Soldier’s Order

Стива мажет по Джеймсу, прямо так, в самом не переносном-не переносимом смысле, по спине его раскатывает, по плечам широченным — собственным хрипящим шепотом. Его непререкаемое, неподвластное «здесь и сейчас»: самое неподходящее /здесь/ и самое несвоевременное /сейчас/ — жесткий, неуступчивый, ледяной Зимний Солдат, с винтовкой в руках, и кого-кого, а вот его уж хотеть — в край нездорово. И Роджерс за этот край шагнул, по привычке без парашюта и страховки, еще тогда, на хайвее, в машине Сэма. И чем ближе он к Джеймсу, тем сильнее его тащит. Да нет, нихрена на самом деле, расстояние роли не играет совершенно никакой. Значение имеет лишь расширившийся нехило так набор мизансцен. И все новые грани безумия радуют глаз. И Стив клянется себе, вжимаясь лицом во влажную пыльную шею Зимнего Солдата, что никто никогда не узнает об этом, и он сам обязательно выскоблит это из себя, будто несуществующую опухоль, как только будет возможность. Но сейчас — в двух шагах от неминуемой смерти, в нескольких минутах от смерти вполне вероятной, под шквальным огнем, загнав идеального Призрака Гидры в клетку из своих рук, он разрешает себе все. И это разрешение на вкус — как пот на загривке Джеймса, как бетонная пыль, как пороховая гарь и кровь, как близкая гибель. — Ты совершенен, Джеймс, — и да, Роджерс готов повторять это каждую секунду оставшегося ему времени, потому что так есть. Кем бы ни был тот человек /да человек ли/, чье имя Стив в запале оргазма вышептывал в беззвучное никуда столько своих растраченных, но отмеченных запахом-голосом-взглядом Баки, лет, он совершенен, для Стива и только для него, и все это — Джеймс Барнс, и неважно, какое имя он носит, и какую форму. Это все — его, Стива. Не принадлежащее, но желанное и необходимое. Шутка в том, что как раз сейчас — принадлежащее. По праву хэндлера. Хозяина. И он говорит «стреляй, Солдат», и ему сладко и терпко на языке от этих слов, от того, что Джеймс плавно жмет на спусковой крючок, и Стив даже не смотрит — он сжирает телом каждое его мельчайшее движение. Он клянется себе, что когда они выберутся, он сдастся с потрохами в вежливые руки Пеппер Поттс, и попросит ее найти ему такого же вежливого мозгоправа, с мягкой улыбкой, в мягком халате, мягкими креслами в кабинете с мягким светом. И, возможно, мягкими стенами, цвета которых не будет видно из-за обилия дипломов и наград. И скажет: — Знаете, доктор, я охренительно болен. Знаете, доктор, я охренительно влюблен в самого страшного киллера этого столетия. Знаете, доктор, я вообще-то, против насилия, но у меня встает на то, как он убивает людей. Но к черту мозгоправов. /да, именно туда, ибо тебе, приятель, впору как раз уверовать в ад и в то, что каждому воздастся, и возвопить от ужаса, ибо грехи твои — пиздец кромешный, ага/ Стив Роджерс сжимает зубы до боли в челюстях, чтобы не вылететь совсем. Пока он позволит своему безумию размазывать его тонким слоем по плечам и спине Зимнего Солдата. Пока он позволит своему безумию идеально воплотиться и убивать людей, расчищая им дорогу к выходу. К свободе, которая для Стива Роджерса заключена и сосредоточена в шести футах сильного тела Джеймса Бьюкенена Барнса. Стреляй, Солдат. И вместо положенного по уставу «так точно» раздается выстрел. И у Стива беспощадно стоит. Пиздец ты попал, Роджерс. Джеймс отстреливает обойму и откатывается, вывернувшись в руках Роджерса, спиной к стене. Поцеловать бы его сейчас. Господи, трахнуть бы его сейчас. Вылизать налет отгоревшего пороха с соленой кожи... Стив сейчас сам, как отгоревший порох. Но их снова накрывают огнем. Ждать, что у противника кончатся боеприпасы — глупость. И первоначальный план, что нужно идти на прорыв, оказывается все еще единственным разумным. Знать бы еще свой предел, до какой степени могут нашпиговать их обоих пулями, до того, как они умрут. Загвоздка в том, что все одинаково смертны, и им обоим — хватит и одной, если попадет в голову или сердце. — Насколько ты быстр, Солдат? — спрашивает он у прижатого к стене Джеймса. Тот кривит пыльные пересохшие губы, вроде как в улыбке: — Очень, — отвечает тот, прожигая насквозь холодным взглядом. — Твои — те, что справа. — Нелогично, — отзывается вдруг Солдат. И Стив только щелкает зубами, — левая сторона тела сильнее, — он поднимает блестящую металлическую руку и играючи поводит пальцами в воздухе. И Роджерс, самым натуральным образом, абсолютно обескуражен. И не тем, что Солдат спорит, ох, да, блядь, ну пусть он поспорит еще, ну пожалуйста, а тем, что Стив сам не допер до очевидного. Он-то — амбидекстр, ему все равно, какой рукой щит держать, а какой бить — так и так минимум восемьдесят процентов летального исхода. — Я слева, — полувопросительно говорит Джеймс, и Стив поминает знакомство с Сэмом. /прошу тебя, господи, пусть Сэм никогда не узнает, о том, что происходит сейчас и происходило двое суток до. Особенно, в пределах больной напрочь головы Капитана Америка/ Стив может только кивнуть. Холодный профессионализм Солдата восхищает и злит, по правде-то говоря. Роджерсу очень обидно съезжать с катушек в одиночку. Джеймс оседает на пол, и Стив дергается было подхватить, но нет, тот всего лишь тянется к сумке. Вытаскивает оттуда карабин, вталкивает магазин в пазы и отдает Роджерсу. И берет себе такой же. И м16. И это не считая хрен-знает-какого количества ножей, на которые Солдат очевидно переключится, когда неизбежно кончатся патроны. У них приблизительно четыре минуты, чтобы преодолеть долгую кишку коридора. Четыре минуты, чтобы убить всю группу ликвидации и четыре минуты на бесконечное почти количество вариантов сдохнуть. И, вроде как, самое время для голливудских признаний в любви, для громких фраз, для обещаний, которые никогда не будут выполнены. Для поцелуя хотя бы. По левую руку — бесцельный непрерывный огонь, в воздухе плотной взвесью замерла бетонная пыль и гарь. И запах пороха. У Джеймса прозрачные глаза, с чуть расширенными зрачками, и равнодушное лицо искусственно созданного киллера. Очень страшный миф, призрак, о котором лучше даже не знать. Этого призрака Стив болезненно хочет в свою жизнь. В свой дом, в свою постель, в себя. В свою смерть. Если иначе никак. Стив Роджерс, Капитан Америка, наглухо, напрочь, к самому гребаному дьяволу болен, на всю свою светлую якобы голову. И Стиву Роджерсу на это сейчас откровенно насрать. Скарлетт О'Хара, детка, ты была права, обо всем этом можно подумать и завтра. О чем угодно можно будет подумать, если они выживут. Они ждут, оба, на пределе вслушиваясь, как группа зачистки подходит все ближе. Как спадает постепенно частота выстрелов. Они ждут. Стив ждет подходящего момента, Джеймс ждет его приказа. И вот: — Вперед! — они выныривают из своего укрытия, слаженно-гладко, синхронно, как в танце. Но это Баки всегда был отличным танцором, а Стив до сих пор в ногах путается, если не в бою. На пару секунд стрельба по ним прекращается вообще, Стив даже слышит это недоуменное «э-э-э-э» в коммуникаторах, чует шкурой их замешательство. Какие же они идиоты. Впрочем, видимо, никто не ожидал, что они двое, попрут напролом против сотни хорошо вооруженных силовиков. Стив ощеривается, стреляя очередью, и думает, что зря вы, ребятки, влезли в суперсолдатские выяснения отношений, ой, как зря. Он думает, что противников несколько больше, чем сотня, и придется им с Джеймсом действительно тяжко, но отступать уже катастрофически некуда от слова совсем. Роджерс не фанат стрельбы, да он и не особо хорош в этом, и, положа руку на сердце, он вообще оружие не жалует. Он не считает патроны, он даже особо не целится, он жмет на спуск, автоматически и бездумно, еле успевая прикрываться щитом от ответного огня. М4 щелкает вдруг вхолостую — патроны кончились и Роджерс, с едва ли не облегчением, проламывает ближайшему противнику череп прикладом бесполезного уже карабина. Он пробивает черепа и сминает ударами грудные клетки. Оглядывается вскользь на Джеймса, выцепляя его взглядом безошибочно среди врагов. У того в руках остался только нож. /только не смотри больше, бога ради, Роджерс, пожалуйста, залипнешь ведь и схлопочешь тут же пулю в дурную свою голову, идиот ты повернутый/ И да, Стив отворачивается сразу же: проверил, убедился — жив, убивает врагов. Все в порядке. Можно идти дальше. Стив ломает ближайшему боевику руку, бьет в колено стоящего сзади, потом в грудь и голову, и ударом щита раскраивает шлем вместе с затылочной костью, следующего с замаха вминает в стену и, услышав, как хрустнули, треснув, кости грудины, тут же отпускает мешком свалиться под ноги. И оглядывается снова, выискивая Зимнего Солдата. Тот идет сквозь черную, шевелящуюся массу противников, как сквозь воду, с двумя только ножами, вспарывая глотки и кроша ботинками кости. В них уже почти даже не стреляют, ликвидаторы забыли, за яростью и страхом, что можно было бы просто прижать их двоих к стенке и расстрелять, дешево и сердито. Они идут в рукопашную, и умирают один за другим, конечно же, что такое обычные люди против их боевой двойки, прокаченных запредельно нелюдей, где один — выполняет приказ, и готов умереть, выполняя, а другой — защищает единственную свою, патологическую любовь всей своей короткой, неестественно-долгой жизни. Стив скалится в лицо очередному боевику, раздавливая пальцами его шею и рычит, глядя в распахнутые ужасом глаза: /вы все здесь умрете/ И сейчас — это его обещание. Это гарантия того, что Джеймс сможет уйти отсюда живым. И, если повезет, Стив уйдет с ним. Он сейчас не Капитан Америка, он даже не человек, зверь, скорее, и единственная его цель — после того, как он всех здесь убьет — отволочь Джеймса, за руку, за шкирку, в безопасное логово и остаться там. И пооплакивать, пожалуй, съехавшие свои мозги. И в какой-то момент, Стив понимает, что живых больше нет. Никто не нападает на него, и в широком длинном коридоре висит такая тишина, что виски ломит. Он оглядывается судорожно, ловит взглядом: Зимний Солдат, леноватой, хищнической поступью, движется к нему навстречу, прямо по трупам /так вот как оно, на самом деле — идти по трупам/ и под его ботинками трещат ломающиеся кости. Он залит кровью почти всплошную, так густо, что не видно светлой кожи, и красное капает беспрерывно, как темпера, с его пальцев, с его ножей. Стив захлебывается этой кровью, воздухом, стоном, именем. Вот сейчас, прямо сейчас — упасть на колени перед Джеймсом, ткнуться пережаренным лбом в бедро, лицом к паху прижаться, притереться щекой. Вот он, я, все, чем я являюсь — твое. Бери у меня все, что хочешь, бери меня целиком, потому что я настолько твой, что от этого только умереть, что никто больше не посмеет даже подойти ко мне; и вылизать с него всю кровь, стереть языком и губами, пока не останутся только полупрозрачные багровые разводы. Ты такой псих, Стивен Грант Роджерс. Ты такой псих.