащим вокруг меня, но не подлетающим слишком близко. Григор забрал ларец, поблагодарил нас и испарился, чтобы через пару дней позвонить и сказать: «Адвокат передал улики, следователи пока упрямятся, но, право слово, это всего лишь нежелание признавать свои ошибки, не более. Вскоре с этим будет покончено». Также он сообщил, что Владислав просил его приглядеть за мной, так как отказался от своих показаний, что ставило меня под удар, и моя охрана была усилена — вместе с телохранителями Владислава на пост заступили телохранители Григора, а выходить из дома мне категорически запретили, но я и не рвалась: всё, чего мне хотелось — спокойно дождаться Влада и оставить этот кошмар в прошлом, вот только по ночам тот доказывал, насколько человек слаб, врываясь в сон беспощадными картинами и паническим страхом. Я снова пила таблетки, но помогали они плохо — нервно вздрагивать от каждого шороха и паниковать, когда кто-то звонит в дверь стало нормой. С отцом мы так и не помирились, но это было привычное для нашей семьи состояние, а потому я совершенно не переживала, хотя раньше, если честно, душа всё равно болела, а вот теперь мне вдруг стало абсолютно всё равно, я просто наконец осознала, что этот человек мне чужой, и не стоит из-за него страдать, ведь у меня было немало тех, ради кого можно броситься в огонь. Мама же всеми силами старалась нас помирить, но, кажется, даже она понимала, насколько это бесполезно, и потому с каждым днем ее попытки становились всё слабее и слабее. Впрочем, на этот раз она встала на мою сторону, а не поддержала отца, так что я была крайне удивлена: прежде она лишь раз сказала, что он не прав — после того дня, когда он произнес самые страшные слова в своей жизни… Что ж, теперь ситуация повторилась, но я знала: они скоро помирятся, и всё будет как раньше, только вот я изменилась, и это меня уже не интересовало. Между нами выросла стена, ведь мать, хоть и считала, что Владислав поступил благородно, была против наших отношений и постоянно пыталась убедить меня «посмотреть правде в глаза» и осознать, что «людям с теми, кто ими питается, не быть», поскольку принять образ жизни вампиров она категорически не могла, явно ненавидя их всеми фибрами души, и это вместо того, чтобы попытаться поддержать и успокоить меня после похищения… Но на подобное времени у нее не было: она изо всех сил пыталась угодить отцу, чтобы тот не сильно злился, и я поняла, насколько такие отношения неправильны, убоги, уродливы. Он словно был ее господином, а она — добровольно надевшим на себя кандалы рабом, и мне хотелось сбежать из этого склепа, лишь бы не видеть по вечерам очередную «трагедию в двух актах» под названием «рабыня упрашивает господина съесть добавку, поскольку приготовила его любимый суп». Всё было неправильно, бредово, искаженно, и мне просто хотелось наконец закрыть глаза, чтобы не видеть, ничего больше не видеть… Но продолжить падение мне не дали. Маша приходила каждый день, скрашивая одиночество: она решила ни в коем случае не оставлять меня в квартире одну и всеми силами пыталась достичь поставленной цели, приходя еще до ухода мамы и прощаясь со мной лишь вечером, когда та возвращалась. Очень часто к ней присоединялись парни, то всей толпой, то кто-то один, и мне попросту не давали ни замкнуться, ни потеряться в собственном страхе. Поначалу Антон с Мишкой разозлились из-за того, что их не взяли в логово чудовищ, Антон и вовсе словно окаменел, а затем спросил: «Ты настолько мне не доверяешь?» — и я просто не знала, что ответить, ведь только теперь поняла, насколько же эти люди настоящие, и как я в них ошибалась. Вот только это откровение еще сильнее уверяло в правильности мысли «их нельзя подвергать опасности», ведь меня до сих пор не отпускал тот ужас, что сдавил душу, стоило лишь нам с Марией и Павлом переступить порог моей квартиры и захлопнуть дверь. Тогда у меня случилась истерика, но не потому, что я боялась за себя, а потому, что осознала, на какой тонкой нити балансировали дорогие мне люди ради меня. Это было самое страшное… И потому, увидев в глазах Антона боль, я просто сказала: «Я тебе верю. Всем вам. И поэтому не могла рисковать. Вы мне слишком дороги. Их не удалось отговорить, как ни старалась, но хотя бы вас защитить я могла. Ты бы тоже сделал всё, чтобы я не рисковала ради тебя, уверена, поэтому не кори меня. Я просто не могла иначе». И он понял. На самом деле понял, хотя боль так и не исчезла, вот только теперь злился он не на меня, а на себя, за то, что не сумел помочь, и это было куда страшнее. Я обняла друга и долго не отпускала, а он держал меня так крепко, будто боялся потерять, и лишь когда я сказала: «Спасибо, что готов рисковать ради меня», — наконец-то улыбнулся. Он простил меня, как и Миша, а потому наши отношения наладились, не успев сломаться, и это заставляло верить в лучшее, надеяться, что мы со всем справимся, всё преодолеем и больше никогда не попадем в ад. А время бежало вперед, и наступил сентябрь, а значит, мои друзья обязаны были меня покинуть, ведь им пора было отправляться на учебу. А я так и осталась в своей квартире, клеить миниатюру, которую мы с Владиславом успели докрасить в последние мирные дни, слушать музыку Акиры Ямаоки и читать. Одна. Одиночество — лучшая награда и страшнейшее наказание, вот только не тебе решать, чем оно будет, когда в очередной раз вернется. Десятое число постучалось в окна прохладным ветром, рваными облаками и яркими солнечными лучами. С самого утра мне позвонил Григор, сказав, что сегодня Владислава отпускают, и я быстро собралась, чтобы ехать в следственный изолятор, вот только охранники вызвонили меня лишь спустя четыре часа, сказав, что незачем свидетельнице встречать подозреваемого у ворот каталажки, да и ему надо сначала привести себя в порядок. В итоге меня отвезли ко входу в небольшой малолюдный парк на окраине Москвы, сказав, что после разговора со мной Владислав отправится пить кровь, а этот парк ближе всего к месту, где процедуру можно провести безопасно, и мы принялись ждать. Я стояла, прислонившись спиной к кованному забору, выкрашенному в черный, неровному, в наплывах краски, пыльному и грязному, но совершенно не думала о том, отпечатается ли вся эта грязь на моем легком осеннем свитере. Натянув голубые рукава на пальцы и съёжившись, я замерзала, упрямо гладя вниз — на серый асфальт, черные туфли-лодочки, отглаженные мамой с утра стрелки на брюках, шальной еще зеленый лист, сорванный ветром-хулиганом с ближайшей березы… Настроение было странное, безумно хотелось увидеть Влада, и в то же время душу сковывал едкий, липкий, как секундный клей, страх. «Что же будет дальше?..» — эта мысль билась в висках набатом, не желая исчезать, ведь Григор мог запретить нам видеться, заставить Владислава уехать, и сердце рвалось на части от безысходности и надежды. Черная иномарка подъехала к воротам, дверца распахнулась, а у меня перехватило дыхание. В горле застрял тугой ком, на глаза навернулись слезы, голова загудела, ноги подкосились, и я вцепилась в решетку, выравниваясь. Влад смотрел на меня с улыбкой, теплой, мягкой, слегка растерянной, и хотелось кинуться навстречу, обнять и никогда не отпускать, но… разве так можно? Что, если за нами наблюдают? Что, если я опять его подставлю? Эти мысли отрезвили, заставив сосредоточиться и взять себя в руки. Я выпрямилась, подошла к нему и тихо спросила: — Пройдемся? Он кивнул, бросил охранникам: «Оставайтесь здесь, я сам разберусь, если на нас нападут», — и шагнул в парк. Ветер шумел в кронах деревьев, играя с листвой, яркое, но уже недостаточно теплое солнце бросало блики на длинные волосы цвета воронова крыла, чистые, распушившиеся, словно Влад совсем недавно побывал в душе, безупречно отглаженный темно-серый костюм-тройка идеально облегал слегка осунувшуюся фигуру. Видимо, Владислав заехал в отель, принял душ, переоделся и помчался сюда… Так хотел меня увидеть, что назначил встречу перед «обедом»? Улыбка сама собой коснулась губ, на душе стало тепло и спокойно, как всегда в его присутствии. Мне казалось, всё налаживается, а Влад вдруг осторожно протянул мне руку, предлагая взять его под локоть. Улыбка стала шире, ладонь скользнула по мягкой ткани, шаг невольно стал меньше, подстраиваясь под мерную поступь спутника, а тот, напротив, начал двигаться чуть быстрее, привыкая к ритму моих шагов. Мы молчали. Просто слушали ветер, смотрели вперед и шли по тихим пустынным аллеям, наслаждаясь последней зеленью года, прощальным теплом отголосков лета и покоем. Нам всегда было спокойно вместе, как же я раньше этого не понимала?.. Наконец он уничтожил тишину, нарушая идиллию, но я не расстроилась, только подобралась и сосредоточилась — тема была поднята слишком важная. Григор не посвящал меня в детали расследования, лишь сообщая, что Влад в порядке, а дело движется, и потому сейчас я впервые услышала, что же происходило всё это время. — Он уехал. Сбежал. Как только экспертиза, которую крайне настойчиво торопил дедушка, показала, что на драгоценностях отпечатки Воронова, тот затаился, но вчера, видимо, узнав, что на его имя выписан ордер об аресте, исчез. За ним следили Ищейки, нанятые дедушкой, но они упустили его, когда он выходил из поезда в Санкт-Петербурге. Теперь его ищут по велению Верховных Кланов, ведь он создал довольно опасную для нашего народа ситуацию, и мы сумели это доказать, а значит, стоит лишь ему показаться, как его схватят, это лишь вопрос времени, потому можешь немного расслабиться, он далеко и не причинит нам больше вреда, в конце концов, все его счета заморожены, в его распоряжении лишь те деньги, что он успел снять до своего исчезновения, а это довольно небольшая сумма, дедушка позаботился об этом, пусть и слегка незаконным способом. Катя, я… дедушка сообщил, что это ты их вытащила, и я просто не знаю, что тебе сказать. Это было абсолютно безрассудно, глупо и рискованно! Когда я узнал об этом… Я впервые в жизни повысил голос на дедушку! Как он мог заставить тебя пойти на такое?! Риск для семьи? Великий Прародитель! Серьезно?! Как он мог поставить твою жизнь под угрозу из-за подобной мелочи?! И как ты могла согласиться? Ведь я же просил, умолял не рисковать! — Так было нужно, — слегка сжав его ладонь, упрямо мотнула головой я. — Ты рисковал, спасая меня, и мог потерять доверие подчиненных, так как же я могла стоять в стороне и не отплатить добром на добро? — Но ведь именно из-за меня ты и попала в ситуацию, из которой тебя пришлось спасать! Если бы не… — Перестань, — резко перебив его, я нахмурилась. — Ты ни в чем не виноват. — И ты тоже. Я потерял бы не доверие подчиненных, а лишь его часть. — А я хочу, чтобы у тебя не было проблем, и готова ради этого рисковать, понимаешь? Потому что я не хочу быть птицей в золотой клетке, с которой сдувают пылинки и лишь порой приходят послушать ее пение. Я хочу летать. И клевать врагов, если те посмеют тебе угрожать. Я не останусь в стороне, ни в коем случае. Впрочем, как и ты, ты ведь тоже не смог бы сидеть в стороне, зная, что мне нехорошо. Ты защитишь меня даже в мелочах, так почему просишь не делать того же для тебя? Он молчал. Ветер вырвал из серебристой заколки тонкую прядь и бросил на бледное, слегка сонное лицо с запавшими глазами. Я улыбнулась и заправила волосы ему за ухо, а Влад вдруг поймал мою руку и мягко ее поцеловал. — Ты удивительная. Никто никогда не был готов рисковать ради меня столь многим, тем более в мелочах… Спасибо. Кажется, теперь я понимаю, что дедушка имел ввиду, сказав: «Я просто обязан был удостовериться, что она именно такая, как ты говорил, вот только удостоверился не только в этом. Она лучше». — Он так сказал? — опешила я. Дождаться от этого скрытного вампира похвалы? Такое вообще возможно?! Но оказалось, возможно, потому как Влад кивнул и, снова поцеловав мои пальцы, ответил: — Дедушка не против наших отношений, но, думаю, исключительно благодаря твоей помощи. Он проверял тебя, а я был в ярости, но, думаю, хорошо, что он понял, какая ты. Вот только способ мне не нравится. Тебя могли… — он тяжело вздохнул и мотнул головой. — Я ужасно волновался. — Не переживай. К счастью, всё прошло хорошо, и, что интересно, отчасти благодаря барону Стрельникову. — Что? — Влад даже затормозил, а я подумала, что, когда он не прячет эмоции, его непосредственность делает меня по-настоящему счастливой, ведь он больше не стеснялся меня и не прятал даже крошечной частички своей души. Рассказ о моем походе за «сокровищем» занял всего минут пять, а потом еще минут десять Владислав удивлялся, поражался и строил теории относительно барона и его коварных планов, я же лишь вставляла замечания, если его рассуждения казались неправильными, и внимательно наблюдала за тем, как от неверия и подозрительности он приходит к радости и умиротворению. Нет, он не думал, что Стрельников помог бескорыстно, но был рад, что в этой войне хоть кто-то из местных был на его стороне, а у меня на душе становилось тепло от осознания: не все вампиры мечтают сделать гадость семейству Батори, и Влад тоже это наконец понял, значит, править ему всё же будет не так сложно, как казалось раньше. Разговор плавно перешел с обсуждения знати на мечты о нашем совместном будущем, и я почувствовала, как крылья за спиной раскрываются, подставляя себя ветру. Мы грезили наяву, строя воздушные замки, но знали: что бы ни случилось, обязательно возьмем цемент и кирпич, чтобы сделать их настоящими, ведь мы уже не могли друг без друга, и я лишь жалела, что так долго отрицала очевидное — никогда и ни с кем мне не будет так спокойно и хорошо, как с этим печальным, мягким, но удивительно сильным мужчиной, способным превратить мой кошмар в сказку. Я готова была лететь за ним хоть в небеса, хоть в пропасть, хоть к солнцу, хоть во тьму, и сердце шептало, что наконец-то мы нашли нашу гавань. Общую. И это никогда не изменится… Покой накрыл мягким пологом, умиротворение и лучистая радость шептались с надеждой, а мир постепенно набирал краски, что потерял, когда мы расстались. Мы были счастливы, абсолютно счастливы — впервые в жизни. Дорожка сменяла другую, кусты и деревья плавно проплывали мимо, образуя плотную зеленую стену, солнце ласково согревало, даруя мне умиротворение, а Владу — слабость, которую тот тщательно скрывал, но не от меня, просто по привычке. Наши переплетенные пальцы порой приходили в движение, скользя по коже, и тогда я счастливо щурилась, а уголки губ Владислава приподнимались, давая понять, насколько ему сейчас хорошо, птицы пели в вышине, раскрашивая тишину парка мелодичными звуками, и лишь холодный аромат парфюма выбивался из идиллии, заставляя меня думать, что надо обязательно купить Владиславу более мягкий аромат. Ведь теперь, раз Воронов далеко, можно наконец вернуться к привычной жизни?.. — Смотрю, вы отлично проводите время. Ступор. Ноги резко замерли, сердце провалилось куда-то вниз, отказываясь биться, руки задрожали, мурашки промчались по всему телу, мышцы свело судорогой. Этот голос приходил в кошмарах, рвал память на пахнувшие гарью и мочой лоскуты, вырывал нервы, прижигая их солью! Как он мог, как мог здесь оказаться?! Резко обернуться и застыть вновь. Что еще я могла сделать? Земля ушла из-под ног, зелень исчезла вместе с желтизной небесного диска. Я падала. И внезапно страх исчез, как и все вопросы. Тело напряглось, как натянутая струна, пальцы сжались в кулаки, кровь билась в висках, холодная ненависть делала всё вокруг четким и ясным. Дмитрий Воронов стоял вдалеке, а перед ним застыла хрупкая женская фигура. Левой рукой он держал ее связанные за спиной запястья, а правой прижимал к горлу нож. Острый. Опасный. Тонкий. «Да когда же ты уже сдохнешь, тварь?!» Но он не собирался умирать, вовсе нет. Он собирался убивать. — Чего ты добиваешься? — ровный, безэмоциональный голос Владислава показался мне неправильным, искаженным, фальшивым, ведь я знала, насколько больно ему говорить вот так, но он искусно носил маски и не мог отказаться от них. Никогда. Что бы ни случилось. А Маша смотрела на нас полными паники огромными глазами, в которых стояли слезы, и дрожала. — Я собирался отомстить, но, кажется, твоя девчонка оказалась немного смелее, чем я предполагал, а ведь у меня она была само смирение и трусость, лишь в первый день попыталась сопротивляться, а затем сразу прогнулась, стоило лишь надавить на болевые точки. Одна смерть, пара пыток, и вот уже никаких попыток к сопротивлению, сплошной ужас. Так как же, как же она рискнула вернуться в мой дом?! — Тебе не понять, — сухо, холодно, отстраненно. — О, не сомневаюсь, — ядовито, с сарказмом и насмешкой. — Но мне и не надо понимать людишек. Они просто безмозглые существа, лишенные логики, иррациональные и слишком подверженные эмоциям. Но ведь и вампиры порой им подвержены, правда? Тебе ли не знать, тот, кто не может даже пообедать спокойно? Меня прошиб холодный пот. Не может быть. Не может же быть!.. — Я вызываю тебя на бой! — крикнул Владислав, и я резко обернулась. Он казался всё тем же спокойным и уверенным в себе аристократом, но что-то неуловимо изменилось, что-то, что, думаю, не почувствовал никто, кроме меня, потому как Воронов презрительно фыркнул и бросил: «Даже не будешь отрицать? Настолько плевать на мнение тех, кто ниже по статусу?» А Маша вдруг пробормотала: «Влад, почему ты такой?.. Помоги!» Вот только помочь он не мог. Сдвинется с места, и Маше конец, а болтовней такого параноика не отвлечь. Так как же быть?! Надо было действовать, немедленно, но всё, что приходило в голову, было слишком рискованно, а вот Влад повторил, на этот раз настойчиво: — Вызываю тебя на дуэль, если проиграю, заберешь всё, что захочешь, если выиграю, больше никогда не приблизишься ко мне и моим знакомым. Ты ведь не откажешься от поединка? Это вопрос чести, ты будешь навеки опозорен за отказ. — Хм-м, звучит заманчиво, — протянул Воронов, прижимая нож еще плотнее к Машиному горлу. На светлой коже выступила багряная капля. Владислав сглотнул. — Не надо, — простонала Маша, и у меня заболели пальцы — настолько сильно они сжались. — Тогда я иду к тебе. Договор заключен? — уточнил Влад. В черных глазах застыл лед, а голосом можно было резать сталь, но Воронов лишь рассмеялся. — Иди, почему нет? Только медленно, иначе девчонке конец. Это будет занятно, очень, ведь я наконец-то сумею тебе отомстить… Медленное движение вперед, шаг, еще один, третий — расстояние сокращалось, Машины глаза разгорались надеждой, а губы вдруг прошептали: — Спасибо, ребята… Воронов рассмеялся вновь. — Ты хотел счастливой жизни и покоя, вот только я тебя всего этого лишу, окончательно. Мой дед проиграл твоему, не рассчитав силы, но я такой ошибки не совершу, я выиграю, несмотря ни на что! Осознание пронзило разум раскаленным добела клинком. Только не это!.. — Не подходи к нему, Влад! Отчаянный крик растворился в безумном смехе. Тонкая алая полоса, совсем короткая, но глубокая — словно анемон раскрылся, истекая в океан длинными алыми лучами… Кровь. Багряная, манящая, соленая — сводящая с ума. Темный водопад, слишком сильный, неотвратимый. Вампиры ведь не могут без крови, правда? А он не ел уже больше двух недель… Почему?.. Звериный рык, мгновенный рывок, а Воронов отпрыгнул в сторону, толкая Машу на Владислава, и помчался прочь, крича: «Не забудь выпить досуха свою возлюбленную! Это лучшая месть, идеальная!» Я кинулась вперед, срывая с шеи мешочек, предназначенный для врагов, но было слишком далеко… и слишком поздно. Исказившиеся черты лица, больше похожие на маску к Хэллоуину, заострившиеся, покрытые яркой сетью черных вен, с горящими алым огнем огромными глазами и длинными клыками, вонзившимися в податливую плоть. Маша не кричала и не сопротивлялась, лишь взвизгнула, падая в объятия повернувшегося ко мне лицом, подхватывая ее, вампира. А потом замолчала. Только смотрела на него непонимающим взглядом, словно спрашивала: «Это что, шутка?» Ей даже не было страшно… только больно. Но недолго. Я замахнулась и швырнула мешочек во Владислава, тот с тихим стуком ударился о бледную запавшую щеку, мгновенно распыляя в воздухе сонный порошок, вот только челюсти вампира не разжались. Он словно не заметил произошедшего, но стило лишь мне подбежать, как челюсти внезапно разошлись, мягкое, непослушное тело выскользнуло из объятий и рухнуло к ногам убийцы. Серые глаза смотрели на слишком яркое, цветастое небо с непониманием и неверием, а по щеке стекала одинокая слезинка. Но Маша уже ничего не видела. Ничего. А парк залил звериный рык, вырвавшийся из горла существа, скалившегося, глядя на меня полными безумия алыми глазами. Черный вертикальный зрачок, как у дракона; когти, длинные, крепкие, мощные, искажающие сведенные спазмом пальцы; черные вены по истончившейся коже, выпирающие кости; клыки, обнаженные в кровавом оскале, свисающая с губ ниточка багряной слюны. Монстр? Чудовище? Нет. Владислав Батори. Интересно, почему мне совсем не страшно?.. Я падаю. — Влад, слышишь меня? Это я, Катя, слушай мой голос, слушай только мой голос, мы справимся, вместе мы обязательно справимся, как справлялись со всем. Я медленно отступала, увеличивая расстояние между нами, но не отводила взгляд от его глаз, точно зная, что хищники кидаются на добычу, стоит лишь проявить слабость. Мыслей не было, словно голову заполонил космический вакуум, и только сердце диктовало слова, исходившие из глубины души. — Владислав, не бросай меня. Я не смогу без тебя, слышишь? Вернись, вернись ко мне, ты мне нужен. Ты нужен мне как воздух. Возвращайся, я слишком долго ждала тебя, а ты ждал меня. Тихий рык, шаг вперед, когтистые руки поднялись к лицу, губы то скалились сильнее, то пытались сомкнуться. Он боролся с собой, я читала это в безумном взгляде опьяненных кровью глаз, но, Боже, как же ему было больно! Убийца? Монстр? Чудовище? Нет, никогда. Что бы ни случилось, я не смогу от него отвернуться, ведь он — единственный якорь, что может еще удержать меня в этой жизни. Я тварь, знаю, никчемная, мерзкая, гадкая, но я не могу его отпустить! Даже сейчас. Даже теперь, когда… — Владислав, прошу, вернись. Я не смогу без тебя, ты всё, что у меня есть. Я хочу держать тебя за руку, снимать вместе фильмы, гулять по парку и читать вслух книги у камина. Помнишь, в нашу последнюю встречу ты обещал, что когда-нибудь мы будем сидеть в малой гостиной замка Бран и пить какао, завернувшись в плед, а я возьму томик Байрона, и мир вокруг исчезнет?.. Как исчезла Маша. Исчезла, и уже не вернется. Навсегда. Лучшая подруга, та, кто готов был рисковать собой ради меня, та, кто безоговорочно в меня верил. А мы не смогли спасти ее, подставили, подвели… убили. Если ты монстр, Владислав, то монстр и я, ведь мы оба были рядом, но не смогли вырвать ее из лап этой твари. Не сумели. Не уберегли. Не защитили. Почему? Почему мы такие слабые?.. Грозный рык, еще пара шагов ко мне, и мои медленные шаги назад, растущее расстояние, полные паники крики разлетающихся птиц в вышине. Оттенки чувств в кровавых бликах алой радужки. Обрывки воспоминаний. — А помнишь, как мы хотели красить миниатюры, и ты даже научился делать сложнейшие переходы, которые раньше не умел? Мы собирались покрасить еще много героев, чтобы создать свою коллекцию. А еще мы хотели вместе читать мои любимые книги, пить чай на кухне и слушать твоего любимого Моцарта. В солнце гулять, в дождь сидеть за семью замками, потерявшись в любимом хобби, но вместе, обязательно вместе, ты помнишь? Он помнил. Чувствовал. И в движениях проступила паника, нервозность, растерянность — дрожь. А я продолжала говорить, теряясь в собственной безысходности. Я хотела вернуть его и обнять… Маша уже никогда не обнимет Павла. Никогда ее брат не попытается выгнать постороннего парня из квартиры, никогда ее мама не приготовит так любимые ею запеканки, никогда отец не забьет в светлой комнате гвоздь под очередную книжную полку. Никогда она не станет известной актрисой, не получит Оскар и не познакомится с Леонардо ДиКаприо, кумиром, чья роль в «Титанике» и заставила ее мечтать о карьере актрисы. Никогда она не родит двоих детей, выйдя замуж за самого понимающего и любящего на свете мужчину, а Павел не узнает, что именно он и был тем самым, как она недавно мне призналась. Никто не скажет мне, как важна любовь, никто не отчитает Мишу за забытую дома расческу и растрепанные волосы, никто не поддержит Антона в очередной безумной идее относительно гардероба группы, никто не создаст прекрасные костюмы, идеально отражающие наш внутренний мир. Никто не улыбнется солнцу после долгой ночи, искренне веря, что жизнь прекрасна. Просто Маши больше нет. И нет ничего, что она так любила. Нас нет. — Владислав, не исчезай, не оставляй меня. Я всю жизнь одна, не бросай меня и ты, я просто… больше не смогу. Только не тебя, слышишь? Не могу потерять и тебя. Поэтому иди на мой голос, ладно? Чтобы читать Диккенса и Бронте, смотреть на дождь, кутаться в одно одеяло и держаться за руки. Я хочу тебя обнять, слышишь? Хочу сказать, что ты мне дорог. Хочу сказать, что я тебя люблю… Потому что ты — моя мечта. И я тебя почти поймала. Он тряхнул головой, когти расцарапали щеки, кровь брызнула из ран, окрашивая землю в багрянец. Из Машиной раны кровь не текла — в ее теле живительной влаги попросту не осталось. Владислав тихонько завыл, а я вдруг почувствовала, как что-то внутри надломилось. Почему моя боль перекинулась на тех, кто мне дорог? За что? Неужели все, кого я люблю, обязаны страдать? Неужели я рушу их жизни своей про́клятой судьбой? Может, мне и впрямь лучше всегда быть одной, чтобы никому больше не было больно? Почему?.. — Просто ты идешь по дороге боли, Просто ты идешь по дороге слез… Мелодия сама вырвалась на волю, разрывая душу на части. Впервые в жизни я пела «Снежные розы» так — срываясь, дрожа, выплескивая всю себя в каждой строчке, растворяясь в каждом звуке, точно зная: если это последнее, что мне доведется сказать, я не пожалею. И Владислав вдруг замер, а в глазах его, таких чужих, но бесконечно близких, разливалась боль. Дикая, адская, невероятная боль. Скажи, Влад, мы ведь давно уже сломаны, правда? А жизнь просто продолжает вбивать гвозди в наши трупы, словно пытаясь понять, сколько металла должно войти в кожу, чтобы та наконец окончательно порвалась. Скажи, почему же мы не рвемся? Почему цепляемся за эту дорогу, усеянную шипами? Почему хотим жить? Потому что всё еще верим в чудо? Я уже ни во что не верю. Чудес не бывает, и даже если ты поймаешь счастье, жизнь постарается его уничтожить, а значит, за каждую крупицу радости, за каждую улыбку, за каждый миг без боли надо бороться, ведь его тебе никто не принесет, равно как никто не поставит его в качестве трофея в конце дистанции. Либо ты найдешь его сам, либо — извини, не повезло. И надо рыть мерзлую землю руками, ломая ногти, грызть колючую проволоку, бежать по углям, чтобы отыскать обломки, из которых, возможно, сумеешь склеить маленькое счастье — свое, родное, настоящее, полное отчаяния и мук, но волшебное, ведь чудес не бывает, но можно создать хрустальный шар со снегом, так похожий на магический артефакт. А жизнь раз за разом будет пытаться разбить стекло, и ты накроешь его своим телом, принимая все удары на себя, не считая гвозди, что вколачивают с таким остервенением, будто ты в который раз отошедшая доска палубы, за которую цепляются все матросы. Но если у тебя есть этот волшебный шарик, что бережет твою душу, плевать, что будет с телом и сердцем, ведь правда? Скажи, Влад, мы можем склеить наши обломки в один за́мок? Маленький, но наш? Навсегда?.. — И укроет вьюга душу Лепестками снежных роз… Последние слова растворились в воздухе, а Влад вдруг упал на колени. Так просто, словно из воздушного шара выпустили весь воздух. Когти втянулись, клыки тоже, вены перестали напоминать черные жгуты, глаза потемнели, лишь кровь на губах лежала яркой помадой, неуместной, гротескной, жестокой. За что?.. Он схватился руками за голову и завыл, пронзительно, страшно, надрывно, как дикий зверь, попавший в капкан, а я сделала шаг навстречу. Он убил мою лучшую подругу? Чуть не убил меня? Он не может контролировать себя, когда видит кровь, а значит, такое может повториться? И что с того? Я никогда не оставлю его. Даже если он уничтожит всё, что мне дорого, ведь Владислав Батори — мой снежный за́мок, и сколько бы гвоздей в меня ни вонзилось, я его не отпущу. Никогда. — Влад, я рядом, тише, тише… — Не подходи! — истошный крик, полный паники и отчаяния, но не способный меня остановить. — И не подумаю. Я буду рядом, что бы ни случилось. Медленные шаги вперед, всё ближе, ближе, а глаза следили за каждым его жестом, за каждой эмоцией, выискивая признаки повторного превращения, но их не было, и я приблизилась вплотную, однако Влад вскочил и рванулся назад, пошатнувшись, ведь порошок явно его ослабил. Вот только моя рука успела вцепиться в его запястье. — Пусти! Я же!.. Я!.. — Не пущу! Даже если ты убьешь всех, кого я знаю, не пущу! Он замер. Ветер запутался в растрепанных волосах, донося до меня всё тот же холодный, отстраненный аромат. Мерзкий. Мерзкий, мерзкий, мерзкий! Рывок, и он не успел отступить. Крепкие объятия, сильные, твердые, не оставляющие сомнений, прощающие. А впрочем, я его и не винила, ведь он не властен над своими порывами, и единственное, в чем виноваты мы оба — не сумели догадаться, не сумели придумать план, способный спасти дорогого человека. — Я думал, он согласится. Думал, дуэль… она… если на кону всё, а я не в форме, согласится. Но он знал, я сильнее, даже если… если… Поэтому сбежал и… — Хотел разрушить всё, убить меня твоими руками, но не вышло, ты сильнее, чем он думал. — Нет, я слаб. Маша, она… я… — Да, ты убил ее. Он дернулся, как от разряда электрошока, но я еще крепче прижала к себе едва державшееся на ногах из-за слабости, такое хрупкое сейчас тело, которое била крупная дрожь, и прошептала: — Но я тебя не отпущу. Даже так, не опущу, слышишь? Сегодня нам дали второй шанс, ведь ты сумел собраться и не убить меня, значит, я его не упущу, ни за что. — Но Маша! Маша ведь!.. — Да. Мы виноваты, оба. Не сумели спасти, ошиблись. Мы виноваты. И это навсегда останется с нами, мы никогда этого не забудем и не перестанем себя винить. Но настоящий убийца — он, а не мы. Мы — орудие и жертва. Маша — жертва. Он — убийца, циничный, хладнокровный, беспощадный. Так давай отомстим ему, Влад? Давай превратим его жизнь в настоящий ад, такой, что он сам полезет в петлю? Пожалуйста, я… ненавижу просить о помощи, но прошу — помоги мне. Помоги мне уничтожить его? Молчание, вой ветра, запутавшегося в ветвях. А затем холодный лоб прижался к моему плечу, дрожащие ладони легли на спину, и едва различимый голос прошептал: — Всё, что захочешь. Как захочешь. Я… прости. Дрожь губ, дрожь пальцев, дрожь души — как ответить на это, как сказать, что прощаю за смерть дорогого человека? Почему так больно, черт возьми, почему?! — Прощаю. Выдох. И уже не больно, не страшно, только как-то пусто, словно разлом в душе стал еще шире, но какая разница, правда? Трещиной больше, трещиной меньше, я выдержу, не рассыплюсь в прах, ведь мне есть кого защищать. — Прости… — Прощаю. Пальцы запутались в спутанных волосах, всегда идеальных, но сейчас таких обычных, словно спало заклятие. Владислав дрожал, прижимаясь ко мне, будто умоляя об отпущении грехов, но я не священник, а потому мои слова для мироздания ничего не значили. Вот только они значили для него. А потому раз за разом я повторяла одно и то же слово, то громче, то тише, то медленно, то быстро, то нежно, то порывисто, надеясь, что в конце концов на одном из десятков вариантов он наконец-то меня услышит. И он услышал. Не подвел. В который раз… — Я не справлюсь без тебя, уже не справлюсь. Я такой эгоист, такой эгоист, но я не могу без тебя, даже зная, что подвергаю тебя опасности. — Мы оба эгоисты, Влад, и от этого никуда не денешься. Просто… как бы ни было больно, надо идти вперед, ведь правда? Чтобы защитить то, что нам дорого. Даже если сто раз ошибешься, на сто первый, возможно, сумеешь найти правильный путь, и я буду его искать. С тобой, правда? Тишина. А затем едва слышно: — Правда. Крепкие объятия, слезы на глазах, боль. Какая же я тварь! Рядом лежит Маша, которая уже не сможет улыбнуться любимому, а я пытаюсь сохранить осколки собственного счастья… Но я всегда была такой. Всегда была тварью, чьи руки не отмыть от крови. И это не изменится. — Катя, но ведь я… твою подругу, я… — словно прочитав мои мысли, прошептал Владислав. Голос его дрожал, срывался, и стало ясно: это могло сломать его окончательно, если бы он не получил прощение. Только вот какое право я имела?.. Да и не важно. Я спасу его, что бы ни случилось, всегда буду спасать от самого себя, значит, пора начинать, не так ли? Кривая усмешка, воспоминания, которые хотелось стереть. Что ж, он ведь не слышал финал той истории, правда? Значит, пора его озвучить, чтобы сомнений не осталось. Я знаю, что такое кровь. И умею хоронить то, что дорого… — Знаешь, Влад, когда меня пытались изнасиловать, — он вздрогнул и крепко прижал меня к себе, словно эти страшные слова внезапно разбудили его от долгого сна, — это сделал наш сосед, парень, которого я боготворила. Богатенький мальчик, мажор, который всегда помогал мне, но, как оказалось, просто развлекался, «подкармливая бездомную зверюшку» — его слова. Они были пьяные, он и его друзья, а я, дура, зашла проверить, жив ли он вообще, ведь обычно он уходил в запой всего на сутки, а тут это продолжалось три дня. Ты знаешь, больно, когда тебя предают, знаешь, после этого уже не стать прежним, но не знаешь другого. Как я выбралась. — Он напрягся и перехватил меня так, будто пытался укрыть собой ото всего мира, а я сдавленно улыбнулась и, упершись лбом в его плечо, тихо закончила эту банальную, ничем не примечательную историю, каких, наверное, миллионы: — Я пыталась отбиться, но меня начал душить тот, кого я любила, а второй попытался его оттащить, и они начали скандалить, отвлеклись. А я подумала вдруг, что должна спастись любой ценой. И, наверное, тогда поломалась… А может, переборола себя, свою слабость, став куда сильнее, ведь собственные страхи и слабости побеждать важнее всего. Просто… На столе лежал перочинный нож, кажется, они резали им еду. Я оттолкнула того, кого любила, и просто всадила в его живот эту железяку. Кровь была теплая, очень… горячая. А я просто потерялась, только душа шептала, что твари не должны жить. В ней словно появился кто-то куда более резкий и сильный, тот, кто всегда сумеет взять себя в руки, и этот кто-то тоже я. Один удар, второй, третий — они пытались вырвать нож, а я просто резала их, и они разбежались. Испугались. Испугались малолетки с ножом… Правда, откуда у меня взялась тогда такая силища, никто не понял, разве что доктор Карпов говорил, что это нормально для такого шока. Я хотела их убить, их всех, но тот парень… он вдруг сказал: «Не надо, не убивай меня, пожалуйста! Я что хочешь сделаю!». «Марать руки о такую падаль?» Мы сбежали, я и я, выбежали на лестницу и наткнулись на отца, а он вызвал скорую и полицию. Точнее, сначала впустил меня в квартиру, ведь я потеряла сумочку там, в этих чертовых бежевых стенах, и просто не могла попасть домой, а он поднимался по лестнице, услышал шум, взбежал наверх и впустил меня в квартиру… с такими же полами, тем же потолком и окнами. Ненавижу наш дом… — тряхнуть головой, отгоняя эмоции, вдох-выдох, вот так. — Он успел вовремя: двое как раз пошли за мной, наверное, набрались храбрости, увидев, что я убегаю, но отца испугались и вернулись в квартиру. А он попытался осмотреть меня, но глубоких ран не увидел, поэтому кинулся к ним и вызвал «скорую». Дело замяли: ранения были не смертельные, а родители того парня, бизнесмены, находились в шатком финансовом положении, потому, приехав с курорта, тут же кинулись договариваться: «Ни нашим, ни вашим, мы не подаем иск, и вы тоже». Остальных, как оказалось, я всего лишь поцарапала, так что они не стали писать заявления и тоже пошли на сделку, «попытка изнасилования» в резюме никому из них не была нужна. Я просто хотела, чтобы их посадили, даже если посадят меня, но в итоге они переехали и продолжили веселиться, а я попала в психушку, только никогда никому не говорила, что в бежевых стенах меня стало двое. А вышли на свободу мы уже совсем другие — никакой наивности, никакой веры, никаких надежд. Только трещины. «Мы» слились воедино, и прошлое исчезло, да туда ему и дорога. И я отомстила. Это заняло три года, но в итоге получилось испортить жизнь всем, кто тогда был в квартире, пусть и не сильно, но им было больно, а это важнее всего, главный виновник же и вовсе попал в аварию и остался инвалидом без почки, а я ни о чем не жалею. Вот только раз за разом вижу ночью тот нож и чувствую кровь на своих руках, но не потому, что я пыталась убить мразь, а потому, что я пыталась убить человека, которого любила. Осознанно. Можно долго говорить про аффект, про панику, про «другую я», но это неправда. Я хотела его убить, хотела почувствовать кровь на своих руках — боль за боль, кровь за кровь. И я никогда не пойму, почему, всаживая маленький ножик в живот по самую рукоять, а затем пытаясь сдвинуть его вбок, думала о той любви. Я ее предавала. Хотела убить того, кто был мне дорог. Но разве предателя можно предать? Нет, конечно. Я предавала свои чувства к нему. И это единственное, о чем я жалею. О том, что не смогла их просто отпустить — я их убила, ведь убивала тогда не только его, но и эти глупые эмоции. Он выжил, они нет. И это их кровь никогда не смоется с моих рук. Отпустить, забыть — это нормально, но убить… совсем другое. А я это сделала, и мне никогда не отмыться, ведь я знаю, что значит своим руками уничтожить то, что было невероятно дорого. Потому что, по сути, те чувства мне были даже дороже его самого… Я же глупая девчонка, всегда терялась в своих мирах, чувствах, мечтах, и вот уничтожила то, чем жила. Сама. А мама ведь говорила, что как бы больно ни было, не надо проклинать свои чувства, их надо принимать, и я в это верила — до сих пор верю. Но тогда не смогла иначе. И чуть не убила человека, который был слишком дорог, не раскаиваясь. Владислав молчал, так крепко прижимая меня к себе, что казалось, еще немного, и меня сломают, но эта сила, пришедшая на место слабости и потерянности, была важна мне. Я не хотела ее терять. А Влад вдруг прижался щекой к моей щеке и прошептал: — Никого ты не предавала, никого и ничто. Любить чудовище не стоит, Катя, такие чувства лучше убивать, чтобы никогда больше не появились. А я… я убийца. Но я не буду монстром, чтобы ты могла улыбаться. Ты спасешь меня, как сегодня. Знаю, ты спасешь меня, а я сделаю так, чтобы тебе не пришлось больше защищать свою жизнь. Я понял, почему ты говорила, что я не чудовище: потому что я не хотел убивать невинных, причинять им боль, правда? — Кивок, уверенный, четкий, и он слабо улыбнулся. — Значит, я не монстр. Я буду в это верить. Даже несмотря на то, что Маша… Не знаю, как это пережить, не знаю, как продолжать дышать, но пока ты рядом, я буду жить. И если ты не гонишь меня даже теперь, никуда тебя не отпущу. — А я тебя… Воздух покинул легкие со свистом, вырывая из души все сомнения и страхи, растворяя их в небытии и оставляя лишь минорную, тихую, спокойную уверенность в том, кто никогда не предаст — в нас. Ведь больше нет ни меня, ни его, есть только мы, одно целое, неделимое. Навсегда. Только Маша этого уже не увидит. Я зажмурилась и больно прикусила нижнюю губу, стараясь взять себя в руки. Счастье и боль, чувство вины и ненависть, любовь и отчаяние — как всё это может слиться воедино? Не знаю, наверное, так же, как могут стать одним целым хищник и жертва. Иррационально, глупо, но совершенно неотвратимо. Я взяла Владислава за руку и потянула прочь из парка. Тело Марии лежало изломанной куклой, остекленевшие глаза смотрели на небо, не понимая, почему должны были навсегда погаснуть. Я присела рядом и коснулась пальцами тонкой шеи. Зачем? Ведь знала, что… Ничего. Ни единого удара. Пустота разлилась по венам ядовитым соком, и я сильнее сжала ладонь Владислава, поднялась и шепнула: «Идем. Мы должны о ней позаботиться. И о тебе. Тебя не посадят, ни за что». Он не ответил, да это и не требовалось: мы никогда себя не простим, но будем идти вперед, несмотря ни на что. Потому что мы — сломанные куклы, которые уже не могут остановиться. Охранники стояли у ворот парка, всё такие же подтянутые и собранные — совершенно бесполезные. — В парке лежит тело девушки, — сухо, бесцветно, четко, без капли эмоций, на ломанном английском, ведь почему-то правила отказывались всплывать в моей памяти, — вы сможете обставить всё как грабеж? Загипнотизировать следователей и патологоанатома, например? Ее нужно похоронить по всем правилам, а не прятать. Мужчины переглянулись, и Янош кивнул. — Да, можем. Но, прошу прощения, что случилось? — Воронов. Он привел ее. — Вынудил меня ее убить, — добавил Владислав, и лишь я поняла, насколько тяжело дались ему эти слова, ведь голос ни на секунду не дрогнул. — Мы можем загипнотизировать экспертов, а для следователей обставить всё как бандитское нападение, но понадобится кровь. Возьмем донорскую. Милош, проследи пока, чтобы никто не нашел тело, а я съезжу за кровью. Все эксперты тоже на мне, мы разберемся, господин, — легкий поклон. — Всё должно быть идеально, пусть думают, что ей разрезали сонную артерию, но в остальном тело должно быть в идеальном состоянии, не смейте его калечить. — Вас понял. Позвольте пока Марко отвезти вас в отель, господин. Он ведь сейчас ваш телохранитель. — Нас обоих, и поживее. Мы нырнули в машину, всё так же припаркованную у парка, и Влад достал телефон. «Звонок другу», в роли друга любимый дедушка! Раздражение затопило душу, но Влад вдруг осторожно взял меня за руку и прошептал: «Мы со всем справимся… пока ты со мной». Он больше не стеснялся охранников, не старался скрыть свое отношение ко мне, и это мгновенно всё изменило. Я закрыла глаза, откинувшись на сидении, и прошептала: — Не исчезай, Влад. Не исчезай. — Не исчезну. — Но ты с каждым разом всё больше и больше ломаешься. «Где твои крылья, которые нравились мне?» — Ты их починишь, я знаю. А я починю твои. Когда-нибудь. Потому что сегодня ты сделала то, чего никто никогда не мог — вытащила меня из настоящей преисподней моей души. — Я просто пела для тебя… — Нет, ты обняла мою душу. И поэтому я уже не смогу уйти, что бы ни случилось. «Что бы ни случилось», да? Кажется, это наше проклятие и, вместе с тем, благословение. Пусть так, я всё перенесу, чтобы защитить наш свет, и он, кажется, тоже. А цена… не понимаю лишь, почему платить должны не только мы, но и те, кто рядом, только вот даже это ничего не изменит. Порой я сама себя боюсь, только иначе уже не могу… — Мы эгоисты, но это так плохо, пытаться построить счастье даже на руинах? Непростительно? — Не знаю, Катя. Но мы построим. Раньше я бы непременно уехал, решив, что не имею права быть рядом, не имею права подвергать тебя и твоих близких опасности, но теперь не сделаю этого. Это чувство сильнее меня, как оказалось, сильнее даже моей болезни, и я буду бороться, чтобы не упустить его. С кем угодно. — Ты стал сильнее, Влад. А я, кажется, становлюсь холоднее… Купи, пожалуйста, другой парфюм. С теплым запахом. Непонимание, немой вопрос, растерянный взгляд сонных глаз, а затем лавина осознания, легкий кивок и осторожное: — Купим вместе? Ты выберешь? Будешь выбирать теперь всё вместе со мной? — Конечно. Крепко сжавшаяся ладонь, не причинившая на этот раз боли, лишь дарящая мне тепло. — Ты ведь останешься до конца, Катя? Разделишь со мной мою жизнь? Сердце прокололо, на глаза навернулись слезы. Я знала, что отвечу, но почему-то сейчас говорить это было слишком больно… — Без сомнений, Владислав. Без сомнений… Прости, Маша. Ты хотела выйти замуж и выдать замуж меня, но, кажется, я смогу исполнить лишь часть твоей мечты. Вторую через три дня похоронят. Вместе с частичкой моей души. А я никогда тебя не отпущу, слышишь? Я буду писать песни — для тебя. И верить, что когда-нибудь ты их услышишь. Там, за самыми высокими облаками… на небе, которое для тебя не будет фальшивым.