Soldier’s Order

Призрак открывает глаза. Призрак телесен и прикован в полулежачем положении к отдаленно-знакомой конструкции. Боли в теле нет, сердечный ритм в норме, дыхание в норме, органы чувств исправны. Яркий свет, бетон, металл, пыль. Помещение не использовалось давно. Пахнет кислятиной. Шесть человек в белом — уровень угрозы минимален, почти смешон, — все, вместе взятые едва дотянут до двойки. Двадцать пять вооруженных бойцов./мало/. Уровень угрозы — три-четыре. Человек напротив — костюм, часы, глянцевый блеск — уровень угрозы — один и три. Тетрадь в руках "костюма" — красная звезда на обложке — красный вой в голове. Угроза-угроза-угроза-угроза. Человек у стены — выломанные плечи, ультрамариново-голубые глаза — боль, страх, отчаяние, темнота. Провал. Костюм открывает тетрадь трясущимися руками, щелкают со всех сторон предохранители. Желание — Призрак закрывает глаза. Ржавый — акцент неприятно цепляет слух. Семнадцать — костюм неспокоен. Рассвет — человек у стены воет, как раненый зверь, протяжно, надсадно. Печь — вы все там окажетесь. Девять — Призрак сжимает кулаки, надламывает фиксаторы на руках. Добросердечный — это не про него. Возвращение на родину — как голубой цвет может попадать в теплую часть спектра? Один — нет. Товарный вагон — костюм не управляет голосом. Призрак открывает глаза. Костюм говорит: освободите его. С периметра приближаются торопливые нервные шаги, едким и кислым бьет в ноздри, руки у людей в халатах раздражающе дрожат, отходят с лязгом затворы креплений на руках и ногах. Призрак поднимается. Его тело двигается идеально, без единого зазора или заминки. Костюм смотрит на него темными глазами: зрачки расширены, дыхание неровное, и открывает блеклый рот: — Солдат? Призрак ждет три секунды, слушая воздух, отслеживая движение по периметру: те, что с оружием, топчутся на месте, перебирая пальцами по спусковым крючкам, те, кто в халатах отползают подальше. Призрак смотрит костюму в глаза и улыбается. И коротко бьет его лбом в переносицу, сваливая на пол, тут же прыгая вправо, обесцеливая линии огня, выламывает из рук ближайшего охранника автомат, сразу сворачивая шею, и, почти не глядя, стреляет очередью с двух на пять часов, уходя в тень. *** У Стива глюки. У него отходняк от неизвестных транков и обдолбанный, откатывающийся в Неверлэнд мозг выдает такие кренделя, что в другой момент Капитан бы восхитился. Болтаясь в неосознанке, Роджерс смотрит, будто в первом ряду навороченного Imax-кинотеатра, как только что перепрограммированный Зимний Солдат улично так, хулигански, ушатывает нового хэндлера лбом прямо в мерзкую рожу. Улыбнувшись за секунду до так...так, что у Стива вся шерсть на теле дыбом встает. И сейчас, он быстрой тенью, в каком-то страшном танце смерти, /к черту свинг!/ движется по бункеру почти беззвучно, сливаясь с темнотой, оставляя за собой след из трупов. Эй, маленький глупый Ганзель, ты уже завидуешь? Стив дергается в оковах, поминая почему-то Альтрона и Локи разом, по рукам раскатывается боль, концентрируясь в плечах и ссадинах на запястьях, и это пугающе реально. Но ведь это просто глюки? Так что, он смотрит на Солдата не отрываясь, еле успевая следить за его движениями, до безумия быстрыми. Он смотрит и липнет, пачкает взгляд в чужой крови, прикипает им к лезвию ножа. Пропадает. Падает. Тебе не нужно смотреть на это, Роджерс, нельзя. Зачем ты смотришь? Закрой глаза, отвернись, ослепни. Но нет, глаз не оторвать, и это ад, геенна огненная, это бред и ужас, и красота. Стива этой красотой топит и мелет в пыль. И вставляет похлеще неизвестных препаратов. И, господь милосердный, как теперь забыть увиденное? Те жуткие, жадные мертвые, голодные призраки, которых Стив так безошибочно распознал в пространстве за напряженными плечами Барнса прошлой ночью...они не преследуют его, совсем нет. Они идут за ним, как солдаты за генералом. Он не жертва их, он их лидер, и они преданы ему, как псы. Стив очень хочет проснуться. Если он, конечно, спит. И тут ему в висок тычут дулом винтовки. Ну вот, блядь, еще чего не хватало. — Я пристрелю его! — кричит охранник, обращаясь, видимо, к Солдату, и размазывая пороховую гарь по светлым волосам Капитана — винтовка в его руке трясется так, что слышен лязг патрона в коробке. Ну не идиот ли? Солдату ведь поебать. Сначала он убьет всех вооруженных и халатистых, а потом и Стива. Так что, не прокатит твоя угроза, придурок, можешь стрелять. Стиву тоже поебать, это же глюк. И потому он совершенно беззастенчиво вылизывает нефокусным взглядом остановившегося в дюжине футов Солдата: его обманчиво спокойную стойку, балетный скат сильных бедер /о, как Стив тащится от этих бедер!/, узкую, почти непропорционально, талию /лучшее место для стивовых рук/ угрожающий размах плеч /там, под чернотой и кевларом еще остались следы от укусов, Стив это знает/, мощные руки, слишком разные, но Роджерс одинаково готов кончать от обеих, а оружие в них выводит возбуждение на совершенно новый уровень. Когда тебя так начало выносить от всего этого, а, Капитан Америка? От опасности, запаха крови и пороха, от крупного калибра и ножей в руках конкретного человека? Это все Джеймс, в ответ на риторический вопрос из ниоткуда, думает Стив и ему снова ни хренулечки вообще не стыдно. Это все отходняк, определенно. Выверты вмазанного мозга, это все кажется или снится. Но винтовка, назойливо колбасящаяся у виска реальна просто до омерзения. Солдат по-собачьи как-то склоняет голову к плечу, подставляя под жадный взгляд Стива литую сильную шею, и смотрит на идиота. Смотрит довольно долго, молча, не мигая, и Роджерс видит, как трясутся у идиота колени. Ну, мало кто может спокойно выдержать взгляд Призрака Гидры. — Я выстрелю! — кричит идиот и болезненно тыкает Стива дулом в ухо. Тот морщится, отворачивается, пытаясь избежать саднящего шкрябанья и дергается, когда отлавливает боковым зрением траекторию падения тела. С коротким метательным ножом точно по центру лба. Матовое черное лезвие вошло в кость идеально параллельно линии удивленно вскинутых бровей. Стив моргает, дергается. Как вообще можно было пустить нож в горизонталь? С какой, блядь, скоростью надо было это сделать, чтобы он пропустил? Невозможно. Это, нахер, просто не-воз-мож-но. Но, судя по имеющейся информации, по сотням архивных записей, по тому, что видел сам Роджерс, чхать Зимний Солдат хотел на невозможное прямо с блестящего лба пафосного орла на Крайслер-билдинг. *** Призрак уходит из-под взгляда раздражающе-ярких глаз, обратно в тень, оставляя человека у стены в том положении, в котором он и был. Человек у стены странный. Но с ним можно разобраться и потом. Призрак проверяет блокировку двери, убеждаясь в примитивности биометрического замка. Защита этой базы слабая на удивление. Больше не сможет костюм носить часы на правой руке. Призрак встает над ним, вздергивая с пола за красный галстук, ждет, пока тот откроет глаза. Ждет терпеливо, неподвижно, только пластины на левой руке прощелкивают волной и встают на место. Костюм должен понять, что ошибся. Зачем? Люди такие медленные. — Солдат, отставить! Отставить! — хрипит костюм залитыми кровью губами. — Вы просчитались, сенатор Рокуэлл, — голос определяется как собственный, но смысл сказанного ему неясен. Сенатор ему знаком? Отставитьотставитьотставить — твердит костюм. Что отставить и куда? — думает Призрак, вытягивая из ножен на бедре длинный тесак. /как можно было оставить ему оружие?/ Костюм Рокуэлл дергается и трясется, пытается вывернуться из захвата, но Призрак держит крепко. Ему нужна только его рука. Приходится слегка приложить его по виску. Костюм затихает. Призрак придавливает ботинком его запястье, нащупывает живыми пальцами сустав и вгоняет лезвие в суставную сумку, прокручивая вбок. Мокро и гулко, с чавканьем, хрустит кость, брызжет на щеку теплым, запахом ржавчины шибает в нос, а костюм очень громко кричит. Слишком громко. Призрак злится и бьет другой рукой в гортань. Вопль захлебывается самим собой. Призрак рвет мышцы и сухожилия, кроша ботинком лучезапястную кость. Костюм Рокуэлл булькает и дергается. Нужно было сначала убить его, вышло бы чище — думает Призрак, вытирая кровь со щеки — и тише. И затылок вдруг взламывается болью. Маленький старинный город, белый и округлый от снега, неподвижный порт с черной сонной водой, — призрак видит это где-то внутри своей головы, старая битая кинопленка на кривой бобине — Костюм почему-то выглядит моложе лет на двадцать, нервничает и лебезит перед бородатым мужчиной с маленькими бесцветными глазами. Вершина угольника на 1.5 тысячи отмечает складку между бровей бородатого. Он говорит: "Надеюсь на плодотворное сотрудничество, мистер Рокуэлл" — его губы двигаются медленно, ему холодно. Молодой костюм улыбается, кивает, разливается в лужу липкой лести, и, подхватив с земли кейс, уходит. Бородатый курит, глядя на порт, то и дело вздергивая повыше меховой воротник горнолыжной куртки. Окурок падает в стоптанный снег. Падает в стоптанный снег бородатый мужчина, глядя в низкое небо третьим глазом. Сквозь третий глаз небо глядит в разорванный мозг и стоптанный снег под раскроенным затылком. Призрак видит это внутри своей головы. События идентифицируются как прошлое, видеоряд как воспоминание. У Призрака есть прошлое и воспоминания. Зачем? Рокуэлл все булькает и дергается, бешено вращая плывущими глазами. У него сейчас начнется болевой шок. Пожалуй, стоило задать ему пару вопросов прежде чем ломать трахею. В чем он, интересно, просчитался, раз Призрак сам так сказал? Призрак поднимается на ноги и стреляет Рокуэллу в лоб. Бульканье и дерганье прекращается мгновенно. Здесь есть еще один живой, спрашивать придется у него. Человек у стены смотрит прямо на Призрака, глаза в глаза, и выражение его лица не поддается интерпретации. Человек у стены странный, определенно. Призрак отходит к мониторам в углу помещения, проматывает одно за другим изображения с камер видеонаблюдения: бункер под землей, выходов на поверхность шесть и только два из них представляются наименее опасными, коридоры пусты и неизвестно, придет ли подкрепление. И если да, то когда. Прямо над ними — полицейский участок. Очень неудачно: слишком много относительно обученных людей, слишком много камер, слишком много оружия. Уйти незаметно таким путем будет очень трудно. Даже если в участке нет никого, кто знал бы о происходящем внизу. Даже учитывая, что сейчас, судя по камерам, ночь. Вероятность меньше процента. Призрак поджимает губы, высчитывая путь отхода. Варианта лучше, чем выход на парковку участка — нет. *** Стива немилосердно тошнит. Он бы и рад был свалить все на неизвестное дерьмо, которым его накачали, на галлюцинации, голод, магию, вуду, пришельцев, реалити-шоу, на что, блядь, угодно! Но куда там. Его организм успешно и быстро перебарывает остаточные симптомы, и уже не оправдать происходящее мультиками в голове. И неизвестно чем вообще можно оправдать, да и стоит ли, ту ледяную жестокость Джеймса, который, похоже и не Джеймс сейчас вовсе, и даже не Зимний Солдат. Он действует, как загнанный зверь, убивая всех, кого считает угрозой. И почему не сработал триггер, как он мог вообще не сработать, пусть даже без обнуления? Какого дьявола он смотрел на Стива, как тогда на мосту, два года назад, как та самая пресловутая ницшеанская бездна, не имеющая в себе ничего человеческого. Джеймс не просто не узнал его, не вспомнил, а даже не счел за угрозу, не посчитал, что на Стива стоит тратить пулю...И Роджерса выбешивает это до скрежета зубовного. Вот он сейчас выломается наконец из этих кандалов гребаных и наваляет Барнсу по первое число. Как только он освободится. Хрен там. Металлические скобы даже не сдвинулись, по ощущениям это похоже, словно его вмуровали в цельный камень. А Барнс не обращает никакого внимания на стивовы попытки освободиться. Он методично обыскивает трупы, собирая оружие, оставляя кровавые отпечатки на всем, к чему прикасается. Он двигается плавно и спокойно, словно никуда не спешит, словно уже не чувствует опасности. Стив горько усмехается про себя, да откуда бы тут сейчас взяться опасности: 32 трупа и он сам, способный только дергаться и охреневать. Солдат вытягивает из какого-то угла черную спортивную сумку: она Стиву знакома: в ней под две сотни фунтов оружия, в ней две разобранные снайперские винтовки, две м16 и четыре автомата, помимо прочих прелестей дальнего и ближнего боя. Каким, блядь, местом надо было думать, чтобы оставить Зимнему Солдату все его оружие в прямом доступе. И Роджерс чувствует себя немногим умнее, потому что ...ну что нахрен делать-то сейчас? Это существо в знакомом уже, до последнего шрама и впадинки, теле Джеймса не знакомо ему ни разу. И он уверен, что та блаженная наивная глупость, что спасла его на хеликерриере, сейчас не сработает, оказавшись той молнией, которая не бьет дважды в одно место. Не дозваться сейчас будет до Барнса, не прокатит такое же покорное и решительное «если хочешь — убивай» потому что сейчас — убьет, а Роджерсу уже не все равно. Он ясно видит теперь, почему Зимний Солдат внушал такой ужас одним своим именем, Стив сейчас тоже, мать его, в ужасе, и единственный выход из этой нереальной ямы дерьма — освободиться и вырубить Солдата, и уволочь его отсюда бессознательного до первого доступного безопасного места. Роджерс напрягает задеревеневшие плечи, каждый мускул в теле, он чувствует, как дрожат на пределе натяжения все мышечные волокна, если он порвет связки, будет туго, но иного варианта он не видит. Он вжимается коленями в пол, и, едва не выкручивая плечевые суставы, как шарниры у марионетки, дергает руками вверх. Тело пробивает резкой болью насквозь, как будто спицами — подушку для булавок. Солдат оборачивается на звук, даже нет, просто склоняет подбородок к плечу: прислушивается. Пару секунд ждет неподвижно и отворачивается обратно к сумке. Даже не взглянул ведь. Но Стив уже почувствовал предел прочности металла на рывке — он сможет порвать хотя бы цепь. Надо продышаться, потому что, сука, это больно. Даже если ты супергерой и самые тяжелые раны затягиваются на тебе за неделю, не значит, что тебе эту неделю не больно. Особенно, когда не действуют анальгетики. Еще два или три таких экзерсиса и он сможет хотя бы подняться. Стив дышит, отодвигая боль и тошноту подальше, смотрит на Барнса. Тот стоит у компьютера и вглядывается в бегущие по одному из мониторов строки. Потом выходит на середину помещения и смотрит в потолок, долго и пристально, будто что-то ищет. И, коротко присев, взвивается в огромный, пошланахер-гравитация-прыжок на широкую балку под потолком. В пяти метрах от пола. Стив совершенно не по-капитански роняет челюсть на пол. Вот так, с места, на пять метров вверх. Охуеть. Солдат, выходит, с тем, как изящно и легко для своего веса и габаритов он двигается, с такими вот прыжками и скоростью — просто оживший неприличный жест в сторону всех законов физики. О, бога ради, подбери слюни, Капитан. Барнс, между тем, перерезает жгут проводов, ползущий по потолку. И гаснет весь свет. Лампы под потолком моргают и мрут, отключаются мониторы, уходят все звуки, падают в темноту. И только раздавшийся чавкающий плеск означает, что Солдат приземлился прямо в лужу крови. И через секунду помещение заливает цикличным, похожим на десяток маяков, оранжевым светом резервной системы. Компьютеры перезагружаются, правильноугольные Лазари, теперь пустые. Темнота сожрала все данные. И в этой полосатой, как тигриная шкура, тьме, Стив видит, как досадливо поджимаются мягкие, им самим, Стивом, прошлой ночью зацелованные до онемения, губы Барнса. Как он,/господипомилуй/ шагает на грудь ближайшего трупа и вытирает залитые кровью подошвы ботинок о его куртку, как о всратый придверный коврик. И до Роджерса вдруг доходит, что ни разу до этого момента, он не наступал в кровь. Он не оставляет своих следов. Ну, кроме хреновой кучи трупов. Стива тошнит. И он дергает цепь снова. Попал ты, Роджерс. Не было глюков, вообще не было.