Hiems osculum

Зимой, как ни в какое другое время года, начинаешь ценить солнечный свет, те недолгие часы, когда можно любоваться на сияние снега, а тёплые лучи время от времени приятно согревают лицо. Но стоит ненадолго забыться, и на город уже опускаются сумерки. В декабре ночь вступает в свои права рано, солнечный диск слишком быстро скрывается за горизонтом, не давая достаточно времени насладиться светом, небо покрывается тёмным полотном, за которым даже не видно звёзд, что обычно вселяют в людей надежду. Часто кажется, будто темнота непременно что-то скрывает. Прячет в себе нечто неизведанное, а потому пугающее, нечто, что может в секунду разбить хрупкое равновесие, устанавливаемое годами. Во мраке кроются страхи, по углам прячутся тени, которые вряд ли несут за собой хоть что-то хорошее, во мраке легко потеряться. Потому что в нём не видно глаз того, кто может помочь из него выбраться. Они ругались нечасто. Сыпали остротами, беззлобно ворчали друг на друга — случалось, но действительно серьёзные ссоры бывали редко. Геральт всегда слишком хорошо слышал несерьёзность в голосе Лютика, даже если тот старался, чтобы его слова звучали ядовито, а Юлиан, в свою очередь, славился отходчивостью и если и обижался на что-то, то продолжалось это недолго. Но в тот день Лютик хлопнул входной дверью. Когда за окном сгущаются сумерки, всё вокруг резко начинает приобретать унылый оттенок безвыходности. Летом всегда всё проще: ты твёрдо знаешь, что тьма скоро рассеется и обязательно настанет новый день, согрев мир тёплыми солнечными лучами. А разве может что-то казаться безнадёжным, когда на небе сияет солнце? Зимой же иногда появляется ощущение, будто свет может уже никогда не появиться. Лютик, накинув лишь короткую куртку, растворился во тьме, оставляя за собой звенящую тишину. Всё началось с того, что Юлиан просто-напросто испугался. Испугался, когда Геральт после долгих часов, наполненных тишиной без малейшего намёка на то, что он жив, вернулся домой с кровью на лице, заявляя, что она не его, и объясняя своё радиомолчание разбитым вдребезги телефоном. Лютик молча удостоверился, что кровь действительно чужая и только потом взорвался. Его взгляд редко темнел настолько, что яростные искорки в нём были подобны молниям, но тогда его глаза казались почти чёрными. Он кричал, срываясь на фальцет, кричал о легкомыслии Геральта, о том, что, зная о степени опасности задания, тот оправился на него в одиночку, даже не подумав хоть как-то обезопасить себя, кричал, распаляясь ещё больше из-за искреннего непонимания в глазах напротив и небрежно брошенного «Ну, я же жив — всё нормально». Ни черта не было нормально. Спокойствие Геральта заставляло нечто внутри клокотать от желания сделать хоть что-нибудь, чтобы наконец вызвать его на эмоции. Лютик не крушил всё на своём пути, не бил посуду, как в дешёвых клишированных фильмах, нет, зато провоцировал так, что, даже понимая, что малодушно поддаётся, Геральт, не терпящий указаний, ударяющих по его гордости, всё равно сорвался. И о, ни для кого не было секретом, что когда он выходил из себя, становилось действительно страшно. Спуститься в прямиком в Преисподнюю казалось менее опасным, нежели находиться в одном пространстве с человеком, чей взгляд словно мог убивать, подобно взгляду василиска из легенд, но Юлиан и бровью не повёл, лишь глаза сверкнули мрачным довольством. Может, оттого что он наконец добился своего, а может, потому что даже в такие моменты какая-то неосознанная его часть понимала: ему никогда не причинят вреда. Как и Геральт знал, что если бы Лютик и имел привычку в порыве ссоры запускать в людей первое, что попадается под руку, брошенная тарелка при всей его меткости пролетела бы мимо. Тем внезапнее оказался по-настоящему обиженный взгляд Лютика, который вдруг замолчал, гордо подняв голову, и через мгновение хлопнул дверью, не отдавая этим дань драматизму — нетипично для себя капитулируя с поля боя. Геральт постоял в растерянности пару мгновений и грязно выругался. Его слова в оглушительной тишине прозвучали неожиданно громко. За окном тем временем растекалась вязкая мгла. Через пятнадцать минут, казалось, она стала ещё непрогляднее. Ещё через пятнадцать минут Геральт заметил, что Лютик даже не взял шапку. В глубине души что-то неприятно кольнуло. Геральт не извинялся. И даже не собирался пробовать. Однако твёрдое знание мигало в голове красной лампочкой: это упрямое создание замёрзнет до смерти, но домой по собственной воле не вернётся. Геральт его даже понимал, он сам бы не вернулся — уж гордости им было не занимать обоим. Они так и жили — демонстрируя свою упёртость, до тех пор пока кто-нибудь один не решит проявить чудеса благоразумия и не пойдёт навстречу, хотя зачастую к тому моменту оба забывали, в чём изначально была проблема. Геральт поджал губы и обречённо чертыхнулся. Минуту спустя он уже стоял на улице. В порыве злости он не успел заметить, куда ушёл Лютик, но найти его не составляло труда: какая-то необъяснимая любовь у того была к бесцельному хождению по тёмным переулкам, там, где никогда никого нет, там, где никто не мешает думать. Впрочем, всегда оставалась вероятность, что Юлиан просто упорно пытается найти приключения на свою вихрастую голову. Проще выражаясь, Геральт не удивился, заметив, кажется, единственный на всю улицу силуэт. Мужчина усмехнулся: хотел бы, чтобы его не нашли, — с лёгкостью затерялся бы в городе, но вместо этого Лютик сидел на одинокой скамейке, упрямо смотря в темноту. Геральт был почти уверен: ещё недавно он прыгал вокруг фонаря в попытках согреться, но сейчас Юлиан, видимо, решил, что если его засыплет снегом, это будет в достаточной мере драматично. Он почти бесшумно — лишь снег хрустел под ногами — сел рядом, мягко оборачивая шарф вокруг чужой шеи. Лютик никак не отреагировал, шарф, однако, не сбросил, пряча в него замёрзший нос. Никто из них не проронил ни слова. Резкий порыв ветра бросил в их сторону горсть колючих хлопьев снега, и Геральт пододвинулся ближе, касаясь плечом, пытаясь поделиться теплом. Юлиан блеснул глазами в темноте, но не сделал попытки отстраниться. И может, даже было что-то завораживающее в бледных тенях, чуть заметных в тусклом свете фонаря, в прохладном воздухе, проникающем в лёгкие, в этой тишине, которая вопреки всему не казалась тяжёлой. Едва ощутимая дрожь рядом с собой заставила Геральта подняться с заледенелой скамейки и, не прерывая молчания, потянуть за собой Лютика — настойчиво, но оставляя возможность воспротивиться, если тот решит выяснить отношения, прежде чем хотя бы направиться в сторону дома. Вероятнее всего, виной тому был холод, но Юлиан послушно последовал за ним, спрятав руки в карманы, но не разрывая физического контакта. Они шли сквозь плотную, окутывающую тяжёлым покрывалом темноту, в тишине, их окружавшей, казалось, даже было слышно, как падает снег, усиливающийся с каждым шагом. Окна квартир горели тёплым светом, в некоторых из них виднелись праздничные гирлянды — все люди сидели дома и, казалось, любой случайный прохожий сейчас смотрелся бы донельзя неправильно. Но на улице не было не души. Поскользнувшись на скользкой корочке льда, Лютик чуть не растянулся за несколько метров до подъезда, вовремя пойманный крепкой рукой. Геральт удостоверился, что он не собирается в ближайшее время украсить асфальт собой, и уверенно переплёл их пальцы. Лютик наконец поймал его взгляд, сверкнув в темноте сапфировой синевой глаз. — Я всё ещё злюсь на тебя, — тихо проговорил он, вставая с ним лицом к лицу. — Я на тебя тоже, — отозвался Геральт, не отпуская его руки и мягко касаясь губами щеки. Юлиан что-то неуверенно пробормотал и предпринял несколько неубедительных попыток увернуться, однако через мгновение сдался, зарываясь носом в чужую шею, невесомо целуя и посылая по коже стайки мурашек. Они разберутся со всем, но не сейчас, чуть позже. А тем временем темнота, разделённая на двоих, уже не казалась такой пугающей.