Slave king

МИКАЛИНА       Рассул пребывал в хорошем настроении. Вместе со своими многочисленными воинами он тренировался на своём привычном месте, на обширном заднем дворе замка, обустроенном таким образом, чтобы в самом центре возвышался тонкий каменный пьедестал. На котором они и дрались врукопашную. Как и всегда, он был без своей рубашки, в одних лишь чёрных штанах. Бугры его мышц сверкали в лучах утреннего солнца. Раздавался серебристый звон ударяющихся клинков. Тяжёлый запах крови стоял в воздухе. Зловоние, от которого почти заложило нос. Именно так пахнет война. Пепел и стальная кольчуга. Сплетённые железные кольца. Вот из чего состояла броня воинов. Защита от поражения, от ударов острым мечом. Один лишь Рассул хищно атаковал воина, стоя без защиты. Всем своим видом он словно кричал о своей власти, непробиваемости. О том, что для того, чтобы остаться в живых – ему не нужны доспехи. Он верил в себя, в свой меч, в свои силы. И они его не подводили. Преданно сохраняли ему жизнь. Пот покрывал его влажные волосы, загорелую шею. Вся его спина и плечи были покрыты длинными царапинами, которыми я наградила его вчерашней страстной ночью. Это меня невольно смутило. Я взглянула на свои ногти, поморщилась от досады. Один воин вдруг заметил меня, и тут же замер. Вслед за ним застыли и другие. Опустили головы, покорно приветствуя меня. Рассул медленно повернулся ко мне. По его губам проскользнула едва заметная улыбка. Янтарные глаза вспыхнули. От… радости? Он вонзил свой меч в расщелину между плоскими камнями. Вышел из круга воинов, пугающе ухмыляясь. — Сама королева удостоила меня своим визитом... Что же ты здесь забыла, святая? Я поднесла ладонь к своей груди, чтобы унять бушующее сердце. Всю дорогу от темницы до заднего двора я стремительно бежала, задыхаясь от нехватки воздуха. Мои щёки покрылись румянцем, пальцы дрожали. Рассул заметил это. Он замечал во мне каждое изменение, будь это новая лента, вплетённая в косу, или свежая мелкая царапинка на руке. От его взгляда не скрывались и мои оголённые чувства. Несмотря на воинов, которые стояли, окружая нас, Рассул властно приобнял меня за талию, притягивая к себе. Его ладонь прошлась по голубой ткани моего струящегося по земле платья. Тихий сухой голос словно задел мочку уха: — Взволнованная какая. Я быстро кивнула. Язык заплетался. — Мы должны поговорить. Он насмешливо изогнул бровь. — Поговорить? — Да, это касается того, что произойдёт сегод… — я не договорила. Рассул прижал свой указательный палец к моим губам. Нагнулся. Блеск его глаз заставил меня нервно сглотнуть. Он убрал палец, но мои губы плотно сомкнулись. Словно по волшебству. Я поняла, что он хочет говорить со мной без свидетелей. Поэтому больше не проронила и слова. Король неторопливо вывел меня из заднего двора. Воины вновь принялись шумно тренироваться. Мы остановились в тени раскидистого старого дуба у ворот. Там, где не было суетливо бегущих по своим делам людей. Листья ещё не опали с тяжёлых ветвей, и теперь их угловатые силуэты отбрасывали тени на лицо Рассула. Холодное лицо, жестокое. Уголки его губ, скулы... В них не было мягкости. Казалось, что его лицо сделано из железа. В детстве оно было мягким и податливым. Словно после плавки. Но со временем становилось более крепким, несокрушимым. И теперь невозможно было пробить его броню, которую он укреплял и строил годами. Сильный человек. Оттого и очень опасный. — Говори, — жёстко приказал он. Я слегка прокашлялась. — Пленный принц… Рассул нахмурился. Опёрся ладонью на стену позади меня, и его фигура горой выросла передо мной. Он ждал. — Освободи его, — прошептала я с мольбой. — Не убивай его. Его рот искривился от презрения. — Ты просишь меня пощадить моего же врага? Я быстро закивала. — Не лишай его жизни. Он слишком слаб. И он тебе совсем не враг. Ты намного сильнее его. К тому же, Ной не имеет здесь никакой власти. Он совершенно безвреден. Горький запах его тела коснулся моих губ. Он злобно усмехнулся. — Ной, значит? Так ты разузнала его имя… А… Свет стремится к свету? О, ну он же добрый и справедливый, — его голос стал насмешливым. — Не то что я, верно? Я облизнула пересохшие губы. — Я этого не говорила... Рассул дёрнул меня за прядку непослушных вьющихся волос. Укол боли заставил меня вздрогнуть. Он тихо прорычал: — Но ты об этом подумала. — Нет! Вовсе нет. Кончик его носа коснулся моего лба. Горячее дыхание почти причиняло боль. — Ты думаешь, что всё действительно так, как кажется? Лишь фальшивая благородная речь способна растопить твою жалость. Разве ложь не порок? Я покачала головой. — А жестокость? Разве она не порок? Повисла гнетущая тишина. Он молчал, и я молчала. А затем Рассул громко засмеялся. — Ты предпочитаешь добрый обман вместо жестокой правды? — Я предпочитаю справедливость, — холодно ответила я. — Принца нужно пощадить. Можешь поручить ему любую работу, но не лишай его головы. Он не виноват в том, что его отец так необдуманно развязал с тобой войну. Даже зная, что проиграет. Его глупая гордость виновата. Но не Ной. Он не виноват. Рассул одобрительно кивнул, соглашаясь. — Не виноват. Но он потомок гадкого сукиного сына. Последний потомок. Я обещал себе, что сотру с лица земли весь его проклятый род. А свои обещания я не нарушаю. Привычка, знаешь ли… Он платит за грехи своего отца. Всё справедливо, моя северная роза. Не нашлись нужные гневные возражения. Последними своими словами он поставил окончательную точку в нашем споре. На то, чтобы и дальше пытаться спасти положение – почти не оставалось надежды. Но внезапно я за краешек поймала призрачную мысль, и тут же крепко ухватилась за неё всеми силами. Мои пальцы ласково пробежались по его лицу. — А наш сын? Рассул резко напрягся всем телом. — Сын? Я горячо кивнула. Схватила его за ладонь, положила на свою талию. — Когда у нас с тобой будут дети… Разве ты хочешь, чтобы и они платили за твои грехи? Точно также, как и ты, мучились от того осознания, что их кара несправедлива? Его лицо вдруг исказилось от острой боли. Он медленно покачал головой. Стальной щит в его глазах резко исчез. Остались лишь чувство незащищённости и одиночества. Теперь Рассул казался бледным испуганным мальчиком, которого загнали в самый угол. Дымка его горьких воспоминаний была слишком очевидна. Моё сердце дрогнуло. Я вдруг поняла, что не хочу делать ему больно своими словами. Но иного пути не было. Рассул вновь качнул головой. Прохрипел: — Не хочу. — Дети не виноваты в том, что успели натворить их родители, — я поднялась на цыпочках, прижалась своим лбом к его. Он дышал так тяжело, словно ему было физически больно глотать воздух. Я приоткрыла рот, чтобы начать свою горькую речь. Но Рассул низко наклонился, и в одно ничтожное мгновение завладел моими губами. Резкий поцелуй поглотил мой стон. Как и вопль возмущения. Мои глаза медленно закрылись. Я коснулась его груди, но так и не сумела оттолкнуть его. Казалось, что любая ласка со временем теряет своё влияние на тело. Ведь каждое воздействие временно. Но его поцелуи оставляли невидимые шрамы на моей коже. И от этого было невыносимо больно. Я ведь не просто тело. Больше, чем тело. Во мне жила душа, и она так яростно ненавидела Рассула. Я ненавидела его за жестокость, за его властность и бескомпромиссность. Ненавидела за то, что не могла его ненавидеть. Как бы сильно ни хотела. Не могла. Порой он был обманчиво ласков. Но иногда я видела в его взгляде безумное сражение. Рассул мог убить меня прямо сейчас же. После поцелуя мог последовать предательский удар в сердце. Никогда не знаешь, чего же от него стоит ожидать. Брак с ним напоминал мне клетку, чьи толстые прутья пылали огнём. Не было даже двери, что же говорить о простом и жалком спасении вроде бегства? И страх жил в уголках моего сознания. Я вдруг почувствовала, как горячие слёзы непрерывно катятся по моему лицу. Рассул не разорвал поцелуй. Только усилил напор своего жадного рта, словно пытаясь поглотить меня в себя. Капли моих слёз всё падали на кожу. На мою? Или его? Мы вдруг стали единым целым. Словно полная луна, которая нашла свою тёмную половинку за густыми облаками. Стало всё равно и на принца в темнице, и на то, что утренний ветер мягко шевелит подол моего платья. Обнажённый торс Рассула прижимался к моей груди. Его сильное тело, покрытое старыми шрамами, напоминаниями о долгом и мучительном заточении. О клетке, в котором его запер отец на долгие годы, чтобы усмирить. Но вместо спокойного подчинения его внутренний зверь стал лишь сильнее, могучее. А в моих руках он становился тягучим и шершавым словно дикий мёд. Можно пробовать его на вкус, но лепить из него всё, что только душе угодно – невозможно. Рассул обхватил моё лицо своими ладонями, дыша мне в щёку. Затем медленно отстранился. Опьяняющий поцелуй прервался. Он с грубой лаской вытер мои мокрые щёки, коснулся моих пылающих губ. Я с трепетом открыла глаза. Тяжело вздохнула. Кто ты? Кто же ты? Что я к тебе чувствую? Зачем себя мучаю? Поклялась ведь ненавидеть, убить тебя. Поскорее вернуться домой с твоей гниющей головой. А сейчас думаю лишь о том, как сияют на солнце твои глаза цвета янтаря. Винить себя глупо. Но ты для меня подобен границе между двух миров. Я словно стою на пике. Слева ад, справа рай. Куда я войду? Где ты меня ждёшь? Долгое время он пытливо глядел на меня. Словно изо всех сил пытаясь понять. Казалось, я совсем запутала его. И теперь он боролся сам с собой, решая, что же правильно. А правильным было то, что противоречило моим словам. Это разумно. Чаши весов должны были качнуться в одну сторону. Его глаза потемнели. И когда я уже решила, что эта битва окончательно проиграна, Рассул положил свою горячую ладонь на мой плоский живот, удивив меня. Он словно прислушивался к своим ощущениям. Представлял под своей рукой зарождающуюся жизнь. Представлял себя отцом, а меня матерью. И не верил. Как и я сама. Последующие его слова заставили меня встрепенуться: — Пленник не умрёт. Я, всё ещё не веря, медленно улыбнулась сквозь слёзы. — Правда? Ты распустишь народ? Они ведь уже собираются у ворот. Рассул резко убрал руку с моего живота, и вцепился в меня своим злорадствующим взглядом. Мне вдруг стало совсем дурно. — Он не умрёт. Но понесёт заслуженное наказание. Сорок ударов плетью. — Сорок?! Это равносильно мучительной смерти! — гневно вскричала я. Он злобно засмеялся. — Если выживет – повезёт. Не выживет – судьба. Смерти не избежать. Ком собрался в горле. Хотелось завыть в голос. Злодей. Дьявол. Жестокий. Ной ведь едва на ногах стоял. Сорок ударов он точно не вынесет. Умрёт, но уже адской мукой. Крови будет много. Боли ещё больше. Какой же ценой обошлось мне это сочувствие? Скорбно подумав об этом, я прошипела: — Тогда лучше обезглавливание. Рассул пожал плечами. — Поздно. — Поздно?! — задохнулась я от ужаса. Слёзы скопились в уголках глаз. Он хитро улыбнулся. — Пусть сын не платит за грехи своего отца. Я отшатнулась от шока. Он повторял мои же слова, но теперь их смысл полностью преобразился. Стал извращённым. — Как ты можешь… — Молись, святая. Если в живых останется – твоя заслуга. Рассул довольно хмыкнул, затем резко отвернулся и пошёл к своим воинам. Я замерла на месте, прижимая руку к горлу. Меня тошнило от нехорошего предчувствия. Слух всё ловил отголоски приказа Рассула. Он приказывал палачу явиться на эшафот не с мечом. А с плетью. Хотела сделать как лучше, но получилось хуже прежнего. Быть может, Ной выживет? Слабо верилось. Но всё же я быстро побежала в сторону ворот. Ноги одеревенели, рассудок изнемогал от ломающей боли. Народу было мало. Узнав про наказание, и те немногие любопытные, которые пришли поглазеть, тут же исчезли. Остались лишь несколько женщин, одетые в траур. Матери, чьи сыновья погибли на войне. На Востоке. Они свято верили в то, что боль принца поможет им унять их собственную. Я замерла у края эшафота, до крови кусая костяшки своего указательного пальца. Мужчина, лицо которого было закрыто чёрным платком, стоял у плахи, сжимая в своих руках плеть. Кнут из перевязанных верёвок, на концах которых висели маленькие свинцовые шарики. Палач. Моё тело содрогнулось. Я сглупила. Сделала невозможную глупость. И теперь беспрерывно молилась, поднимая глаза к небу. Вскоре подошёл и сам Рассул. Встал прямо в центре, где открывался лучший обзор на весь этот ад. На нём уже была одежда. Корона издевательски блестела на голове. Я боролась со жгучими слезами. Ко мне подошла Женевьева с намерением увести меня в замок. — Ваше Величество, вам не стоит этого видеть... — Это моя вина, Женевьева, — мёртвым голосом прошептала я. А как же? Я виновница. Лишь я одна. Двое мужчин медленно вынесли из темницы Ноя. Он не сопротивлялся. Висел на их руках словно бездушная игрушка. Его золотистые волосы упали на лоб и лицо. Ноя швырнули на деревянный пол эшафота. Заставили подняться на колени. Одним рывком сорвали с него белоснежную рубашку. Оголилось худое изнеможенное тело. Грязная кожа, покрытая засохшими царапинами. Синяки, различных размеров и цветов. Красочные, налившиеся кровью. Его вид внушал небывалую человеческую жалость. Женевьева низко опустила голову, пряча свои слёзы. Рассул заговорил. Его зычный властный голос заставил меня загореться от ярости: — Посмотри на меня, трусливый ублюдок. Не прячься. Ной всё прятал от него свой отчаянный взгляд. Но услышав его слова, тут же поднял к нему свои светлые глаза. С достоинством пробормотал: — Сам король хочет лицезреть мою казнь. Какая же честь... Рассул ухмыльнулся. — Ещё неделю тому назад решилась твоя судьба. Тебя должны были лишить головы на глазах всего моего народа. Но… — он сделал страшную паузу. Красноречиво взглянул на меня и усмехнулся. Я передернулась всем телом. Ной проследил за его взглядом. Увидел меня, и слабо улыбнулся. Но его улыбка быстро погасла. Рассул неторопливо продолжил: — Но моя жена пожалела тебя. И молила, чтобы я пощадил тебя. А слово королевы для меня закон. Тебя ждут сорок ударов плетью. Постарайся выжить. Если захочешь, конечно. Лицо Ноя скривилось в гримасе страха и отвращения. — Вот как, значит, выглядит твоя милость?! — завопил он, словно обезумев от отчаяния. Рассул насмешливо пожал плечами. — Надо довольствоваться тем, что есть. Довольно нытья. Приступай. Палач почтительно кивнул. Надавил ладонью на поясницу Ноя, заставив его сгорбиться. Теперь он начал активно сопротивляться, вырываясь из хватки. — Наказать его! Наказать! Высечь! — выкрикнул женский, полный ярости, голос. — Высечь! — Да, высечь! Всё произошло стремительно быстро, словно кто-то начал пальцами вращать стрелку часов. С ужасающей силой и звонким свистом плеть обрушилась на спину принца. Я громко вскрикнула, и тут же ринулась к эшафоту. Руки Женевьевы с поражающей силой удержали меня за талию. Рывком дёрнули назад. Тучная женщина оказалась гораздо сильнее меня. — Нет! — надрывно закричала я. — Остановитесь! Остановитесь! Палач вопросительно взглянул на Рассула. Тот лишь холодно кивнул, и последовал второй удар. Ной согнулся, сдерживая вопль. Но мучительный стон всё же сорвался с его губ. Третий удар плетью содрал кожу на его спине. Шестой вызвал крик болезненной агонии. Плеть всё свистела и свистела. Опускалась, поднималась. Затуманенные от боли глаза принца тут же закатились, словно он медленно терял сознание. Я резко метнулась к Рассулу, вцепилась в его плечо, но он не отреагировал. Немигающими глазами уставился на корчащегося в муках Ноя. Лицо принца перекосилось от боли. — Хватит! — взмолилась я, пальцами цепляясь за пуговицы на верхней одежде короля. — Пожалуйста, хватит! Рыдания разрывали мне грудь. Я приходила в небывалый ужас от того, что Рассул не шевелился. Нарочно не смотрел на меня, словно боялся увидеть мои плачущие глаза. Мне пришлось что силы ударить его по плечу. А затем и по предплечьям, крепкой груди. Но он даже не вздрогнул. Я сжала его пальцы в своих руках. Едва выдавливая притворную ласку, прошептала: — Рассул… Но ответа не последовало. Совсем. Двадцать седьмой удар плетью пришёлся на неподвижное тело. Ной потерял сознание. Я крепко зажмурилась, не в силах видеть это надругательство. Колени вдруг подкосились. Рассул обхватил левой рукой меня за плечи, рывком прижал к себе. Я уткнулась лицом в его грудь, трясясь от душевной боли, вины, страха, гнева. Нечеловеческой обиды на него за то, что он так больно ранил меня. Сейчас Рассул словно говорил мне: "Не пытайся умаслить мой гнев. Жестокость во мне всегда будет сильнее моей страсти к тебе". И доказательства были слишком страшными. Боль обволакивала моё сердце. Я услышала последний оглушающий свист. А затем всё прекратилось так же быстро, как и началось. РАССУЛ       Я кивнул палачу, и тряпичное тело унесли назад в темницу. Судя по его слабой воле и изнеженному телу – он не выживет. Но иногда даже самый хрупкий птенец взлетает. Время покажет. Микалина всё вздрагивала, уткнувшись лицом в мою грудь. Её слёзы намочили мою рубашку. Волосы небрежно растрёпались. Я поднял её за подбородок. Взглянул в влажные зелёные глаза. — Подумала, что имеешь надо мной безграничную власть? — спросил я. Она с ненавистью уставилась на меня. О, ещё никогда ненависть не была такой красивой. Такой холодной и гордой. — Подумала, что одна твоя слеза – и я пойду против своих же убеждений? Так и было. Но это гнусное и отравленное чувство умиротворения было мне омерзительно. Я не хотел чувствовать к ней такое… Это было похоже на тепло, которое согревало. Обманчивое тепло. Огонь, который потухнет. А когда я её потеряю, то станет лишь больно и темно. Её влияние на меня становилось всё более опасным и губительным. Это не пугало. Но заставляло меня чувствовать. Чувствовать... тогда как я ограждал себя от подобного с самого рождения. Я старательно не отводил взгляда от её лица, покрасневшего от пролитых слёз. — Микалина. — Сатанинское отродье… — с болью прохрипела она, вытирая слёзы. — Не человек! Люди бывают похуже тех дьяволов, что мешают адские котлы в детских сказках. Но она не видела и половины боли этой жизни. Выросла в замке под надёжным крылом своего отца. Не знавшая голода, холода и полного одиночества. Считающая себя святой. И она являлась святой. В моих глазах. Но раз считает меня дьяволом, то возражать я не стану. Разве от этого станет легче? Иногда правда ранит. Но это не тот случай. У ворот больше никого не осталось. Все люди растерянно разбрелись по своим домам. Микалина дрожала в моих объятиях. А затем её ноги перестали держать тело. Она едва не рухнула на холодную землю, но я уверенно подхватил её на руки. Девушка тряслась. Её зубы громко стучали. Мягкое хрупкое сердце не выдержало лицезрения телесных наказаний. Для меня это были самые лёгкие пытки. Но для неё это было проблеском предела человеческой жестокости. — Я тебя ненавижу… — прошептала Микалина. — Я знаю. — процедил я. Она глухо зарыдала в мою грудь, словно потерянный ребёнок. — Ты делаешь мне очень больно... — Знаю. — вновь отрезал я, поднимаясь вверх по витой лестнице. Но повёл её не в наши покои. А на террасу, откуда открывался вид на дальние горы. На мои земли. — Так нельзя… — всхлипнула она. — Так ведь нельзя… Я усадил её на каменную балюстраду, крепко держа за плечи и талию. Микалина повернула голову в сторону гор. Взглянула на плывущие облака. Её подбородок задрожал от усилий сдержать очередные рыдания. Получалось весьма плохо. — Я не такая сильная, какой кажусь, — прохрипела она, словно обращаясь к небу. Я коротко кивнул. Знаю. — Если ты слышишь меня… То облегчи мои муки. Микалина резко обернулась ко мне. Пустым взглядом уставилась в мои глаза. И умоляла. О, как же она безмолвно умоляла меня... — Позволь помочь Ною. Позволь спасти его, если он ещё жив. Позволь! Ответ был очевиден. Нельзя лечить того, которого сам и отравил. Нельзя спасать того, кого сам и утопил. Микалина прочитала эти простые слова в моих глазах. Резко и порывисто схватила меня за шею, и тихо прошептала в мои губы: — Как твоя жена, твоя раба… Я прошу тебя об этом. Если я что-то значу для тебя... Больше, чем твоя жестокость, то позволь. Её горячий шёпот опалил мою кожу. Я молча глядел на неё, даже не думая о чём-то другом, кроме тепла её тела, о её аромате, сладкой близости. Она опьяняла меня, была для меня воздухом. Я дышал ею, чувствовал ею. Рядом с ней дыхание затруднялось, но она давала мне возможность увидеть кусочек потерянного рая. Того мира, светлого и тёплого, который был мне неведом. Который был для меня потерян. Который был так давно забыт. Которого мне так не хватало все эти годы. Как же я скучал по тебе, Микалина. Скучал бы, даже если бы никогда не встретились. Даже если бы я никогда тебя не знал. Мои губы зашевелились словно по чужой воле: — Я отправлю к нему лекаря. Микалина тяжело вздохнула. Мелко задрожала. — Сейчас же... — Сейчас же. — сухо повторил я, словно околдованный. И тут же позвал слугу, которого и послал за лекарем в темницу. Спасать проклятого, который почему-то многое для неё значил. Будь это я, окровавленный и побитый словно собака, страдала бы ты точно так же, м? Или радовалась долгожданной победе? Смешно. И так безрассудно. Но когда Микалина облегчённо выдохнула, то я медленно улыбнулся. И это было хуже всего. Потому что она медленно свергала меня с трона, и вместо того чтобы достать меч из ножен, я добровольно уступал ей место в своей чёрной душе. Король становился рабом? Или рабыня становилась королевой? Вот в чём вопрос.