Среди нас

Гэвину кажется, он спит и видит очень странные сны. Он считал себя практичным и простым парнем, но у него всегда была его доля замысловатых приключений — и все же последний месяц выбивается из понятия «приключение» даже по его широким меркам. Он думает — целуя Ричарда так глубоко, как только может, — как он перешел от удушливой жары в галатитовой шахте на Котерре к… этому? То, что должно было стать краткосрочным заработком, крошечным малозначительным эпизодом в его биографии, сначала превратилось в оживший кошмар, ужас из тех, что показывают по головидению в ночном эфире, но который кажется слишком глупым и надуманным, чтобы по-настоящему пугать, — а потом перевернулось на сто восемьдесят градусов, и теперь, кажется, в сердце Гэвина не осталось ничего важнее этого чувства. Он отстраняется, тяжело дыша, глотая воздух ртом, глядя словно завороженный, как черные штуки ползут по телу Коннора вверх — как бархатные шнуры. Они такие на ощупь: бархатные, теплые и плотные, совсем не похожие на змей или щупальца осьминогов, шокирующе подвижные и живые. Гэвин проводит ладонью от основания к самому кончику этого отростка, выходящего из тела Коннора, и тот стонет, запрокидывая голову: кончик отростка обвивается, сжимается вокруг пальцев Гэвина. Щупальца Рича скользят по подбородку Коннора, ласково касаются губ — и протискиваются в рот, и Коннор снова стонет, на этот раз громче. Будто умирает. Это, наверное, самое эротическое зрелище, что Гэвин видел в своей жизни. Время растягивается — он перестает понимать, кого целует, и где его руки, и чьи руки на нем — и руки ли это. Ему все равно, лишь бы это не кончалось. Настойчивое прикосновение между ног, осторожная, но уверенная ласка вынуждает его зажмуриться — несколько секунд все усилия воли уходят только на то, чтобы не кончить прямо тут же, немедленно. Нет, нет, нужно дышать… Он опрокидывает Коннора на спину и нависает сверху, глядя ему в глаза. — Я обещал тебе неземное удовольствие, детка, — выдавливает он самым похабным тоном, на который способен — почему-то это помогает побороть волнение хоть немного, особенно когда Коннор смотрит так, как сейчас, особенно когда… Гэвин прогоняет мысли — не время, не время, — и тянет Коннора на себя, наклоняется, облизывая губы. Хватается за самые основания нижних щупалец и накрывает его член — потемневший, горячий — ртом. Звуки, которые Коннор при этом издает, снова едва не доводят его самого до разрядки. — Теперь ты мой, Гэвин, — шепчет Ричи ему на ухо, губы ласкают мочку, руки обхватывают Гэвина сзади, сжимают крепко, но бережно, и вместе с ними эти потрясающие штуки обвивают Гэвина так, что не вырваться — как если бы он хотел вырываться, — теперь ты мой… И после этого Гэвин вообще перестает думать. Вообще… Совсем. …ему снятся яркие бессмысленные сны — цветные пятна, наполняющие его радостью, умиротворением, он даже сквозь сон чувствует окружающее его со всех сторон тепло. Резкий звук вырывает его из этой сладкой дремы. Он вскидывается, пытаясь понять, что происходит: он лежит на Конноре почти целиком, Рич со встрепанными волосами сидит рядом, такой же ошеломленный — и, вау, они и правда поместились на койке втроем, — но мысль тут же уходит, потому что Гэвин опознает звук. Это вой тревоги.