Среди нас

Доктор Грин не особо любит отвечать на вопросы, почему он закончил с научной карьерой и посвятил себя нелепым травмам и венерическим заболеваниям грузчиков, выбирая при этом самые сомнительные корабли. Он хороший специалист — или был им, по крайней мере, — и иногда погибшие перспективы заставляют его целые ночи лежать без сна, лелея в груди гнев. Хотя никто не виноват в его собственной глупости. Разве что корпорация. Сейчас он ходит по лазарету туда-сюда, от стены к стене и думает, могло ли все пойти иначе: если бы он был более принципиальным — или наоборот, менее принципиальным. Он знал, на что шел, когда затевал эти исследования, но кто еще — кроме корпорации — мог предложить такие деньги? Гранты на изучение «самозванцев» не то чтобы дает каждый Университет… Он с самого начала знал, что чистая наука интересует корпоратов в последнюю очередь. Просто считал себя умнее всех. Думал, что может свернуть исследование в любой момент, ведь он такой ценный ученый. Ну да. А теперь он между молотом и наковальней: он так хорошо спрятался — и все же недостаточно хорошо, чертовы корпораты нашли его и здесь. Сайен погибла, но что там Блу нес про опыты? Кто дожидается их в порту назначения? Доктору страшно впервые с начала полета, потому что если корпораты вышли на него, то ему конец. А если Уайт и Блэк решат, что он больше не нужен, зато знает слишком много, то ему опять же конец. Впрочем, ему в любом случае конец, если то, что говорил чертов капитан, хоть чуть-чуть правда. Если на основе его разработок — совершенно невинных! (да, встревает внутренний голос, убеждай себя, ага) — кто-то начал опыты на людях… Как, ради всего святого, в деле замешан Рэд? У Грина очень плохое предчувствие. — С тобой все в порядке? Перпл сидит на столе для осмотров — не потому, что больна, просто ей так хочется, — ее светлые глаза смотрят на доктора не мигая, спокойные, невозмутимые. Она странная. Не потому что «самозванец» — самозванцев Грин видел немало, и они все разные, как и люди. Но в присутствии Перпл он не чувствует этой их обычной чуждости, этого ощущения, что откуда-то из засады за тобой следит хищник. Доктор лучше многих знает, что людей они не едят, если их не вынуждать, но с Перпл… другое. Ее присутствие успокаивает. — А с тобой? — доктор не может сдержать язвительности. Наверное, потому что хочет, чтобы кому-нибудь было так же погано, как и ему. Это работает — Перпл опускает взгляд. Молчит. — Нет, — произносит она наконец. — Нет. Я не знаю, что делать и что меня дальше ждет. Ее искренность глубоко ранит, и доктор хватает ближайший журнал, чтобы хоть чем-то занять руки и мысли. — Тогда мы в одинаковом положении, — бормочет он. — Надо держаться вместе. Это шутка, но в то же время каким-то болезненным образом совсем не шутка, но доктор дает Перпл возможность рассмеяться, отмахнуться. Она не смеется. — Почему бы и нет? — голос тихий, но отчетливый, — это не такая плохая идея, как может показаться, и я… Ее голос тонет в пронзительном вое, звук настолько громкий, что от неожиданности доктор едва не роняет журнал: воет система жизнеобеспечения. И почему-то ему не кажется, что это случайный сбой оборудования.