Hiems osculum

Новый год традиционно считается одним из любимых детских праздников. Любой ребёнок с лёгкостью ответит на вопрос «почему?», ведь всё просто: потому что на Новый год принято дарить подарки. Пока мы ещё дети, мы с нетерпением ждём больших коробок под ёлкой, тайком подглядываем за родителями, прячущими праздничные пакеты, сгорая от желания узнать: что же внутри? Когда мы становимся старше, всё это отходит на второй план и становится не таким уж важным, но, даже если порой мы и боимся себе в этом признаться, в душе всё равно что-то теплеет, когда мы получаем презент от близкого человека. Как ни говорите, все мы в Новый год становимся немного детьми. У Геральта, однако, с детством никогда не ассоциировались подарки. Не то чтобы они хоть когда-то присутствовали в его жизни, но в детстве — точно нет. Не было ни ощущения чуда, о котором все говорят, но никто никогда не знает, как его описать, ни щемящего чувства в груди от того, что кто-то действительно хотел порадовать его, ни радости от ярких карамельных тросточек. А потому и спустя много лет ему никогда не приходило в голову, что Новый год это чуть больше, чем просто дата на календаре. Лютик умудрился сломать его шаблоны совсем скоро после их знакомства, в перерывах между бесконечными монологами небрежно спросив: — Чего ты хочешь на Новый год? Геральт настолько был не готов к подобному вопросу, что даже поперхнулся, издав хриплое: — Что? Лютик даже не поднял головы. — Не то чтобы я думал, будто ты хочешь что-то определённое… но вдруг? А то моя однокурсница однажды подарила мне набор для вышивания… Ты не думай, что мне взбредёт в голову подарить тебе набор для вышивания, просто пришлось к слову. Геральт не думал даже, что ему взбредёт в голову подарить вообще хоть что-нибудь человеку, с которым они знакомы от силы месяца полтора, но Лютик умел удивлять. В тот раз Геральту показалось: он понимает, что имеют в виду люди, говоря о щемящем чувстве в груди. Это потом ему предстоит познакомиться со всей любовью Лютика к зиме, всей этой новогодней суете и желанием непременно разделить это тепло с ним, Геральтом — всё это обязательно будет, но чуть позже. А тогда ему почудилось, будто у него внутри что-то надломилось.

***

— Лютик, это весит не как посылка от родителей. Это весит, как посылка от родителей, в которой десяток кирпичей! Геральт поставил большую коробку на пол и недовольно зыркнул на Юлиана, в тот же миг появившегося в комнате. — Не ворчи. Это новогодняя посылка и немного старого хлама, который, по мнению матушки, должен храниться у нас. Ностальгическая ерунда, но, возможно, тебе даже понравится. Он плавно опустился на ковёр рядом, коснувшись его плеча своим. Посылки от родителей Лютика всегда были чем-то, что из-за своей масштабности претендовало на звание отдельного события. Ни один праздник не обходился без коробки, полной вещей, как имеющих отношение к торжеству, так и не имеющих совершенно. И пусть Лютик каждый раз показательно ворчал и отпускал шутки, Геральт не мог не замечать, что ему было приятно. Сам же он неизменно испытывал чувство, не поддающееся классификации, когда Юлиан, доставая что-то из коробки, бросал небрежное: «О, это точно для тебя». Мысль о том, что посторонние люди, кажется, относятся к нему лучше, чем его собственная семья в детстве, заставляла в голове что-то перемыкать. Лютик смеялся, что это всё оттого, что его родители ещё не успели в полной мере познакомиться со скверным характером Геральта, однако оба они понимали, что это не более чем шутки. В этот раз кроме новогодних безделушек посылка содержала кое-что ещё. Лютик быстро рассмотрел всё, что позиционировалось как подарки к празднику, кинув что-то Геральту и ответив на его растерянный взгляд смазанным касанием губ, стащил несколько карамелек и со страдальческим видом достал со дна толстый альбом. — Не говори мне, что это фотографии, — пробормотал Геральт. — Мне бы действительно очень не хотелось бы это говорить, но это они. День, когда матушка решает разобраться в мансарде, стоит причислить к международному трауру. В такие моменты невольно вспоминалось, что аристократичные манеры Лютика, то и дело проскакивающие в повседневной жизни, всё же были у него не просто так, ибо можно было догадаться: то, что он называл мансардой, занимало целый этаж огромного коттеджа и выглядело, как королевская спальня. Лютик о своём происхождении распространялся мало: не то какой-то старинный графский род, не то княжеский — не всё ли равно? Даже своё настоящее имя он сболтнул Геральту случайно, по пьяни, после чего дал понять, что к делам своей влиятельной семейки он, творческая личность, поэт, не хочет иметь никакого отношения, но при этом умудрялся поддерживать с ними вполне здоровое общение. Подтверждением тому было радостное щебетание его матери по телефону о том, что ей посчастливилось найти старые фотографии, альбом с которыми сейчас находился у Лютика в руках. — Я вижу эту ухмылку, Геральт. — О чём ты? — Даже не пытайся скрыть своё желание увидеть пафосные коридоры с огромными люстрами, в которых я провёл своё детство. Я почти уверен, что эти фотографии предназначались, чтобы удовлетворить твоё любопытство, а не чтобы вызвать у меня внезапный приступ ностальгии, — он фыркнул и улёгся у Геральта на коленях, вызвав у того тихий смешок.  — Не пытайся отрицать, что тебе нравились эти коридоры. — М-м… Может, немного и нравились, — сдался Лютик, открывая первую страницу, — но согласись, люстры ужасны! Роскошь кое-где, и правда, казалась избыточной, но Юлиану она удивительным образом шла: слишком уж изящно выглядел он в окружении этого бесчисленного количества статуэток, каждая из которых стоит больше, чем полмашины обычного человека. Однако ничто не шло ему больше, чем сцена какого-нибудь простенького паба, повидавшая виды гитара и толстовка на два размера больше, явно ему не принадлежащая. Эта мысль приносила Геральту особенное удовлетворение. Лютик почти не менялся со временем, это Геральт заметил уже давно, а изображения десятилетней давности лишь были подтверждением: всё та же яркость голубых глаз, те же непослушные каштановые вихры, та же любовь к яркой дорогой одежде. Даже уголок губ, когда ему что-то не нравилось, изгибался в ядовитой усмешке, а взгляд становился колючим — один в один как сейчас. На фотографии искры во взгляде предназначались парню, стоявшему рядом и буквально лучившемуся самодовольством. — Это Вальдо Маркс, — кисло пробормотал Лютик, опережая вопросы, — видишь гитару у него в руках? На тот момент она была самой крутой из всех, что только существовали. Он получил её в подарок на Новый год. Он! Человек, совершенно не имеющий слуха и при этом абсолютно уверенный в своём таланте! — его глаза сверкнули праведным гневом. Геральт усмехнулся. — Ты до сих пор не можешь ему её забыть? Лютик небрежно махнул рукой. — Сейчас я играю в лучших барах, а он наверняка всё ещё мучает несчастный инструмент, — он встретил скептический взгляд Геральта и выдержал недолгую паузу, — но нет, это не значит, что я забыл. Геральт хмыкнул. — В том, чтобы иметь семью, не отмечающую Новый год, есть свои плюсы: хотя бы не окажется так, что гитару подарят не тебе, а кому-то другому. Лютик немного нервно хихикнул, но в глазах его заплескалась лёгкая печаль, и он, потянувшись к Геральту, нежно коснулся его щеки губами, на миг замирая. — Тебе стоит как-нибудь услышать пение Маркса, — прошептал он через некоторое время, — чтобы понять, что этому человеку противопоказано давать в руки музыкальные инструменты. — Поверю на слово, — усмехнулся Геральта, целуя его в шею. Лютик хихикнул, отложил в сторону альбом и спустя мгновение оказался лежащим на ковре, подставляясь под поцелуи и касания рук, гуляющих по его телу. — Чего ты хочешь на Новый год? — спросил Геральт, скользя губами по линии его челюсти, неосознанно повторяя вопрос, что так любил задавать Юлиан. — Тебя, — Лютик чуть улыбнулся. — Остальное неважно, придумай сам. И, видят боги, пока мелодии биения их сердец дополняли друг друга, остальное действительно было неважно.