Монстры, что страшнее тебя

♫ мчст — влад и лале

(искать можно в плейлисте в группе и по поиску аудиозаписей вконтакте)

*** Солнце клонилось к закату. Умиротворение казалось таким реальным, что вот-вот грозило достичь даже моей души, коснуться неосторожно, внушить спокойствие… Жаль, я не могу ему этого позволить. Как случилось так, что глядя на заходящее солнце, я вижу в красном горизонте кровавые всполохи и вспоминаю о смерти? Почему, когда смотрю на бесконечную в этом свете гладь озера, думаю о своих старших братьях? Смогу ли я однажды глядеть на этот мир, не видя в нем стремление разрушить самого себя? Вокруг — сплошной хаос и тлен. Толку в цветах, благоухающих вокруг, если они все равно рано или поздно превратятся в ничто? Лале бы посмеялась надо мной, услышь она подобные рассуждения… Странно, что даже в таком настроении я думаю о ней. Рад был бы думать поменьше, но, видимо, человеческий разум устроен так, что помимо мыслей о бренности всего сущего, он так или иначе станет искать отдушину. Найдет то, что будет выбиваться из привычного течения будничного мышления. И в моем случае это — девчонка. Мда уж. Девчонка, об увядании которой я думать не смогу себя даже заставить. Весь мир кажется мне мертвой песчинкой, все цветы, что я встречаю, уже засохшими, трава — жухнет в моем воображении, озера пересыхают, а небеса падают в бездну ада, горя в агонии. А вот Лале воспринимается так, словно навсегда останется вечно молодой и цветущей. Глупо, конечно. Она тоже однажды постареет и умрет, если не падет жертвой придворных интриг османов раньше. Меня здесь к этому моменту уже не будет. Глупо вообще о ней думать и пытаться надеяться… Надеяться на что? Вот именно. И, словно возникая из небытия, заставляя вздрогнуть от неожиданности, в мое застывшее сознание врывается ее голос: — Я так и знала, что ты будешь здесь!.. От нее пахнет цветами, как обычно. И, что совершенно неожиданно, какими-то пахучими сладкими пряностями. Я поворачиваю голову и тут же жалею об этом. Беспардонство этой несносной девчонки переходит порой все границы, и этот раз не становится исключением — она уже села настолько близко, что это можно назвать нарушением всех приличий. Все, что я делаю в ответ — стараюсь сохранить невозмутимое лицо. Коротко кивнуть. Негромко произнести в приветствие: — Лале-хатун. Разумеется, она ведет себя так, словно бы и не замечает моего настроения и попытки держать дистанцию. — У меня есть кое-что для тебя, — боковым зрением замечаю абсолютно заговорщическую улыбку на лице девушки. Складывается впечатление, что еще немного — и Лале пустится скакать от нетерпения. Когда она разворачивает расшитый платок у себя на коленях —мне становится ясной причина этого пряно-сладкого аромата. Девчонка чуть ли не пищит от непонятной мне причины для радости, с восторгом глядя то на меня, то на принесенный ею в свертке кусок десерта с дворцовой кухни. Она смотрит на меня так, словно самое большое счастье для нее — это доставлять радость другим, и в этом случае — мне. Удивительно. Я мог ожидать от Лале чего угодно, но только не того, что она начнет таскать мне еду из дворца. Да еще и сладости… Хоть в моем сердце на мгновение и шевельнулось что-то отдаленно-забытое, связанное с детством, сейчас я уже был к сладкому абсолютно равнодушен. Меня больше забавляло счастье, которым светилась в эту секунду девушка — этим зрелищем можно было даже залюбоваться. Редко в последнее время ее лицо и глаза излучали подобные эмоции, словно мы снова очутились в беззаботном времени наших юных лет пребывания здесь. Взрослея, даже этот неуловимый источник оптимизма, неугомонный лучик света, названный при рождении Лале, стала смотреть в будущее с некой задумчивостью и попытками воспринимать жизнь серьезнее. Правда, у нее не отнять стремления и к таким вот поступкам, как сейчас. — Вас могли поймать с этим. Во дворце, насколько мне известно, не одобряют подобного, — уже договорив, я понял, что и сам улыбаюсь — совсем немного, одними уголками губ, но все же. Рядом с Лале я чувствую себя иначе, чем всегда. Вместе с иллюзией спокойствия она приносит что-то такое неуловимое, заставляющее испытывать нечто отдаленно похожее на счастье. «Счастье». Я даже не знаю, смогу ли испытывать это чувство однажды, так, как это дано другим людям. Полнейшая безмятежность и радость. Мне такого никогда, похоже, более не будет дано. — Какая чушь! — Лале даже рукой от меня отмахивается, поддаваясь очередному порыву. Конечно, она член правящей семьи, и слишком часто своим поведением напоминает об этом… Хотя порой все до странного наоборот — ее поступки заставляют думать, что она и сама забыла о своем высоком положении. — Я очень хотела тебя порадовать, Влад. Ты просто попробуй! И в ту же секунду, не дожидаясь моего ответа и реакции, Лале берет тающую сладость двумя пальцами. Я и слова не успеваю вставить, лишь наблюдая за узкими ладошками, что в миг оказываются возле моего рта, дрожа так, словно сами боятся выронить угощение. То, с какой детской наивностью Лале была готова кормить меня прямо с рук, чуть не заставило меня рассмеяться. Она удивительная, эта шебутная девчонка… Потому что в этом мире не осталось ни слов, ни шуток, ни ситуаций, способных вызвать во мне искренний смех. А она — смешит одной своей непосредственностью. — Постойте, — мне приходится увернуться и даже на мгновение спрятать взгляд, чтобы не выдать своего секундного веселого настроения, прежде чем вновь посмотреть на Лале спокойным, сдержанным взглядом. — У меня есть идея. Я достаю из потайного кармана кинжал со складным лезвием — очень тонкая и искусная работа, а главное — это оружие, о котором никто не знает. Впрочем, перед Лале я раскрываю свой маленький секрет, не задумываясь. На мгновение мы соприкасаемся пальцами, когда я забираю у нее из рук этот липкий десерт, грозящий развалиться прямо в руках. Кладу обратно на платок, чтобы разрезать угощение пополам. — Теперь это совместная трапеза. Если вы не против, госпожа. Возможно, у меня появилась бы идея повторить ее жест и поднести сладость к ее губам, но от одной мысли о подобной вольности у меня холодеет что-то внутри. Нет. Она госпожа, потому себе и позволяет всякое легкомысленное, не думая о последствиях, в том числе те, как могут воспринять ее действия. Я же обязан следить за каждым своим словом, шагом и взглядом. — Если ты еще и первой меня пробовать заставишь, скажу сразу, яда нет, — со смехом в голосе говорит Лале, попеременно облизывая липкие руки. Явно подтверждая мои мысли. — Или ты мне не доверяешь? Странное дело — я словно бы впервые замечаю, какие тонкие и изящные у нее пальцы, будто передо мной не живая девушка сидит, а святая с христианской иконы… Ее Аллах разгневался бы на меня за такое сравнение, но мне плевать. Мой Бог на меня гневается прямо в эту секунду, когда я смотрю на Лале. Наблюдаю, как она, смеясь, что-то говорит мне, слизывая с кончиков пальцев крошки от десерта, и замечаю не только красоту ее нежных девичьих рук, но и то, какие прекрасные у нее губы. Совсем не как у святой. Мне хочется верить в это мгновение лишь в то, что мне по-прежнему удается сохранить внешнее хладнокровие, когда я перевожу взгляд на пирожное и так же невозмутимо отправляю его в рот, придерживая ножом — мне свои пальцы пачкать больше прежнего никак не хочется. — Спасибо, Лале-хатун. — кажется, я даже незаметно для себя мрачнею, удивившись собственным непотребным мыслям. Даже вкуса сладости особо не чувствую, будучи сосредоточенным совсем на другом. — Очень вкусно. Даже если я украдкой и надеялся, что моя холодность оттолкнет девушку, то совершенно напрасно. Она никогда не принимала моего подобного поведения на свой счет. Да и с чего бы? Лале никогда не делала и не говорила ничего такого, чтобы меня расстроить, и прекрасно об этом знала. И поступала она всегда единственно верным, видимо, как ей казалось, способом — порывалась утешить, успокоить, сделать чуть счастливее, чем есть, причем — всех вокруг. Но все равно для меня в который раз становится неожиданностью то, как резко она приподнимается на коленях, приближаясь, и обнимает меня за шею. — Я рядом, Влад, ты слышишь? — горячо шепчет она мне на самое ухо. — Ты можешь обо всем мне рассказать… Поделиться со мной. Только прошу, не закрывай от меня свое сердце… Иногда мне кажется, что я с годами я научился с достоинством реагировать, но подобное, но это не так — мне, как и впервые, при подобных объятиях Лале напрочь выбивает дух из груди. Словно мало было той моей секундной слабости, вызванной ее широким, почти что романтическим жестом с принесенным угощением, так еще и это… Осознает ли она вообще, что прикасается к тому, кто уже давно вырос и успел стать взрослым мужчиной? Понимает, что мы давно не те дети, что могли обниматься, спать в старом домике, держаться за руки и быть друзьями? Иногда я думаю о том, что Лале и с Асланом так до сих пор себя ведет, и тогда я позволяю себе еще одну слабость, с которой никак не могу сладить: словно бы черное болото разливается в моей груди, мрачное и вязкое, болезненно-едко опаляющее душу банальной ревностью. Господь, как я могу вообще ее ревновать? Ну откуда, с чего во мне могли бы возникать такие чувства? Словно бы я, как последний глупец, мог бы вообще надеяться, что эта девушка может быть моей. Она рано или поздно будет принадлежать своему мужу, которого для нее подберут. Мы не сможем больше видеться — и это даже будет к одному лишь добру, потому как эти бесконечные искушения и греховные мысли на ее счет закончатся. С глаз долой — из сердца вон… Иронично, что Лале просит открыть для нее свое сердце, словно не зная того, что для нее одной оно и открыто. — Лале-хатун, — совсем тихо говорю я, чтобы не выдать хрипотцы в севшем голосе. — Мне нечего вам сказать. Вам обо многом известно, — поспешил я добавить, дабы скрыть возможный неприятный оттенок предыдущих слов. Одному Господу известно, о чем она в это мгновение думает. Почему не отстраняется, почему продолжает шептать все эти слова… Мне же известно — Лале до сих пор в душе — сущий ребенок, и все, чего она хотела бы, это пожалеть и утешить того юного мальчишку, что и сама до сих пор видит во мне. — Как бы я хотела избавить тебя от этих страданий, — словно бы в подтверждение моих мыслей шепчет она. Меня это почти по-настоящему злит. Наивность, глупость, святая простота… «Лале», — хочется бросить мне ей в лицо, — «Такие попросту не выживают в этом мире, даже в цветущих садах твоего сахарного дворца, такие, как ты — гибнут первыми от рук интриганов и прочих амбициозных ублюдков!» Нельзя жить, думая лишь о других. При том, совершенно не понимая, что думают о тебе эти самые другие. Или, быть может, я недостаточно был ясен в своих словах столько раз, бесконечно твердя, что наше общение, в том виде, каком оно есть, мягко говоря, никто не одобрит? Неужели моей сдержанности недостаточно, чтобы понять — я веду себя подобным образом не просто так? Что-то внутри будто бы переламывается, надрываясь. Наверное, настал час показать ей истинную природу моих собственных чувств. Показать, что я не так невиннен и свят, как она того желает и пытается видеть. Потому я вдруг резко вцепляюсь в лицо девчонки острым взглядом, внимательно смотрю в ее черные-черные глаза, бездонно-прекрасные, как это разлившееся в закатных лучах безмолвное озеро, вижу блеск от выступивших слез, после чего сам притягиваю к себе, обхватывая ее прекрасное лицо ладонями. Не стану лукавить — я никогда не представлял себе то, как это будет, потому что пустые мечты и мысли о том, чему не суждено случиться — не для меня. Потому все, каждое мгновение произошедшего, кажется мне совершенной неожиданностью. Я не мог знать, что Лале словно бы обрадуется моим действиям, так, будто только этого и ждала. Я не знал, что, собираясь сделать все резко и быстро, отчего-то стану медлить. Мне кажется, проходит целая вечность между моим судорожным выдохом и прикосновением к ее губам. Я не мог знать, какими тонко-жесткими, обезоруживающими они окажутся, в отличие от того, какими мягко-беззащитными ее губы выглядели, пока я ими украдкой любовался с мгновение назад. И как Лале, эта невыносимая девчонка, буквально полностью расслабится в моих руках, как сама прижмется в ответ, начав творить нечто невообразимое. Я понимаю в эту секунду, что вообще не представляю, что это такое — «поцелуй», для меня это виделось всегда чуть ли не высшей непристойностью, обнаженной натурой чувств, близостью на грани недопустимой, и уж точно тем, что никогда и ни при каких обстоятельствах не должно было произойти между мной и девушкой из османского правящего рода… Я хотел напугать ее, и вместо этого сам загоняю себя в ловушку. Ощущаю обжигающее, тонко-сладкое дыхание, робкое, как у испуганно-дрожащего кролика, и оттого меня сильнее сбивает с толку то, что Лале делает дальше. Ее касания губами моих снова и снова, словно она стремится задушить меня короткими, остро-жгучими поцелуями, не дает вздохнуть, а после и вообще делает невообразимое. Я понимаю лишь спустя пару мгновений, что она провела по моей нижней губе кончиком языка, овладевая моим ртом и сознанием, подчиняя волю, окончательно лишая последнего глотка воздуха вгруди. Я забываю, где мы находимся, как меня зовут, чем я жил и дышал, сколько себя помню. Что я вообще умел дышать. Мое сознание сужается ровно до ощущения самого немыслимого и непристойного, что со мной происходило за всю мою жизнь. В одно из мгновений мне начинает казаться, что меня тошнит — но уже через долю секунды понимаю, что живот сводит совсем не из-за этого. Яркими вспышками внутри сознания возникают фрагменты происходящего — вот Лале касается моих губ языком, вот обвивает шею руками, и вот — мое тело совершенно, абсолютно, безвозвратно и постыдно реагирует на близость женщины. У меня немеют ноги, руки, сводит судорогой низ живота и нестерпимо горит там, еще ниже… Я неистово ору внутри собственного сознания, что пора прекращать. Нельзя. Ты с ума сбежал, Влад. Провались под землю, глупец, откуси свой поганый язык, оскопи себя, сделайся евнухом, прыгни со скалы в море… Но больше никогда, никогда не совершай подобного. Кажется, Лале то ли чувствует мой настрой, как я замер в одно мгновение, то ли сама наконец осознает и пугается происходящего. В любом случае, она вдруг едва-едва напрягается и отстраняется, заглядывая мне в глаза. Краешком сознания я успеваю отметить, как при этом медленно распахиваются ее бесподобно-греховные ресницы. Я собираю всю свою волю в кулак, чтобы процедить: — Уходите. Уходите немедленно. Я и сам не узнаю собственного голоса. Я редко вижу, как Лале хмурится и мрачнеет, но сейчас я, похоже, вызвал в ней самые негативные эмоции, на которые она только способна. В отражении ее зрачков мелькает почти что ярость, вкупе с огромным непониманием. — И не подумаю, — вдруг твердо отвечает она, проявляя невиданное для себя упрямство и твердость. Ну конечно. Зря я надеялся на то, что Лале хоть немного испугалась и поняла, хоть на секунду осознала, что произошло. Что она наделала, что я наделал… Что мы сотворили немыслимое. Затягивать происходящее было нельзя. Внутри все еще горел беспощадный огонь греховной похоти, чувств, что мне были до невозможного противны, ведь я не имею права испытывать ничего подобного. Словно я в собственных глазах унизил ту, что бесконечно любил… Господи, дай мне сил справиться с этим. Я не вынесу еще и любовных страданий. Это все не для меня, я не просил этого, я воин, однажды я умру, убивая ненавистных мне османов, я не должен погрязать в том, что грозит меня убить без ножа, взрезая сердце и выжигая нутро… Сам не понимаю, как оказываюсь на ногах. Долю мгновения смотрю на Лале, словно пытаясь оценить, не сильно ли грубо я оттолкнул ее, когда поднимался, и удираю прочь, словно трусливейший из зверей. Глупый, жалкий кролик, сбегаешь, поджав уши… И долго еще не сможешь выбросить из головы ее образ, с щеками, раскрасневшимися от поцелуя. Наяву ли это произошло со мной, Господи? Может, это всего лишь сон, призванный предупредить меня в который раз держаться от этой сумасбродной девчонки подальше? Пребывая в смятении, я не сразу понимаю, что забыл о кинжале, оставив его Лале. Ну да и дьявол с ним. Лучше бы мне и вовсе не помнить о сегодняшнем дне.