Среди нас

— Пятьдесят-один, ты с ума сошел? — шипит Восемьдесят-семь, меряя шагами крошечную каюту. — Чем ты думал, когда вытворял такое? Не говори, что головой! Его передергивает. Убить одного из них, одного из своих — это что-то немыслимое, невозможное. Он не понимает, как у Пятьдесят-один вообще получилось: ужасающий страх, потому что такое могло закончиться смертью, Пятьдесят-один повезло! — охватывает Восемьдесят-семь от одной только мысли. Насилие против одного из своих вызывает выброс токсинов в кровь… Пятьдесят-один как будто совсем не переживает, напротив: сидит на койке Восемьдесят-семь, совершенно спокойный, и не моргая следит за его перемещениями. — У меня не было выхода, — говорит он. — Отличным выходом было бы не бегать за ним по всему кораблю! Да, это было бы прекрасным, хотя и очень сложным выходом. В груди Восемьдесят-семь сразу же сжимается огромный колючий шар: ситуация катастрофическая. Даже хуже, чем катастрофическая. Полный и абсолютный провал. А ведь все замечательно — они проникают на корабль, воспользовавшись багом в системе сканирования, бесценный груз практически в их руках, остается только довезти его до точки назначения и бескровно — или немножко кровно, что ж, Восемьдесят-семь не то чтобы против, — украсть. А потом случается Гэвин… И — как будто этого мало! — следом на корабль пробираются еще трое из их вида, и каждый из них собирается прикончить Гэвина и забрать груз, и в этой абсурдной и одновременно страшной ситуации Пятьдесят-один убивает одного из них, рискуя собственной жизнью ради… ради человека. Одна ночь, одна дурацкая ночь — и они так попали! Восемьдесят-семь глубоко вздыхает: они справятся. Ему больно, но он может терпеть и держать дистанцию, а значит, Пятьдесят-один тоже может. — Я не убивал Пинка, — произносит Пятьдесят-один тихо, — это был не я. Да как будто Восемьдесят-семь волнует количество убитых людей! — Мне плевать на Пинка, — искренне говорит он, — но Сорок-два… — А ты бы, конечно, смог стоять и смотреть? Нет, Восемьдесят-семь не смог бы стоять и смотреть — и именно поэтому он старается держаться от Гэвина подальше, не укреплять связь, контролировать свои глупые порывы! Пятьдесят-один, к сожалению, ничего подобного не делает. Скорее, наоборот. — Они хотят его убить. — Может, и стоит, — бормочет Восемьдесят-семь. — Может, тогда все закончится… — Нет, не закончится! — Пятьдесят-один вскакивает на ноги, от его напускного спокойствия не остается и следа. — Восемьдесят-семь, ты находишься в отрицании, хорошо, я понял, я стараюсь держаться ради тебя, но у меня нет сил… Что, в отрицании? Он в отрицании? Восемьдесят-семь глубоко вдыхает. Не стоит сейчас выводить Пятьдесят-один из себя. Не стоит. — Пятьдесят-один, ты преувеличиваешь — я чувствую себя нормально, значит, и у тебя все будет хорошо, ты просто слишком нервничаешь и драматизируешь… Сигнал тревоги перебивает его на полуслове — громкий и пронзительный звук сирены, ввинчивающийся в уши и заставляющий щупальца сжиматься под кожей. — Кислород! — выдыхает Пятьдесят-один. — Это кто-то из наших! Да, очевидно это кто-то из своих — при сбое системы жизнеобеспечения и снижении количества кислорода они протянут гораздо дольше, когда люди уже потеряют сознание. Потеряют сознание и… — Он в электричестве, — говорит Пятьдесят-один. И Восемьдесят-семь хочет сказать — да наплевать, пусть его убивают, нам же проще… — Я через столовую, а ты снизу, — выпаливает он, разворачиваясь к двери.