Среди нас

— Опять будете бегать от меня по всему кораблю? — Гэвину не по себе, но он старается не подавать вида. Замаскировать робость нахальством. — Нам надо поговорить. Коннор? Он сглатывает сухим горлом — боится разговора, но не только. Ему больно смотреть на них: они вдвоем, они так очевидно влюблены, что Гэвину хочется испариться, исчезнуть. Но он не пострадать сюда пришел. Воспоминания ворочаются внутри, как камни, давят на диафрагму. — А ты наконец-то скажешь правду? — вид у Коннора непреклонный. Правду… как будто все так просто. — Я попытаюсь, — обещает Гэвин. Они терпеливо ждут, пока не возвращаются в каюту Коннора: Коннор устраивается на койке, не отрывая от Гэвина немигающего взгляда, Рич опирается бедром о край откидного столика, вид у него настороженный, будто он не знает, чего ждать — чего ждать ото всех. Гэвин мнется в дверях, но потом решительно закрывает дверь и проходит вперед, застывая в центре каюты. Комната маленькая, и он чувствует себя неловко, как на допросе. — Слушайте, я не врал, — говорит он, — эй, не делай такое лицо, Кон, это правда! Я не врал, я действительно ничего не помнил! Коннор молчит, вместо него говорит Рич. — А теперь помнишь? Гэвин открывает рот, но несколько мгновений не находит слов. Проще всего сказать, что он не обязан оправдываться, что он не сделал ничего, за что ему стоило бы просить прощения, и это даже не будет ложью — технически. Технически он не виноват… — Я согласился на эксперимент, — говорит он. Коннор вздрагивает и опускает взгляд, сжимает руки на коленях до белых костяшек, и Гэвин спешит добавить, торопливо выталкивает слова: — Я не знал, из чего эти уколы! — его мутит, потому что он помнит тот момент, когда он узнал. — Я думал, это что-то… что-то… Он запинается. Кровь, думал он, это кровь, добровольно взятая — так он себе говорил, хотя тогда уже сомневался, что тут что-то происходит «добровольно». Только в «центре» он понял, что теперь развернуться и уйти не выйдет. Наверное, можно сказать, что он струсил, но сейчас это выглядит как жажда наживы. — Думаете, я мог уйти? — спрашивает он с горечью. — Я пытался! Того, кто выступал, отправили в расход. Остальных наверняка перебили ваши, когда разорили это змеиное гнездо. Я свалил, когда начался пожар, отрубился где-то в джунглях. — Он не говорит, что плюнул на труп гладкого корпоративного ублюдка до того, как выбрался в разбитое окно. — Мы там все по пять раз на дню вырубались от той дряни, что они нам вводили. К горлу снова подступает тошнота — точно как в тот момент, когда он сказал, что посылает их всех нахер и уходит, и потребовал ответов. О, добрые доктора тогда сказали ему правду, а потом охранник двинул его шокером, а потом Гэвин понял, что лучше не выебываться, пока не представится шанса бежать. Он зажимает рот рукой и глубоко вдыхает носом — и выдыхает, когда Рич кладет руку ему на плечо, осторожно сжимает. — Я не виноват, — шепчет Гэвин, — я согласился сначала, да, хотя знал, что дело нечисто. Но потом я думал только о том, как выбраться. Ты мне веришь? — Я тебе верю, — отвечает Ричард. Облегчение затапливает Гэвина, и он даже не собирается думать, почему ему это так важно. Это важно и все. — А ты? — он поворачивается к Коннору. Внутри все сжимается в ожидании. — Веришь? Коннор смотрит на него со странной требовательностью во взгляде, хмурится, облизывает губы. — Я не знаю… Пока у Гэвина в голове все рушится, он встает и делает несколько шагов навстречу. А потом, подавшись вперед, целует Гэвина в губы. И что-то в этом коротком, неуверенном поцелуе наполняет сердце Гэвина ликованием. Смелостью. — Можно… — он задерживает дыхание, потому что понятия не имеет, как будет встречена его просьба. — Можно мне на них посмотреть?