Среди нас

— Прости меня, — бормочет Восемьдесят-семь, стоя на коленях, сжимая мокрое полотенце, пока внутри у него бушует целая буря эмоций: в основном, ужаса, ужаса и ужаса. — Прости, я тебе не поверил, я думал, ты преувеличиваешь, я думал… Он замолкает, понимая, что несет что-то бессвязное, подаваясь вперед, обхватывая плечи Пятьдесят-один руками, обнимая его. Тот задыхается. Тот сидит на койке и задыхается все время, что они в каюте, уже десять минут, или полчаса, или бесконечность, и его лицо, руки, вообще все в крови, и Восемьдесят-семь может только смотреть на это и оправдываться, и это явно не то, что помогает. Как если бы что-то могло помочь! Гэвин — вот кто может помочь, и это из-за Восемьдесят-семь — из-за него! — Пятьдесят-один не подходил к Гэвину, держался от него подальше, не прикасался, и теперь ему плохо… Простое дело: изображать из себя безобидных и добропорядочных членов экипажа, суперкарго и специалиста по системам жизнеобеспечения, и второй ключ от груза уже у них, меньше двух недель — и все. Элементарный план. И внезапно Гэвин Рид — которого они использовали для обмана системы сканирования, — оказался их партнером. Человек! Человек оказался их третьим партнером, и уже неделю Восемьдесят-семь не прикасается к нему сам и не дает Пятьдесят-один. А теперь Пятьдесят-один, и так отравленный двойным убийством их сородичей, может из-за этого погибнуть … Нет. Нет! — Я заставлю Грина тебе помочь, — осеняет Восемьдесят-семь, — думаю, он уж точно поверит, если я пообещаю его убить. Это не идеальный план, но это план, и его стоит приводить в действие немедленно. Отстранившись, Восемьдесят-семь пытается встать на ноги — и вздрагивает, когда Пятьдесят-один хватает его за руку. — Нет, не надо. Сейчас нельзя рисковать! Все будет хорошо, — выдыхает тот, — не переживай… на тебе лица нет… Он прав, он — как обычно — прав, но… Но Восемьдесят-семь готов кричать. Вместо этого он заставляет себя улыбнуться, полотенцем вытирая Пятьдесят-один лицо. — Люблю твое чувство юмора. Иногда он боготворит эту их особенность — возможность образовывать партнерство навсегда, соединяться вместе, особенно когда сжимает Пятьдесят-один в своих объятиях, когда целует его… Но иногда — когда Пятьдесят-один больно или вот сейчас, когда они оказались связаны со случайно встреченным человеком, — он эту особенность проклинает. И пусть Гэвин понравился им обоим — это все же не то, за что Восемьдесят-семь готов был бы сразу отдать жизнь. И уж точно не то, за что он готов был бы отдать жизнь Пятьдесят-один! Если бы только Восемьдесят-семь был внимательнее с самого начала, если бы не обвинял Пятьдесят-один в драматизировании, если бы тоже приглядывал за Гэвином — тогда Пятьдесят-один не пришлось бы убить двоих! Новая идея приходит Восемьдесят-семь в голову. — Иди к нему, — говорит он твердо. — Тебе станет лучше, я уверен. Конечно, ни в чем он не уверен, ни в чем. Пятьдесят-один убил двоих, он должен был быть уже мертв, но он сидит тут, и Восемьдесят-семь не жалуется — о, нет! — но получить в руки такое чудо и теперь позволить разлуке завершить начатое он не собирается. — Иди, — повторяет он, — сейчас же. Я буду рядом. Он хочет быть рядом — буквально, — рядом с Пятьдесят-один и рядом с Гэвином, но сейчас усложнять все собственными переживаниями уж точно не стоит. Он подождет.