Среди нас

Когда Восемьдесят-семь ударяется о двери, ему кажется, он способен одними только голыми руками разнести эту пародию на корабль… но металл не поддается, несмотря на его яростные усилия. Мозг отключается — это паника, паника, Восемьдесят-семь проваливается в нее с головой и барахтается, пытаясь вынырнуть на поверхность. Блу попал, попал, попал… Восемьдесят-семь пытается дышать. Вентиляция! Обегать корабль долго, а по вентиляции гораздо быстрее: решетка в кают-компании запаяна, но можно разобрать панели рядом. Он не медлит, идея еще только оформляется, а Восемьдесят-семь уже выдергивает ближайшую вентиляционную крышку и отбрасывает в сторону — у него перед глазами лицо Пятьдесят-один, в ушах рев пушки, в голове одна мысль: только бы он был жив! Вентиляционные ходы все одинаковые, и Восемьдесят-семь едва не сворачивает не туда, хотя всегда гордился своими памятью и чувством направления, своим хладнокровием. Он все еще словно бы тонет, но потом прямо перед ним нужный поворот, и он вцепляется в стыки между панелями когтями, не обращая внимания, что режет руки. Со скрежетом металлические пластины уступают, гнутся и выскакивают из пазов, Восемьдесят-семь видит свет и нажимает сильнее — и под его весом вентиляционный короб проваливается. Удара он не чувствует — короткое падение, и Восемьдесят-семь вскакивает на ноги, готовый ко всему. Он видит всю картину как один застывший кадр: Пятьдесят-один сидит на полу (он жив, он жив!), рядом с ним Грин и Перпл, у Пятьдесят-один белое лицо, и он весь в крови, и Гэвин — он рядом с лежащим на полу Блу — весь в крови, и… И все здравые мысли Восемьдесят-семь окончательно заливает багровым. Он бросается вперед… — Нет, нет! — голос врезается в его лихорадочные мысли, как нож, и это голос Пятьдесят-один, и только поэтому Восемьдесят-семь останавливается, тормозит прямо посреди движения, встряхивая головой и немного приходя в себя. — Восемьдесят-семь!.. Пятьдесят-один рядом, он на ногах, его лицо расплывается, и Восемьдесят-семь трясущимися руками хватается за его ладони, щупальца. Он почти забывает про Блу — моментально. — Что? — выдыхает он. — Что… как ты? Как Гэвин?.. — Мы не умеем пилотировать, — говорит Пятьдесят-один. Ему больно — Восемьдесят-семь видит и сам корчится от этой фантомной боли — но взгляд твердый и уверенный. Смысл слов ускользает от Восемьдесят-семь: при чем тут пилотирование, он спрашивал совсем не об этом и до сих пор не получил ответа, сейчас корабль его совсем не интересует, его даже груз сейчас не интересует… — Я в порядке, — говорит Пятьдесят-один настойчиво, его пальцы сжимают ладони Восемьдесят-семь почти успокаивающе. — Буду жить, клянусь. Клянется? Восемьдесят-семь приходит в себя окончательно, у него даже получается дышать. Осмотреть, соображает он, надо осмотреть и оценить ущерб, а еще понять, что с Гэвином и насколько сильно он пострадал, и да, необходимо как-то заставить чертова Блу сотрудничать. Пятьдесят-один обмякает, будто заряд воли заканчивается, и наваливается на Восемьдесят-семь… Выстрел вынуждает их обоих вздрогнуть. Восемьдесят-семь выпрямляется в шоке, снова паникуя, пытаясь понять, откуда опасность, пока его руки и щупальца обхватывают Пятьдесят-один. Пушка в руках Гэвина дымится. Восемьдесят-семь в шоке смотрит на него, на неподвижного — мертвого — капитана у его ног. — Я, — произносит Гэвин ровно, спокойно, и его лицо бледное и в потеках крови, но при этом жутковато невозмутимое, — я умею пилотировать корабль, Ричи.