Среди нас

— Нет! Пятьдесят-один отвечает прежде, чем успевает подумать, и куда резче, чем стоило, судя по изменившемуся лицу Гэвина, но он не хочет испытать то чувство еще раз — ощущение, что легкие скручиваются в груди, обмотанные колючей проволокой, и одно только воспоминание вновь вызывает вкус крови во рту. Он не экзотическое животное, не кинк, он не собирается удовлетворять любопытство — и то отвращение в глазах Гэвина до сих пор стоит перед глазами. Он никогда не думал, как люди воспринимают их особенности, но… — Извини, — Гэвин отшатывается, — слушай, я понимаю… я… — Я покажу, — перебивает Восемьдесят-семь. Пятьдесят-один сглатывает, останавливая первый порыв — запретить ему или хотя бы отговорить. Меньше всего он хочет, чтобы Гэвин с криками сбежал, на этот раз раня Восемьдесят-семь и поселяя в его душе ненужные комплексы. Пятьдесят-один хоть сейчас готов снова дать Гэвину в зубы, если только тот попробует внушить Восемьдесят-семь даже намек на комплексы. Но он ничего не говорит, пока Восемьдесят-семь стягивает трикотажную рубашку и поворачивается спиной, да и Гэвин не спешит убегать. Пятна на спине Восемьдесят-семь уже потемнели, налились кровью, и Пятьдесят-один задерживает дыхание, когда Гэвин протягивает руку и касается того, что под лопаткой. Резко втягивает воздух, потому что Восемьдесят-семь расправляет плечи и выгибает спину, и это слишком эротичное зрелище, чтобы сохранять хладнокровие. Тонкое темное щупальце тычется в пальцы Гэвина, обвивает его запястье — он вздрагивает, но не отстраняется, — следом вытягивается второе, третье, вынуждая Пятьдесят-один сделать шаг вперед, протягивая руку. Знакомое прикосновение успокаивает его, как обычно: он закрывает глаза, когда щупальце ласково скользит по его щеке. И едва не вскрикивает от теплой ладони, ложащейся ему на поясницу. Вид у Гэвина настороженный, но жаждущий, горячечный. — Пожалуйста, Кон, — шепчет он. Пятьдесят-один стонет, сдаваясь, от напряжения мышц у него кружится голова, и сквозь туман он чувствует осторожные прикосновения, каждое из которых вызывает у него дрожь и волны возбуждения, а следом щупальце Восемьдесят-семь протискивается между его губ и нажимает на язык, и он немного теряет трезвый ход мыслей. Пятьдесят-один обнаруживает себя на койке, щупальце Восемьдесят-семь выскальзывает изо рта, но туда тут же протискивается язык Гэвина, не давая даже вдохнуть, горячие руки поднимаются по его бокам, жадно ласкают, проходятся по спине, сжимая нижние щупальца у основания — вызывая целый фейерверк искр у него в голове, — и он даже не может понять, чьи это руки, настолько оглушен ощущениями… — Секунду, — выдавливает он, пытаясь хоть на мгновение взять себя под контроль, — секунду… Восемьдесят-семь сдёргивает с него штаны. Он совершенно голый, его щупальца раскрылись веером, все восемь, глаза горят, и он явно не собирается слушать слабые возражения Пятьдесят-один. И Гэвин не собирается — он уже на койке, его лицо совсем рядом, и именно в этот момент он сильнее сжимает хватку. Пятьдесят-один едва не теряет сознание. — Я… мне… Он хочет сказать, что до сих пор испытывает дискомфорт и не готов к бурному сексу, но слова застревают в пересохшем горле. К счастью, Гэвин — видимо — догадывается. — Есть много способов доставить удовольствие, детка, — произносит он с нахальной ухмылкой — она почему-то особенно горячо смотрится на его покрасневшем от возбуждения лице. — Не беспокойся, — шепчет Восемьдесят-семь. А потом он тянет Гэвина к себе и пылко целует, и его щупальца вновь скользят по груди Пятьдесят-один, по плечам, шее, касаются губ, и последние возражения умирают у Пятьдесят-один в голове.