Soldier’s Order

Они вываливаются на парковку полицейского участка — огороженную территорию задних дворов — под прицелы автоматов и ослепляющих огней фар, под прицелы внимательных взглядов многих десятков врагов, окровавленные, в чужой форме, которая очевидно им мала. Это игра на грани фола, бег на одной ноге по канату, натянутому над пропастью. Это такой блеф, что даже смешно. И посмеяться бы, правда, вот бы, блядь, посмеяться, пока их не превратили в кровавое решето. Прокатит — думает Стив, перетягивая вес Джеймса на себя, — все прокатит. Он сам парадоксально хорошо играет в покер, а Зимний Солдат исключительно хорош под прикрытием. К ним подбегают сразу трое вооруженных людей /автоматы наперевес, прицел в землю — не в них/ и какой-то всклокоченный хрен в штатском. И дальше следует самый безумный, пожалуй, самый наглый и лживый диалог в жизни Стива Роджерса. /давай, Капитан, разыграй карты, которых у тебя нет/ Нет, мы не знаем точно, что произошло, нет, не знаем, кто еще выжил, нас это не волнует, у нас приказ сенатора, сохранить важное имущество, да, оно в этой сумке, и доставить на другую базу. И нет, вы не можете забрать, и посмотреть не можете, лучше свяжитесь с сенатором, давайте, и скажите ему, что мешаете нам. Ах, нет связи, так это не наши проблемы, приказ есть приказ и лучше вам уйти с дороги, правда, ребята, мы ведь не хотим проблем, и нет, спасибо, мы возьмем одну из машин со стоянки, вы же сможете это прикрыть, вот и чудесно, а то нам бы поспешить, да и к медикам заглянуть бы не помешало. Стива несет, он брешет, как сивый мерин, так же — с нахрапом, с шлеей под хвостом. Ему уже очень не хочется драться, пусть адреналин все еще колотится в мышцы /бей и беги/. Джеймс висит обманчиво мертвым грузом у него не плече, потроша взглядом из-под шлема окружающих бойцов. Он так правдоподобно слаб и изранен, что Стив сам едва не начинает волноваться за него. Но он знает. Да, знает правду. Это только фантик, безобидная обертка с веселеньким рисуночком, а внутри, вместо плюшевого мишки — грязная бомба. И это стивов палец лежит на кнопке детонатора. Его нахальное, почти хамское вранье неожиданно канает, он все никак не может в это поверить /вот ведь идиоты, повелись/, когда они с Джеймсом уже идут через парковку к будке охранника. Это место вне зоны видимости оставленного за спиной подкрепления противника, и Роджерс, в принципе, готов вырубить выскочившего им навстречу копа. Но Джеймс выходит вперед. Будет много крови, думает Стив, но... Джеймс просто смотрит в широко распахнутые глаза под блестящим козырьком фуражки. И коп отступает с их пути, еле передвигая ноги, вжимается спиной в грязную стену будки и сползает по ней, прикрыв голову руками. Стиву кажется, что он слышит скулеж. Кажется ли? Джеймс не двинулся, не проронил ни слова, в его руках не было оружия...он просто... смотрел. Что увидел в его глазах толстый охранник, Стив знать не хочет. Ну нахрен это дерьмо. Он легко может предположить, насколько страшным может быть взгляд Зимнего Солдата. Они берут ключи от старого плимута универсала и, когда находят его на стоянке, Стив понимает, что не может даже определить его цвет. Лучшей машины, чтобы затеряться ночью и придумать нельзя. Джеймс кидает свою сумку на заднее сиденье, открывая для Роджерса дверь пассажирского места. Ладно, значит он поведет. Машина скрипит безбожно в ответ на каждое движение, и остается надеяться, что генератор не сдох, и что бензина хватит до чего-бы там ни решил Солдат. Стив смотрит на Джеймса, оглядывает руки, жестко лежащие на руле, стиснутые челюсти, взгляд напряженный, и думает, что, вот же хрень какая, но он все так же легко доверяется этому не-Баки. Стиву плевать, куда они едут, правда, вот вообще до фонаря. В машине тесно и затхло, любая неровность дороги шарахает прямо в копчик. Ужасно хочется есть и поспать бы нормально хотя бы часа четыре, лечь и не двигаться совсем. И Джеймса. Очень хочется, пусть бы просто руку на плечо положить, но почувствовать живое твердое тело, как почву под ногами, как доказательство того, что все правда. Ощущение нереальности происходящего все еще здесь, словно очень долгий и физичный сон, где в любой момент на дорогу может выскочить говорящий лев или дракон, который чихнет всего лишь и спалит мгновенно машину и Джеймса, и самого Роджерса, и весь мир нафиг, а Стив потом разлепит глаза в своей квартире, в чисто пахнущей темноте, без лишних/чужих/необходимых примесей, и окажется, что все это ему приснилось. И Барнса не было на его балконе и в его постели, совсем не было. И вдруг не было той встречи на хайвее, и у Зимнего Солдата, если он вообще существует, лицо другого совершенно человека, а Баки действительно безвозвратно погиб тогда, в сорок четвертом. Роджерс вспоминает байку о том, что если умрешь во сне, то умрешь и в действительности. Откровенно говоря, он немного на это надеется. Молчание в машине давит так, словно всю космическую безвоздушную тишину утрамбовали в два кубических метра кабины плимута. Еще немного и тело спрессует в аккуратный кровавый брикет, аналогичный мусорному. А Стив перегорел, логично и внезапно, как лампочка — никогда не ждешь от нее такой подставы, и в самый неподходящий момент, самый простой банальный момент жизни, когда выползаешь среди ночи сварить кофе, ну бывает так: крепкий сон тебя выплюнул, как шелушку, в помятую постель обратно — и с хлопком лопается нить накаливания и ты в темноте, как идиот, в коридоре, который вдруг ощущается незнакомым. Такая хрень. И Роджерс фиксирует взгляд на профиле Джеймса — ближайший угол исчезнувшего коридора — он красивый же, черт, с него бы фрески писать на всю стену какой-нибудь старой европейской церкви. Зимний Солдат уверенно вывозит их через центр города, по полупустым улицам, не превышая скорость, неизвестно куда, но это все так же — до фонаря. Выдохни уже, Капитан Америка, Призрак Гидры везет тебя в закат, ну, по факту, конечно, в ночь, но какая разница, если через сотню миль из-за невзрачного угла обязательно вывернет рассвет, мультяшно-розовый, яркий, до спертого дыхания, до слезящихся глаз, реальный. Такого рассвета в Вашингтоне можно не ждать. Выдохни, Капитан, вы оба все еще живы. Снова. Стив отпускает контроль. С Джеймсом, в какой бы фазе он ни был, это удивительно легко. Они едут по Коламбия-Пайк и Стиву Роджерсу хочется спать. Солдат гладко ведет машину по шоссе. Они все еще в Арлингтоне, и эта локация ему известна, маршрут до ближайшего перевалочного пункта уже выстроен. Расчетное время: двенадцать минут, в пределах установленного скоростного режима, смена транспорта и еще пятнадцать минут до подготовленного убежища в Броквуде. Коламбия-Пайк: яркие фонари, шероховатое покрытие дороги, промерзшие деревья по обочинам, траффик на минимуме. Они уходят от несуществующей погони, легко, даже слишком, и ночь скрывает их в почти бесцветном кузове древнего универсала. Салон машины субъективно воспринимается очень тесным. Объективно это не так. Анализаторы передают в мозг верные данные, но где-то на половине пути происходит сбой, как обратная аберрация, когда из предельно-точной исходной в итоге получаешь размытый по контурам монохром. Хэндлер, по ощущениям, занимает места намного больше, чем есть, и молчание, расходящееся от него, как жар или радиация, вытесняет из пространства воздух. Оно давит на все тело, почти равномерно, сильнее на трос, словно перетянуты ремни бронежилета, и на виски. Это довольно легкий способ убийства, особенно, когда человеческие кости переломить не сложнее, чем спичку. Это легкий способ для Солдата, но его самого вот так раздавить тишиной? Вряд ли. Хэндлер возит по подголовнику затылком, прикрывает глаза, отпуская затекшие плечи, разжимает стиснутые челюсти. Он выглядит совершенно расслабленным, чуть не готовым заснуть, и Солдату это непонятно. В его присутствии никто раньше не позволял себе такого. Он помнит страх, ощутимое физически напряжение, заметное в положении тела, в частоте дыхания, в мелких поведенческих маркерах, во всем. В каждом человеке. Протокол, что не так с хэндлером? /что не так с тобой, Солдат?/ Его присутствие тревожит своей правильностью, не доступной для объяснения модусом, необоснованными сбоями в анализаторной системе. Полным отсутствием логики. Сложным эмоциональным откликом. От Капитана тянет запахом крови, его и чужой /в основном — чужой/, потом, пороховой гарью. Солдат определяет этот запах аналогичным собственному — кровь и порох — основа, на которой лежит его сознание, закрепленная даже глубже протокола. Стив Роджерс — первый хэндлер, воспринимаемый кем-то родственным, синонимичным, Солдат не так отчетливо помнит других, но это восприятие устойчивей памяти, вернее ее. Стив Роджерс воспринимается эмоционально значимым, и это тоже — сбой. Укрепившийся сам по себе, где-то на уровне константности ощущения рукояти ножа в ладони, приклада винтовки у плеча, на уровне знания, что одной только левой он может смять голову человека до размера бейсбольного мяча. Перевалочный пункт — последний дом в конце 12-ой-саут, в глухом, заросшем ивняком и лещиной, тупике. Коламбия-Форест — тихое место, подозрительно тихое, и Солдат неконтролируемо скрипит зубами, фиксируя шуршание колес машины в общем ватном беззвучии, какое бывает перед бурей или обстрелом. Тормозной путь выходит на метр длиннее положенного, на долю секунды дольше звук. Под левой рукой на руле остаются мелкие трещины. Солдат сдержанно допускает свое раздражение имеющим право на жизнь — все идет слишком не по плану, слишком много факторов лежат под грифом /по ситуации/. Само их отступление, в чужой форме, прикрытое только лишь способностью Капитана блефовать, подкрепленное одной зыбкой, недоказуемой надеждой — непростительно много вариантов для внешнего вмешательства. Солдат находит верное слово — лажа. Огромная куча сложнопросчитываемого дерьма. И Стив Роджерс, каждым своим действием, взглядом, словом, коверкающий привычное трактование термина /хэндлер/. Солдат считает, что имеет право злиться. И злится на себя самого за то, что считает себя в праве на что-либо вообще. Роджерс открывает глаза, откликаясь на скрежет тормозов, /он что, действительно, спал?/, моргает замедленно, поворачиваясь к Солдату лицом и улыбается. И эту улыбку остро тянет раздавить кулаком, вымазать в крови, и чтоб ни слова. А черта с два. — Мы уже приехали? — голос у хэндлера сипловатый и глухой. Ну хоть это логично. Солдат только кивает в ответ, потому что язык, кажется, проплавляет насквозь едкое /даже не спросишь, куда?/ Он вылезает из машины первым, забирает с воняющего пылью и плесневелым фаст-фудом заднего сидения свою сумку и морщится от мысли, что эта вонь могла впитаться. Он оборачивается на хэндлера, мониторя спиной и затылком колебания тишины вокруг, весь — как радар, считывает движения, выискивая маркеры боли — их нет. Тут же напоминает о себе система внутренней диагностики: ноет грудная клетка и правое плечо — ушибы или пара трещин, не более. Мелькает в затылке, вместе с быстрой болью, мысль /легко отделались/. Голос у мысли похож на его собственный. Он голоден, и через полтора часа это начнет доставлять ощутимый дискомфорт. Сейчас все показатели в пределах нормативного коридора, общее состояние удовлетворительное, с учетом нагрузок и травматичных воздействий — более чем. Но есть то, что не поддается объяснению: вибрирующее мелко, до степени гудения, напряжение под грудиной, в горле и легких, в губах и /невозможно/ в пальцах левой руки. Это похоже на шипение пены в газировке, этой пеной наполнена его грудная клетка вплоть до диафрагмы. И тепло на кончиках металлических пальцев. Термосенсоры в них могут фиксировать внешнюю температуру, но не внутреннюю. Ее вообще нет, как таковой: показатель на долю градуса выше, чем воздух. Это всего лишь отзвук, фантомное чувство, никак иначе, призрак в призраке. Солдат кривит губы, облизывает быстро — пересохли — во рту остается тяжелая плотная горечь — он не может ее опознать. Хэндлер молчит и смотрит только, опять /привычно уже/ осязаемо. Желтоватый свет тусклого фонаря, единственного на многие сотни квадратных футов, из-за спины выжигает его фигуру огромной и черной, и неподвижной, как скала. Солдат моргает, отворачивается, тлеющий по краям контур тела Капитана остается на сетчатке еще на пару секунд. Он достает из цветочной кадки на крыльце пустого дома ключи от машины, щелкает кнопкой, снимая сигнализацию. Шестилетний ровер, черный, купленный с рук за наличку — затеряться — легко, отследить — почти невозможно, мигает сипло, разблокируя двери. В багажнике еще одна сумка с оружием, несколько комплектов одежды и обуви, три упаковки бутилированной воды и целый мешок протеиновых батончиков. И ящик для инструментов, на проверку забитый медикаментами. Солдат пьет жадно, долгими глотками, вымывая из горла пыль и нагар, в два укуса сжевывает батончик, кривясь от вкуса — видимо, клубника ему не нравится. На горлышке бутылки остается налет, похожий на ржавчину. Солдат знает, что это кровь. И она не его. Он берет из ящика только антисептик, вытаскивает еще пару бутылок воды и пакет с батончиками целиком. И передает все это прямо в руки хэндлеру, замершему у пассажирской дверцы, как снятый с пьедестала памятник. Тот говорит /спасибо/, когда Солдат уже почти отвернулся, и его интонация ложится на кожу чем-то средним между пощечиной и лаской. Солдат трясет головой и садится за руль. Ждет. Во рту остался сладкий химический след ароматизатора и привкус крови, но когда он облизывает губы, вкусовые рецепторы распознают все ту же неклассифицируемую горечь. Теплый зуд в левой руке только подкрепляет недоверие ко всем анализаторам организма. Солдат сжимает и разжимает кулак, фиксируя состояние и поведение механизма и гладкость обратной связи. Импульс — ответ, мгновенный, без задержек: конструкция не повреждена, за исключением пары вмятин на внешних пластинах, бионика работает стабильно безукоризненно, значит ошибка где-то в работе мозга. И от этого у него сводит шею. Он помнит электрическую боль обнуления, выжигающую до пустоты, и очень не хочет ее снова. Он уверен, что стойкая мысль, будто нынешний хэндлер не станет его стирать — все та же лажа. Подстава. Он уверен, что сможет избавиться от лишнего, он почти это знает. Ровно до того момента, как он открывает бардачок. И живой рукой он бесконтрольно тянется не к заряженному Глоку, а к распечатанной пачке сигарет, лежащей рядом. Он мгновенно опознает вкус на языке — табачный осадок, и слабый спазм в пальцах, и несуществующую пену в горле и легких. Солдату хочется курить. Откуда он это помнит? Откуда он знает? Протокол? Ему. Не. Может. Хотеться. Протокол мимикрирует молчанием под окружающее пространство. Солдат вертит в пальцах зажигалку. Металлический брусок холодит кожу — два оборота, щелчок крышки, три оборота, щелчок и вспышка. Пламя нервное, желтое, отражается от пальцев другой руки, высвечивая мелкие брызги крови на узких пластинах. Солдату нельзя курить ни при каких обстоятельствах — цель может почуять запах и задание будет провалено. Но ему хочется, это почти ломка, но нет, нет, нетнетнет. Он прячет зажигалку в карман куртки, движение привычное, он узнает его, узнает так же верно, как нажатие на спусковой крючок. Это его. Он сжимает руки в кулаки, разжимает медленно, включает радио и настраивает прием полицейской частоты, просто чтобы знать. Информация в таком деле не бывает лишней. /и не думать/недумать/недумать/ Хэндлер наконец отлипает от двери, залезает в салон, оглядев пристально Солдата. Он втаскивает за собой плотную черную тишину и промороженный воздух, пахнущий снегом. Солдат думает, что снег преследует его. Он помнит его всегда. Его картина мира, хотя, скорее карта — точки и пунктиры, как в азбуке морзе — процентов на девяносто перекрыта белым, состоящая из слепых пятен настолько же, насколько досье на него, хранящееся в закрытых архивах ЦРУ или Интерпола — почти сплошь — белое ничего и жирные знаки вопроса. Солдат смутно помнит Лукина и отчетливо — Пирса, Красную комнату и проект ‘Черная вдова’ — несколько десятков маленьких хрупеньких девочек — маленьких смертоносных паучков. Паучок теперь остался только один. Он помнит каждую свою цель /имена, лица, уровень угрозы и никогда — уровень вины/ — их сотни. Их крови хватило бы, чтобы превратить искусственную голубизну воды в бассейне парка Астории в насыщенно красный. Солдат помнит /на самом деле/ Стива Роджерса, лучше чем должен бы, лучше, чем может. Он идеально помнит огромные объемы информации, включая секретные коды доступа в удаленные лаборатории Гидры и английскую классическую поэзию. Солдат совсем не помнит себя самого. Осознанно, по крайней мере. И если исключить неожиданные инсайты и тактильные флэшбэки, то данных у него — недопустимо мало. Не сказать, что это не тревожило его раньше, хотя, не должно было. Так много расхождений между его программой и тем, что актуально есть. Он нестабилен, он выходит из-под контроля. Он не хочет обнуления. Он почти его боится. Протокол? Сохранность жизни — приоритет альфа. Остальное вторично. Солдат заводит двигатель, дожидается короткого кивка Роджерса и аккуратно разворачивает внедорожник на проезжую часть, выхватив прямо на ходу две черные бейсболки с заднего сидения. Через Джордж-мейсон-драйв он выезжает на Лисберг-Пайк, до убежища придется заложить крутой крюк, но сейчас лишние мили оправдываются возможностью запутать следы. Чужая форма жмет в плечах и груди, жмет в плечах и груди молчание в полутемном салоне, и даже механический лепет полицейской волны из динамиков не разбавляет его. Мягкое спокойствие хэндлера, скопившееся в углах его расслабленного рта, на вкус должно быть как вода и кровь. Прозрачно-красное. Козырек бейсболки отсекает большую часть радиуса обзора и крыши и верхние этажи просматриваются только издалека. Для Солдата достаточно и этого. Хэндлер смотрит теперь не на дорогу — Солдат чувствует движение его взгляда на своей коже, даже под плотной тканью тесной куртки, по всей правой стороне тела: от виска, с задержкой на губах /если зажать зубами, то он поймает?/ по плечу до пальцев на руле, по бедру к коленям. Солдат осознает внезапно, на контрасте с проприоперцептивным следом взгляда, что замерз. Снег преследует его. Хэндлер — как открытый огонь по правую руку.