Бузинная палочка своими руками

      Рядом с Мин Юнги хочется казаться сильным и могущественным магом. Слизеринцем из литературы: хладнокровным, сверхспособным, амбициозным. Ему хочется соответствовать.       В тринадцать Чимин начинает отыгрывать роль и подражать невозмутимому Юнги во всем: сам он любит потрещать и похихикать, но рядом со сдержанным хеном заставляет себя быть молчаливым. Чимин тает, когда его хвалят, но берет в привычку ухмыляться надменно, краешком губ, когда преподаватели или друзья признают его успехи. Еще он просто обожает находиться в центре внимания, но вынуждает себя скрываться от восхищенных взглядов в самый острый момент празднования очередного, пойманного им снитча. Сохраняет беспристрастное выражение лица на самом пике интриги, чтобы напоследок таинственно махнуть мантией.       «Дохуя загадка, разгадай меня», — комментирует как-то его позерство Юнги и с совсем юного Чимина слетают маски одна за другой. Рядом с хеном ему не обязательно быть кем-то, однако, следует держать себя в руках.       Поддевки Юнги совсем не обидные, без его едких замечаний от их взаимоотношений не останется ровном счетом ничего. Он смотрит как Чимин поглощенно переписывает лекции по трансфигурации и зовет его главной умницей Слизерина, иронично разглядывает очередной вырвиглазный цвет волос и называет красотулей, хмыкает и шепчет: «неженка», когда Чимин простужается в четвертый раз за семестр. И подбрасывает в сумку тюбик согревающей мази. На самом деле в издевках его и издевок то нет — сплошные комплименты.       Чимин заселяется в комнату Юнги на пятом курсе и он вне себя от счастья, несмотря на лицо свое, постное, абсолютно безразличное. Не то, чтобы Чимин дружит с Юнги, но, как ему кажется, он умеет находить к неприступному сычу подход. Если не касаться личных тем, то наследник печально известного клана Мин свободно поддерживает практически любой разговор и знает по верхам многие интересные Чимину темы. Его никогда не покидает ощущение того, что это не он находит с Юнги общий язык, а Юнги позволяет находить с собой общий язык.       Вредный сосед полулежит на своей кровати и даже носом не ведет, когда Чимин с огромной птичьей клеткой наперевес входит теперь уже в их общую комнату. И это задевает (слегка) — они не виделись целое лето. У Чимина от такой простой детской обиды автоматически надуваются щеки — слишком очевидно для окружающих, но незаметно для него самого. У Юнги острый прищур глаз, который глядит на него отстраненно, будто нехотя и надутый сосед даже не догадывается, что на самом деле этот взгляд сканирует его с ног до головы, да так внимательно, что кровь должна стыть в венах.       Черные тени играются в тяжёлых изумрудно-зеленых занавесках. Непривыкшие к темноте глаза цепляются за какие-то незначительные детали, вроде серебристых змей на подсвечниках или глянцево блестящем мраморном поле. Чимин деловито проходит в глубь темной комнаты, прямиком к своему рабочему столу и холодеет внутренне, потому что объемным плащом задевает что-то на столе Юнги.       Чимин о его таланте узнает случайно, когда на втором курсе краем мантии невзначай залезает в котелок с бурлящим зельем и Юнги впервые на него прикрикивает. Мин Юнги — гений зельеварения, школьный курс для него скучен настолько, что он увлекается изучением опасных формул. Так это он объясняет маленькому Чимину. Говорит, что ему просто скучно. О настоящих мотивах, заставляющих подростка воровать запрещенные труды в библиотеке и самозабвенно готовить нелегальные зелья, можно только догадываться. Напитки отчаяния, живой смерти, убийственные яды, не менее убийственные субстанции, действующие на психику; зелья, взращивающие в организме различное многообразие болезней, раковые клетки; зелья, поражающие иммунную систему, заставляющие тела разлагаться заживо медленно, день за днем. Действие этих коктейлей невозможно обратить ни магическим способом, ни, тем более, маггловской медициной. «Естественная» смерть, незаметное и абсолютно бесследное воздействие — никаких улик, даже после вскрытия. Маленькому Чимину на слух это, конечно, казалось страшным, но прочувствовать масштаб катастрофы тогда он не был способен. Теперь, в шестнадцать, Чимин понимает, что Мин Юнги не так просто зовут за спиной кошмаром подземелий и да, то, что уже в четырнадцать он мог сотворить нечто подобное — пугает до дрожи в коленях. А еще вселяет в душу какой-то первобытный трепет.       Чимину порой чисто по-слизерински любопытно — скольких людей Юнги уже отравил?       После успешных темных зелий (никто не знает и не хочет знать, на ком он их испытывает) Юнги решает не растрачивать попусту свой изуверский талант и продолжает экспериментировать с формулами. Придумывает свои собственные. И параллельно со своими биологическими оружиями локального поражения сочиняет чудодейственный гель от угрей из карликовых пушистиков и стойкую краску для волос, специально для Чимина. В подарок на третье Рождество в Хогвартсе. Созданная им краска-хамелеон меняет цвета, полным цветовым спектром отображая настроение пользователя. Рядом с Юнги шевелюра его почти всегда нежно-розового цвета, это странно.       И в общем, мало ли что на столе опасного соседа может водиться.       — Ты ужинал? — буднично интересуется Чимин, а желудок жалобно урчит. В поезде его мутит обычно, поэтому он старается не есть лишний раз перед дорогой. До праздничного пиршества в Хогвартсе в честь начала учебного года еще целых полтора часа.       Юнги молча трансфигурирует перед ним коробку пиццы и Чимин закатывает глаза. Он печально смотрит на треугольный кусок, уныло свесивший перед ним сырные сопли, и гадает чем именно эта пицца являлась мгновение назад. Песчинкой пыли? Комком грязи? Он вежливо откладывает ее на стол и плюхается на свою кровать. Пружины скрипят приветственно — Чимин бы не отказался ото сна. Его волосы, которые теперь всегда меняют цвет в зависимости от настроения сейчас пепельно-серые — он устал и ему скучно. Обычно они у него сохраняют намного более светлый, почти платиновый цвет — тогда, когда он сосредоточен и собран, а ум его ясен. То есть, практически всегда.       — Кажется, ты не в восторге от фастфуда, — хмыкает со своей кровати Юнги: — О фигуре переживаешь?       «Переживаю», — мысленно коверкает гадкой интонацией его слова Чимин, а вслух говорит:       — Предпочитаю настоящую пищу.       Юнги фыркает и, похрустывая суставами на пальцах, встает с кровати. Обводит строгим взглядом Чимина, говорит негромко:       — Не включай свою музыку при мне.       И:       — Не трогай мои вещи.       А ещё:       — Представь, что посреди комнаты есть граница. Так вот, даже не думай ступать на мою половину.       В ответ Чимин беззаботно пожимает плечами и некачественно строит согласную со всем мину:       — Я понял, хен.       — Убедись, что все шкафы и ящики плотно закрыты, когда ложишься спать или уходишь, — говорит Юнги и заботливо добавляет: — Иначе из них может что-нибудь сбежать.       Чимин понимает, что пятилетнее стремление к сближению с Юнги, это какая это ошибка — роковая и необратимая. Совместная жизнь с ним обещает быть чем-то совершенно невыносимым.       До грандиозного ужина остается час и Чимин принимается распаковывать вещи — ему еще нужно проверить младшего брата, который учится двумя курсами младше, внезапно в Пуффендуе. Неуловимыми жестами он приводит в порядок свою половину комнаты и вещи, в которые ему нужно переодеться. Без палочки, не проговаривая заклинания вслух. Бросает на Юнги беглый взгляд и видит, что тот следит за тем, как он умело колдует и во взгляде кошачьих глаз проскальзывает уважение. А еще ухмыляется криво, себе под нос. В груди теплеет — Юнги должен быть рад новому соседу.       Не так давно крупнейшие магические школы возобновили товарищеские состязания между собой, последний, печально известный Турнир Трех Волшебников, в котором участвовал сам Гарри Поттер, прошел в год рождения Чимина. С тех пор соревнования не только претерпели уйму изменений в правилах, но также вышли на более глобальный уровень, со множеством туров отборочных соревнований. В первом этапе, который два месяца будет проходить в стенах их школы, участвуют Хогвартс, Ильверморни и Чосон. Из трех школ в следующий тур пройдет только одна и получит возможность соревноваться с другими победителями дальше, в полуфинале. Каждую школу, как и в Турнире Трех Волшебников представляет выбранный чемпион, которому предстоит доказать свои магические способности в различных состязаниях. Чемпиону может быть от четырнадцати до восемнадцати лет. Чимин не подает заявку на участие только потому, что не хочется отвлекаться от подготовки к СОВ.       Североамериканцы из Ильверморни напоминают студентов Хогвартса, разве что многонациональная толпа юных волшебников кажется более шумной и раскрепощенной. Их чемпион, крупный афроамериканец, статно возвышается над толпой и напоминает актера из фильмов про супергероев. Чемпион Чосона, семнадцатилетний Чон Хосок, кажется простодушным и чересчур улыбчивым. Кажется. Потому что в первый день соревнований, к удивлению многих он оказывается лучшим. Хосок ловкий и гибкий, пронырливый и очень-очень хитрый. Их собственный чемпион — когтевранец-семикурсник, пепельный блондин нордической внешности с льдистыми глазами выглядит как его антипод.       Гости из школы магии Чосон и Ильверморни держатся особняком. В первую фестивальную неделю никто не стремится налаживать дружеские связи между колдовской молодёжью из разных континентов. И, если американским волшебникам в англоязычной среде комфортно, то гости из Кореи явно ощущают себя не в своей тарелке и кучкуются вместе. Чимину они очень интересны — он бы стал одним из них, если бы родителей не перевели на службу в посольство Министерства Магии Республики Кореи в Великобритании.       В корейской школе волшебства особое внимание уделяют физической подготовке и они, в первую очередь именуют себя не волшебниками, а воинами. Однако директор их явно физическими нагрузками себя не обременяет — господин Бан Шихек поперек себя шире и то, с какой страстью он за ужином уминает разнообразные яства, кажется чем-то неправильным и порочным. Студенты Чосона все как один прекрасного атлетического телосложения: подтянутые, поджарые — как парни, так и девушки. У них интересная униформа, симбиоз современной школьной с традиционной корейской этнической одеждой: короткие юбки у девочек и длинные жилеты со стоячим воротником и поясом у мальчиков. На них мало украшений, но у многих заметны татуировки — то, что у магглов из Восточной Азии считается запретным отголоском чего-то страшного и преступного из не самых лучших времен.       У многих азиатских волшебников были татуировки — искусные мастера набивали их в качестве амулетов, весьма мощных. У отца Чимина был изображен кирин на плече, змея у матери на лодыжке. О своей Чимин пока не задумывался. С любопытством он разглядывает татуировки нового поколения, порой на самых вызывающих местах и чересчур пристальный интерес его не скрывается от одного человека, с ехидной усмешкой которого он сталкивается случайно. И не может заставить себя отвести взгляд.       У молодого волшебника, что дразняще скалится, глядя на Чимина, пальцы правой руки в хаотичных татуировках и вид в целом наглый. Дерзкая ухмылка, нахальный взгляд. Выглядит так, будто сбежал из дома, решив, что мир ждет его великих свершений. Длинные вьющиеся волосы, крепкое телосложение, ощутимо шире Чимина в плечах. В бордового цвета форме он выглядит как азиатский принц и Чимин раздраженно фыркает, манерно поправляя свой идеально завязанный строгий галстук. Он заставляет себя отвернуться от красивого лица за соседним столом, внимание нехотя концентрируется на обеде. Платинового цвета волосы очень плавно подкрашивает смущенным красным.       Первая учебная неделя проходит в суматохе и Чимин засиживается в библиотеке, он спохватывается в последние минуты до закрытия — близится время отбоя. Устало ступает по освещенным желтыми свечами коридорам, вокруг уже нет никого, кроме случайных, бредущих по своим факультетам учеников.       — Куколка? — зовет Чимина тот самый незнакомец из Чосона.       На корейском, на пробу. И даже сквозь полумрак можно разглядеть глаза его — наглые и хитрые.       У Чимина в руках охапка учебников и он спешит прошмыгнуть мимо, пытаясь игнорировать прикованный к нему внимательный взгляд.       — Ну разве ты не куколка? Ма-а-аленькая куколка, — дразнящим низким голосом продолжает тянуть гаденыш и Чимин жалеет, что не умеет нормально трансгрессировать. — Не отворачивайся, у тебя уши горят. Ты меня понимаешь.       Чимин не привык бежать от проблем. И жертвой буллинга он не собирается становиться. Но сейчас он правда такой крошечный в стенах могущественного Хогвартса и не ощущает палочки в руках. На пальцах, переливаясь, опасно блестят родовые перстни, которыми Чимин очень гордится, а волосы загораются рыжим. Он разворачивается и смотрит на нахала в упор — тот сидит на подоконнике, уперевшись спиной в стену и свесив вниз ногу. Теплый свет свечей играется на его красивом лице и делает его хищным.       Говорить по-корейски после полного погружения в английскую языковую среду непривычно, ему давно начинает казаться, что он уже и думает только на английском.       — Чего пялишься? — раздражённо спрашивает Чимин, нервно перехватывает учебники, жмет их ближе к себе. — Давно в глаз не получал? Ты…       — Чонгук, — перебивает его поганец безразлично и продолжает смотреть. — Мое имя — Чон Чонгук.       Чимин резко разворачивается, отчего-то щеки начинает щипать румянцем и старается не думать о глазах, в которых буквально пляшут черти. Он как-то не ожидает, что с ним начнут знакомиться — лучше бы кулаками помахали, или в дуэли сошлись. В комнате сейчас лежит скучный Юнги и мысли об этом успокаивают зашедшееся в бешеном ритме сердце. Волосы пунцовеют. Такое с ним впервые.       — Пак Чимин, — бросает он в сторону небрежно и сбегает трусливо, заставляя себя не оборачиваться.       С ярко-красным пожаром на голове он вваливается в комнату, Юнги не оказывается на месте. Чимин облегченно выдыхает — о секрете его волос знают только он сам и их модификатор. Остальные лишь догадываются — спокойный и рассудительный Чимин действительно не так часто меняет окрас. Вот Юнги бы, завидев буквально возбуждение в его волосах, непременно начал его дразнить, а Чимина сейчас лучше лишний раз не злить. Он сейчас итак… слишком растерян в своих чувствах, потому что Чонгука он видит дважды в своей жизни и реакция его организма просто ошеломляет. Наверное, так себя чувствуют люди, на которых наслали любовное заклятье. И да, определенно — Чимин влюбился в незнакомца. С первого взгляда.       В эту ночь Юнги так и не появляется. Он прокрадывается в комнату под утро, ныряет под одеяло на тридцать минут, чтобы подняться и засобираться на занятия, как ни в чем не бывало. Чимин замечает все его ночные отлучки непонятно куда, но никогда не задает лишних вопросов. С Юнги сложно. Он не треплется о своих делах и игнорирует любые вопросы. Юнги — сирота, который жаждет признания и лучшей доли, большего Чимин о нем так и не разузнал. И еще его не покидает гадкое чувство, что вредный сосед читает его и все его скрытые мотивы словно открытые свитки.       Отец и мама, разузнав кем именно является его новый сосед, заваливают их комнату письмами с просьбами немедленно съехать. Чимин их успешно игнорирует и прячет от глаз Юнги. Британцы не относятся с почтением к более старшим товарищам, как принято в корейском этикете, и Чимин эту европейскую манеру общения схватывает на лету. С Намджуном, Тэхеном и Сокджином они стараются не использовать корейские обращения и говорить по-корейски только между собой, когда рядом никого. Но Юнги для него всегда хен. Самый уважаемый хен. Особенно, когда ему это выгодно. Юнги побаиваются многие и маленький хитрец Чимин, прочувствовав это, набивается под его крыло еще на первом курсе. Дальновидность и расчетливость — его врожденные качества.       С утра Чимин заваливает его вопросами по зельеварению — сегодня у него лабораторная, которую хочется сдать блестяще, но хен занят своими мыслями настолько, что будто не замечает его перед собой. Чимин не любит занятия по зельеварению — в холодных, мертвенно-тихих подвалах жизнь будто стоит на месте, веет сыростью и скукой, сам он предпочитает простор тренировочных полей для квиддича: пушистый газон и бескрайнее небо над головой. В подземельях же, куда ни глянь, одни стылые камни и мрачные стены, давящие со всех сторон. Единственная отдушина — похвала, которую он нередко слышит от профессора, скупого на комплименты для простых студентов. Чимину нравится чувствовать себя особенным, одаренным. Он та еще выскочка с пунктиком на похвалу и поэтому отсчитывает двадцать семь лапок веретенниц пинцетом, очень аккуратно, прикусив кончик языка. Взвешивает их и бережно спускает в котел, жидкость тотчас же начинает подозрительно бурлить, меняет текстуру и цвет.       — Много. С веретенницами нужно осторожнее, они мелкие совсем, но очень насыщенные по составу. Особенно их жала. Для идеального соотношения лучше убирать пятую часть, на глаз, — подсказывает внезапно на ухо Юнги и Чимин бубнит ворчливо себе под нос — напугал. — Но в твоем случае советую разбавить это месиво водой. Кипяченной. А лучше…       Чимин возмущенно одергивает его за край мантии в тот момент, когда Юнги, небрежно взмахнув своей корявой палочкой, испаряет досуха результат его полуторачасовой кропотливой работы.       — Начни заново.       Вот и дождался помощи с лабораторной.       Хен, конечно, уважаемый. Но порой, так хочется долбануть его каким-нибудь непростительным заклятьем, честно.       Юнги, тем временем, уже на другом конце аудитории, переговаривается о чем-то вполголоса с профессором Слизнортом. Важный выпускник, весь в заботах, чтоб его. По виду и не скажешь, что всю ночь шатался не пойми где. Чимин жаждет мести и он зацикливается на этом чувстве, потому что злость отвлекает от мыслей о Чонгуке и волосы его вновь подсвечивает комфортным серебристым. Однако, касаемо мести, в голову ничего путного не приходит — с Юнги главное не переборщить. Чимин, конечно, с детства мастер шалостей, но тут на кону, можно сказать, стоит его жизнь.       Он просит помощи у Тэхена, который торчит теперь в хижине Хагрида каждый день, помогая тому с живностью. Его растрепанный милый друг сидит посреди грядки со спелыми тыковками, кормит из бутылочки какую-то зубастую магическую тварь, делает страшные глаза и нет. Он не одолжит ему парочку пикси для того, чтобы подбросить их Юнги в койку. Потому что их он совершенно точно без колебаний убьет. А до того как убьет, использует в качестве подопытных для своих зелий, что, к слову, само по себе смертельно.       Чимин сидит подле Тэхена некоторое время и продолжает ломать голову над местью. Как-то раз, пребывая в игривом мальчишеском настроении, лет в одиннадцать, он тайком подсыпал хену соль в напиток за ужином и тот не отреагировал на это никак. Еще он однажды наслал на него тарантеллегру, сглаз, заставляющий танцевать помимо воли, и, к его немалому удивлению, Юнги оказался очень пластичным и грациозным. Теперь Чимину нужно придумать что-то более внушительное. Он прощается с Тэхеном, поглощенным выхаживанием своей зубастой животинки и долго возится с очищающими заклинаниями. Его идеально выглаженные брюки и начищенные туфли оказались испачканными пропаханной землей.       Чонгук поджидает Чимина на красном дубе, растущем на опушке Запретного леса, недалеко от хижины Хагрида и с интересом глядит сверху. В своей тренировочной униформе с замысловатым азиатским орнаментом он действительно похож на воина.       Чимин не знает зачем, но останавливается. Они оба молчат. И упрямо прожигают друг в друге дыры глазами. Солнечный свет окутывает их ярким полуденным светом, пахнет молодой осенью и дымом из печи Хагрида.       Чонгук легко спрыгивает вниз. Он красиво сложен и двигается плавно, завораживающе, будто хищник. А еще выше сантиметров на пять. Чимин не осознает, но ступает навстречу. Просто идет. Они стоят лицом к лицу очень близко. И Чонгук чуть склоняется к нему, чтобы их носы были наравне. У него невесомое дыхание, какое-то по-детски сладкое, молочное, а глаза хитрые и шальные. Прядь вьющихся волос лезет на высокий лоб и Чимин неосознанно заправляет ее ему за ухо своей мягкой ладонью. Ласково и трепетно. А потом не может убрать свою руку. У него очень мягкие скулы.       Слышно, как зычно сморкается Хагрид вдалеке. А еще то, как стучит у Чимина сердце. Прямо в ушах.       — Твои волосы опять красные.       Чонгук аккуратно, опасаясь спугнуть, цепляется за тонкие запястья Чимина, прижимает его тело к своему и прислоняется ртом ко рту. Неумело, но очень настойчиво. Чимин чувствует, как Чонгук дрожит. А может, это он сам. Ни разу он не целовался с парнем. Они царапаются зубами, толкаются языками, мокро, беспорядочно. Чонгук мог бы и чмокнуть его для начала целомудренно в губы, но решает идти в наступление отчаянно и очень требовательно. Он разворачивает Чимина спиной к дереву, его вьющиеся черные космы лезут в глаза. Затылком Чимин чувствует шершавую кору и налипшую на волосы смолу. Доступа к кислороду нет. Только Чонгук, его жадные поцелуи и сбившееся дыхание.       Целоваться с парнями раз в сто лучше, чем с девушками. Они пересекают личные границы свободы Чимина — ничего не происходит. Земля не разверзлась. Не грянул гром. Величественные многовековые деревья все также возвышаются вокруг. Жизнь идет своим чередом. Никому нет дела до их ориентации.       Они отлипают друг от друга нехотя. Чимин принимается аккуратно вытирать обслюнявленный, распухший от поцелуев рот и ему боязно поднять глаза.       — Пойдем? — тихонько говорит Чонгук и интонации эти кроткие — совсем мальчишечьи, в край отличаются от тех, когда он дразнился «куколкой». Чимин его голос слышит во второй раз в жизни. И это так странно. Никогда он не был спонтанным игроком. Каждое решение его, с малолетства, было взвешенным и рациональным. А сейчас он целуется взасос с незнакомцем.       Сквозь густой пролесок к Хогвартсу проложено множество троп, так что они просто бредут бок о бок. Со всех сторон щебечут птицы, ветер гудит в густых кронах деревьев. Лес живет своей жизнью и, если не знать, что они видятся всего лишь в третий раз, а разговаривают полноценно так вообще в первый, то Чимина и Чонгука можно принять за хороших, давних друзей.       Чонгук говорит, что ему нужно бежать на тренировку и смотрит с непередаваемой грустью. И Чимину тоже не хочется с ним расставаться надолго, поэтому они договариваются встретиться вечером, в восемь тридцать, в том же месте, что и вчера.       Чимин все свои домашние и практические работы делает наспех, не задерживается в библиотеке и торопится вниз. Они забиваются в тенистую нишу между колонн, в которой шепчутся о волшебниках и заклинаниях, которые любому старшекурснику известны. Восхищенно обсуждают историю Хогвартса и бесконечные подвиги Поттера — вот была эпоха со сражениями и героями, а что у них? Сплошная бюрократия и скука. Они говорят о том, чем программа Хогвартса отличается от программы Чосона. И Чимин забывает, что мечтает стать мракоборцем и служить в отделе магического правопорядка Британии. Возможно, после выпуска ему стоит вернуться в Сеул. Этим же вечером он ознакомится с программами международного обмена.       О мести Юнги он забывает напрочь — хен и сам не отсвечивает лишний раз, пропадает почти каждый вечер, появляясь под утро. Однажды, когда Чонгук ласково мнет в своих руках его ладони, он ловит на себе взгляд Юнги, который так невовремя выныривает откуда-то из полумрака, и понимает, что его отношения с вредным хеном на гораздо более сложном уровне, чем он предполагает. По Юнги никогда не поймешь, что именно он чувствует. Но глядя на то как черты лица его заостряются, а на рот наползает брезгливая усмешка, Чимин думает о ревности.       С Чонгуком они встречаются украдкой каждый день и у Чимина впервые начинают страдать баллы из-за того, что он постоянно витает в облаках. Волосы его скачут по спектру всех красных и розовых оттенков и с каждым днем тускнеют — до окончания соревнований остается всего ничего. Полторы недели.       Осень в этом году сухая и теплая — они пользуются этим и сбегают почти каждый день на ту самую опушку, на которой тренируются, соревнуясь в выносливости, упражняются в магии вместе или просто разговаривают. Сегодня кажется, что солнце греет также, как и летом. Чонгук жмется к спине, нежно целует в основание шеи, в родинку, угадывая, как чувствительна эта точка — и тело Чимина тотчас же отзывается мелкой дрожью и каким-то нежным детским стоном, который срывается с его губ. Чонгук целует его шею так, будто губами хочет выпить каждую капельку пота, которая выступает в этот жаркий день. Чимин сбегает с поля после тренировки по квиддичу, метла его валяется неподалеку, а сами они лежат на его плаще с зеленой подкладкой.       У Чонгука красивое лицо с идеально выстроенными чертами, но Чимину порой кажется, что на лице этом нет ничего кроме трогательно краснеющего на холоде носа и больших сияющих глаз. Он крут в квиддиче и во всех своих начинаниях, особенно в спорте, ему с легкостью даются боевые заклинания — склонную к соревнованиям натуру Чимина это подбешивает. По-хорошему. С ним можно тренироваться до полного истощения, чтобы потом слушать его сдержанные рассказы о жизни в Корее часами. О нем хочется знать все.       Взгляд Чимина — как заколдованный — смещается на татуированные пальцы. И он отстраняется от пригревшегося на нем Чонгука — хочется поболтать.       — Расскажи о своих амулетах, — просит он и Чонгук закатывает послушно рукава.       У него их много — по руке затейливо струятся древние заклинания и орнаменты. Они подвижные, как любые магические картины или фотографии. Рисунок тигра ползет по предплечью, будто пытается прокусить его и цепляется за бутон тигровой лилии, с краю на него грозно взирает женский глаз с красной радужкой. Чонгук объясняет, что таким образом частичка материнской магии защищает его от угроз и Чимину становится неловко от этого строгого взгляда. Внимание его приковывает лилия, Чимин прислоняется к ее бутону своими пухлыми губами нежно-нежно и Чонгук весь дрожит, а потом также ласково целует его в щеку. От накала юношеской страсти, которой горят два молодых волшебника, они плавятся. У Чимина волосы горят факелом и в темной зелени хвойного леса, похож на огонек. Зубами он прихватывет мягкую мочку левого уха Чонгука, а тот изворачивается и опять оказывается сзади, обхватывает крепко туловище и руки его сжимают полукружия грудных мышц Чимина.       — Ты не хочешь, чтобы я его потрогал? — хриплый голос Чонгука обдает зардевшиеся щеки горячим дыханием. — Никогда не просишь меня.       Его проворные руки выдергивают рубашку Чимина из-за пояса и скользят вниз по животу, исследуя каждый мускул.       — Да не здесь же! — стиснув зубы возмущается Чимин и отбрыкивается.       Их могут увидеть, но Чонгук слишком настырный и руки свои по швам держать не может. Хотя, какая разница — в Хогвартсе парочек жмущихся друг к другу пруд пруди, однополых правда Чимин доселе не встречал, но кому какая разница?       — Не слышу, что ты говоришь? — руки Чонгука скользят выше и дразняще хватаются за соски.       Чимин шипит сквозь зубы, оборачивается и увлеченно целует его. Грубые руки Чонгука, несмотря ни на что, настойчиво продолжают лезть под рубашку.       Чемпион Чосона, Чон Хосок замечает их вдалеке, будто специально выслеживает, и, схватившись за голову, сердитым шагом ступает к ним. Они так и сидят в обнимку, нос к носу, не в силах отстраниться от тепла друг друга и Чимин с раздражением думает, что Хосок сейчас начнет отчитывать Чонгука. Потому что тот в его руках буквально каменеет. Но, к его немалому удивлению, отчитывать (и оттаскивать) начинают именно Чимина.       — Ему же всего четырнадцать лет! — Хосок рявкает так, что они оба вытягиваются по стойке «смирно». — Своих малолеток совращай, не наших!       У Чимина земля уходит из-под ног и он неверящими глазами таращится на детину перед ним. С развитой мускулатурой, но такими испуганными, круглыми детскими глазами прямо сейчас, что его начинает тошнить. Возбуждение исчезает тут же, сворачивается тяжелым комком в желудке. Четырнадцать лет. Он едва не позволил залезть к себе в трусы ребенку. Волосы моментально меняют цвет с ярко-красного на глубокий синий.       Чимин с отсутствующим лицом подбирает свой плащ с метлой, шагает по кочкам вкривь, куда-то вперед, а Чонгук хватается за его мантию как за спасательный круг.       — Хен! — он впервые зовет его хеном. — Мне скоро уже пятнадцать, а по-корейски так вообще шестнадцать! Мы ровесники, хен.       От Чонгуковой системы исчислений хочется истерически гоготать. Скоро, это почти через год — у Чонгука день рождения в сентябре. То есть ему совсем недавно было тринадцать?       — Не надо. Хватит, — говорит Чимин апатично и вырывает свою мантию из больших сильных пальцев.       Чонгука останавливает Хосок и отчитывает где-то там позади, спрашивает все ли в порядке и тот, как слышится Чимину, начинает зло шмыгать носом. И вообще, судя по реакции Хосока, Чимин не первый, с кем юный Ромео обжимается. Он пинает сердито камень и жалеет, что не взял с собой палочку. Очень хочется выместить злобу на чем-нибудь. Его младшему брату тоже четырнадцать — и он еще самый настоящий ребенок. Несамостоятельный, глупый, безответственный. Возможно, если бы у него не было брата-одногодки Чонгука ситуация не казалась бы такой безвыходной, но об этом лучше даже не думать.       По пути Чимин сталкивается с Юнги, который горячо спорит с картиной на входе в подземелья Слизерина. Вероятно, поменяли пароль, но с Юнги никогда не ясно до конца из-за чего он каждый раз конфликтует.       — Добрый вечер, — вежливо здоровается Чимин с пышной дамой в серебристой раме. — Единственным известным противоядием к яду василиска являются слёзы феникса.       — О, мой галантный воспитанный мальчик, проходи, — польщенно улыбается она и строго отчитывает Юнги: — А вот тебе никогда не восславить честь своего рода, если продолжишь так разговаривать со старшими!       — Мой род не имеет к вам никакого отношения. И честь его не зависит от одобрения говорящего холста.       Они идут врозь, пускай и являются соседями по комнате. На встречу им враскорячку шагает Мартин Армитидж. У него неумело завязанный галстук, измазанный шоколадными лягушками рот, подбитый на квиддиче глаз, а в руках коллекция карточек с волшебниками. Чимин вздыхает обреченно — Мартину Армитиджу четырнадцать (но скоро пятнадцать) лет. Неверяще он вспоминает хорошо кормленное тело корейского акселерата, ухмыляющееся многообещающе, по-взрослому. Умудрился же Чонгук так быстро вымахать до размеров половозрелого человека на кимчи и рисе. От всех воспоминаний с поцелуями, что тотчас же проносятся в его голове хочется выть.       — Как там твой мальчик? — интересуется вдруг Юнги и Чимина передергивает.       — Ты о ком? — нервно переспрашивает он, ослабляя галстук на шее.       Юнги не отвечает, ухмыляется гаденько под нос, будто знает. Точно знает. Теперь ясно, чего он на них пялился тогда. Да какая ревность — Чимин на его глазах зажимал в темноте ребенка, тут даже безразличному ко всему Юнги стало противно.       Мысли о Чонгуке не хотят отпускать. Досадные, раздраженные. А если бы их поймал не Чон Хосок? А кто-то из преподавателей? Чимин бы никогда не позволил запятнать таким образом имена родителей. То, что в Министерстве Магии могли поползти слухи о том, что их сын совращает младших учеников в Хогвартсе — жуть. К тому же еще и мальчишек. Жуть вдвойне. Чимин выпивает залпом жгущий глотку горячий шоколад с убойной порцией сахара, но всё равно ему нестерпимо хочется напиться, или что-то такое… Взрослое. Ему же шестнадцать, все-таки.       А хен взрослый. По-настоящему.       Это запрещено, но Юнги молча вытаскивает откуда-то из закромов виски и стаканы. Чимин колдует им лед. Они все также, не проронив ни слова, усаживаются рядом и щедро разливают янтарную жидкость. Сейчас Чимин пьет с одной целью — напиться. Организм его неожиданно очень стойко воспринимает алкоголь (отец бы похвалил). Он напивается медленно, но качественно, по-пьяни дерется с Юнги (который каменным изваянием просто сидит на краю кровати, не двигаясь) и дебоширит.       Темно-карие глаза смотрят на него внимательно, будто в самую душу. В комнате темно и холодно из-за погасшего камина, а рыжеватые отблески подсвечников делают обстановку ещё более мрачной. Чимин теряется в этом моменте и отключается полностью, а на утро они мирно посапывают в объятиях друг друга, полулежа на не расстеленной кровати Чимина.       Чонгук оказывается еще более незрелым, чем он есть на самом деле. Он, пользуясь тем, что Хосок занят подготовкой к финалу, упрямо преследует Чимина. Получив два отказа подряд, он внезапно меняет модель поведения и начинает его задирать и чем ближе последний день соревнований, тем интенсивнее он нарывается. Он кошмарит Чимина глупыми заклятиями, от которых он отбивается не глядя и следует за ним по пятам, настырный и отчаянный.       — Хэй, Чимин, а чего этот мелкий из Чосона на тебя так взъелся? — интересуются одногруппники и Чимин жмет плечами в ответ — знать бы самому.       Чонгук сильный и резкий, и если хватается за запястья, хрен отдерешь от себя. Он зажимает его в углу, намереваясь насильно засосать, а Чимин рычит в ответ зло и бессильно. Он отбивается с трудом и бежит в самое безопасное место в Хогвартсе — там, где есть Юнги. Юнги тихий и задумчивый, и любит громко сербать зеленым чаем, и книги читать любит, и маггловскую музыку, тайком. Чимин рассказывает ему взахлеб, как до него домогается четырнадцатилетка и Юнги давится своим чаем от смеха хриплого и слегка придушенного. Впервые на его памяти хен так открыто веселится. А потом предполагает, что Чимин, должно быть, горячая штучка, раз тинейджер из Кореи буквально теряет голову от любви. Юнги продолжает ухмыляться, до тех пор, пока не отпивает чай. Чимин трансфигурирует в его кружке мыльную воду и на душе становится легче.       Вокруг трубят фанфары в честь чемпиона, прошедшего в полуфинал. Чон Хосок выигрывает несмотря на то, что ответственно бдит на страже целомудрия своего младшего товарища. Где-то в Южной Америке Дурмстранг также одерживает победу и именно они станут противниками в очередном отборочном туре, который пройдет уже в стенах Чосона. Проигрыш участника Хогвартса разочаровывает и от злорадства не сдерживается редкий слизеринец — вот, если бы чемпион был с их факультета…       А Чимин все злится: на себя, в первую очередь, потому что сам не спросил, не почувствовал и теперь, в последний день чемпионата, глядит на этот красный сопливый нос напротив и глаза щенячьи, в которых литр невыплаканных слез и самому хочется реветь белугой, потому что Чонгук прекрасен. Несмотря на все свои выкрутасы, подстегнутые гормональными скачками и неожиданную агрессию. Он смелый и интересный, и не каждый его ровесник может говорить часами о высшей трансфигурации. Не каждый пятикурсник, да и семикурсник сможет поддержать начитанного заучку Чимина в беседе о высшей трансфигурации.       Чимину очень жаль, настолько, что он зарывает свою ладонь в растрепанной черной копне волос, что на ветру похожа на воронье гнездо и в груди его жалостливо жмется сердце. Волосы его горят впервые сразу несколькими цветами и, наверное, в своей сдержанной английской форме он сейчас выглядит как клоун в парике. Чонгук жмурится, как довольный кот и чмокает невесомо его в щеку, когда делает вид, что обнимает его максимально дружески на прощание.       — Только когда мне будет двадцать… Два. Только тогда мы сможем встретиться.       И лицо у Чонгука меняется моментально, будто он принимает участие в каком-то челлендже. И не собирается проигрывать. Чимину становится страшновато от собственного самопального заявления, но ему искренне хочется верить в то, что Чонгук в этом челлендже одержит победу.       Несмотря на то, что через шесть лет они встретятся уже совершенно другими людьми.