Soldier’s Order

Солдат врастает подошвами ботинок в пол, затормаживая дыхание, биение растревоженного неясно сердца, /хэндлер беспокоит его/, весь обращается в слух, в ощущения: мерный топот армейских ботинок, вибрация, которой отзывается бетонный пол, узнаваемый шорох ремней, трущихся о жесткую ткань формы, щелчки взводимых курков и снимаемых предохранителей, звуки рикошетят от стен и Солдат впитывает их всей кожей. Они идут с двух сторон, стекаясь с пролетов к длинному прямому коридору, ведущему к лаборатории. Как только они повернут, он сможет выстрелить. Солдат прижимает приклад к плечу, цокает металлическими пальцами по цевью, склоняется к оптике. Ждет. Он помнит что-то подобное: хэндлер/Стив Роджерс был тогда с ним. Стенной шкаф, квартира хэндлера, группа захвата. Да, было. Он провалил задание. Теперь это не захват, это ликвидация. Солдат стреляет, одной пулей укладывая сразу двоих. Остальные тут же откатываются за углы. Солдат ждет. Кожу слева на шее печет и колет — он уже знает — от взгляда Роджерса. Мелькает за углом край шлема, меньше чем на секунду — этого хватает — Солдат стреляет. Отдачей толкает в плечо, тянет едва заметно мышцы на спине. Ему нравится это ощущение, оно похоже на что-то живое в нем. Оно будто раскрывает его заледенелые легкие и у воздуха появляется запах, вкус... Солдат снимает еще одного, беспокоит то, что они не отстреливаются. Беспокоит хэндлер. Его, необоснованно до абсурда, хочется назвать «малышом» /это его-то?/, ухватить крепко живыми пальцами за шею сзади, за волосы светлые потянуть, Солдат знает, что они только выглядят такими короткими, на самом деле, длины хватит, чтобы зажать в кулаке, открывая беззащитное горло для... /откуда Солдат это знает?/ и шептать ему на ухо, на глубоких толчках это «малыш», и вдавливать это слово в его кожу, вталкивать пальцами в безвольно распахнутый на вскрике рот. Солдат стреляет. Все просто: прицел-спуск-отдача-Джеееймс — низкий стон из дрогнувшего горла хэндлера. Прицел-спуск-отдача-перегретая влажная шея под металлическими пальцами. Неправда. Под пальцами ребристое цевье. Ему нужна пара секунд на правильный выдох. У его мишени лицо хэндлера: темные мутные глаза, складка между бровей, как от боли /не от боли/, губы, закушенные, до горячей пульсации, до фиолетовой гематомы на гладкой мокрой изнанке, до выступившей крови... Прицел-спуск-отдача. Он не промахивается. Но пальцы правой руки держит болезненным спазмом от неуместного желания прикоснуться к Стиву Роджерсу. Спусковой крючок идет немного туже и резче, и пуля входит на полсантиметра выше. На результат не влияет, но Солдат злится. Протокол напоминает: эмоциональная вовлеченность агента недопустима. Солдат намерен послать протокол на хер. Он впервые чувствует себя сильнее директивы. На шее и левой стороне лица, кажется, останется ожог. Он оглядывается мельком на хэндлера, ловит напряжение в теле, сжатые в полосу губы и взгляд, поддевший, как зазубренным лезвием под ребро, как жерло водоворота, тянущий в себя со страшной силой. Солдат дергает головой — тонуть некогда. И едва успевает отступить на шаг от откоса двери — шквальным плотным огнем накрывает коридор: пули вспарывают пол и стены, разбрызгивая бетонную крошку и осколки металла, сплошной лобовой обстрел и не определить даже отдельные очереди. Солдат только слышит/чувствует глухой одинокий толчок в подошвы ботинок и через пару секунд в дальнем углу лаборатории разрывается граната. И следом еще одна. И еще. И автоматные очереди не прекращаются. Следующая граната задевает опорную колонну в пяти футах слева. — Джеймс! — кричит хэндлер и отталкивается от стены. И срывается в самоубийственный бросок прямо наперерез линий огня. Солдат дергается с места, но не может уже ничего успеть, только прослеживает, как пуля просвистывает прямо за спиной хэндлера, но он уже здесь, почти врезается в Солдата грудью, вдавливая с стену огромным своим телом. — Ты спятил? — бездумно рычит Солдат и в следующий же миг, нехитрой подсечкой валит Роджерса на пол, перехватывая его щит в левую руку, прикрывая их головы — вентиляционный блок валится на стену, врезаясь в нее острыми сломами, и скрежещет вниз, пропарывая бетон как раз в том месте, где они мгновение назад стояли. Носоглотка забита пылью, в ушах муторно звенит от грохота выстрелов и взрывов. Солдат оглядывает, насколько возможно, тело хэндлера /он на нем чуть ли не лежит и это кажется до жара на щеках, знакомым/. Невероятно, но его не задело пулями, ни открытых ран, ни переломов, и даже руку, живую свою, Солдат подставить успел под светловолосый затылок. Он слышит, как колотится у хэндлера сердце, он это чувствует собственной грудью, сквозь несколько слоев кевлара, брони и кожи. Он чувствует взгляд темных сейчас /откуда он знает?/ глаз, он видит. Да, да, они оба умеют это — видеть в темноте. Чувствует тяжелое дыхание на своей коже, чувствует у себя на языке вкус измученно-изогнутых, ярких /серых от пыли/ губ. И светловолосый затылок, так удобно, так правильно, лежащий в его ладони. Нужно только немного сместить руку, чтобы огладить по влажной шее, обвести большим пальцем плавные грани кадыка под тонкой вкусной кожей, нажать немного, чтобы услышать в ответ развернутый в тихий стон, выдох... — Тонуть некогда, Солдат. — Да, так точно. Он скатывается с хэндлера в низкий присед, поднимается, отслеживая кожей спины траекторию продолжающегося обстрела. Нужно убрать того, что с гранатометом, и станет проще. Так пригодился бы сейчас израильский корнер-шот, но за ненадежностью, Солдат даже не стал брать его с собой. Что же. Очередная ошибка. Если хэндлер умен, он обнулит его подчистую. Роджерс встает рядом, втирается по-хозяйски в личное пространство, обхватывая через плечо и хрипит на ухо: — Я тебя прикрою. Убей гранатометчика, иначе нам не выйти отсюда. Солдат мельком думает, что эти слова тот выскреб у него из затылка. Хэндлер подталкивает его к обтертой уже спиной стене у дверного откоса, точнее, того, что от него осталось, и встает за спиной, отвлекающе близко, выставляя щит перед Солдатом, задевая предплечьем его грудь. Солдат чувствует себя запертым. А выстрелы теряют плотность... Группа перемещается и вот он — их шанс. Солдат укладывает ствол винтовки в острый угол между гранью щита и откосом, прямо за его спиной — стена огня в темно-синем кевларовом костюме, белая звезда давит точно между лопаток, он не может чувствовать ее, это физически невозможно, но он чувствует. И то, как колотится сердце хэндлера напротив его собственного, сквозь кевлар, и бронь, и кожу, и ребра — насквозь. Левая рука хэндлера — прижата к его боку, правая — раскрытой ладонью — к стене у его головы. Он чувствует себя запертым в теле хэндлера. Модусу это не нравится. Протокол говорит: не чувствуй. Солдат думает, что на хер протокол. Упор на щит неожиданно верен и тверд, как упор на собственную руку, даже малейшей вибрации не ощущается и было бы идеально, если бы … — Успокой свое сердце, Роджерс, — полузнакомо для самого себя, шипит он через плечо, — сбиваешь прицел. Хэндлер хмыкает в затылок, но Солдат чувствует, как стремительно спадает частота ударов. Он склоняется к прицелу, фиксирует моментально боевика с гранатометом — тот сдвинулся к противоположному углу коридора, безошибочно поймав их двоих на линию прострела. И оказавшись на ней сам. Солдат улыбается в пустоту — в острие основного угольника нервно моргает левый глаз боевика. Карий. Спусковой крючок с мягким, упругим сопротивлением отходит назад. Отдача толкает ближе к хэндлеру, тот ловит ее своим плечом, коротко выдохнув, и упирается лбом в затылок Солдату, и трется носом по линии роста волос на загривке, шумно втягивая воздух. — Ты совершенен, — шепчет Роджерс Солдату на ухо, низко и хрипло, и больше похоже на рык, его правая рука, та, что прижата у головы Солдата, сжимается в кулак. Солдат силой воли удерживает себя в неподвижности: его палец все еще на спусковом крючке, его взгляд все еще идет сквозь линзы прицела. Солдат стреляет — снова двое за раз. Хэндлер тихо взрыкивает — звук скапливается горячей тяжестью в ямке над вторым позвонком.