Soldier’s Order

Солдат вылезает из машины, под обжигающе-холодный дождь, запирая в салоне хэндлера с его вопросами, душащим жаром, голодными взглядами, которыми он словно отрывает от Солдата по куску. Он встает на месте, прицельно оглядывая дом, двор, округу. С его прошлого визита здесь не изменилось ничего, кроме наличия дождя. Он замирает, считывая пространство, звуки, вибрацию воздуха, источники света. Он как-будто расправляет из-под кожи лопасти следящих спутников, ощетинивается ими, как еж, во все стороны. Он сам, целиком сейчас — сплошные трекеры, датчики движения и звука, и он готов среагировать моментально — правая ладонь сжимает рукоять знакомого Глока. Вся его кожа и то, что под ней — тонкий чувствительный сканер, он умеет чувствовать взгляд, направленный на него, с любого расстояния. Когда на него смотрят — он знает, фиксирует шкурой. Он не может иначе, он бы не выжил иначе, это часть программы, одна из основных функций — просекать слежку. Сейчас ее нет. Этот район почти мертв. Только взгляд хэндлера, как прожектор, высвечивает его, выгоняет из привычной тени, тянет забиться в угол, непроглядный и недоступный. Взгляд хэндлера греет, как солнечный луч. Солдат оборачивается, цепляет зрительным контактом /голубые глаза чуть не опалесцируют в темноте/ и тянет на себя. Он, оказывается, и так может? Роджерс остается в машине, даже не двигается, вздрагивает только. Он чего-то ждет? Отмашки, что все чисто? Дождь теряет интенсивность. Во рту и на губах горько, фантомное тепло в металлических пальцах фантомно же оплавляет изоляцию проводки. Солдату хочется курить. Он чувствует себя больше, сильнее протокола. Протокол говорит нет. Солдат думает, спотыкаясь, но упрямо: я хочу. Это не повлияет на ход задания, не навредит: его цель — подзащитна, его задание состоит не в ликвидации и две минуты, которые он себе даст ничего не изменят. Солдат идет на сделку с самим собой. Он надламывает одну программу за другой, слышит, как они хрустят в мозгу /человеческие кости, ледяная корка/. Это оказывается намного проще, чем он думал. И намного быстрее. Но сначала. Он снимается с места, максимально бесшумно идет к дому, проверяет крыльцо, дверь, идет вкруговую: окна, стены, взглядом, как щупом, ворошит темноту, не упуская ни одной детали, ничего, что могло измениться за время его отсутствия и что не должно было измениться. Он находит только мелкие звериные следы в подтаявшем снегу. Никого, кроме белок здесь не было. Вольно, Солдат, можешь выдохнуть. Он возвращается к машине, в выжаренный салон, и тянется, через застывшего на месте хэндлера, к бардачку. Роджерс дергается странно, не пытаясь отстраниться, но наоборот. Солдат взглядывает искоса, кривит губы, вроде как в ухмылке. Хэндлер обламывает об него взгляд, опускает глаза, молчит. Он странный до невозможного, настолько, что косит калибровку. И с этим можно разобраться и потом. Сделка оказалась легкой. Он возвращается под дождь, прислоняется к крутому боку внедорожника и дышит. Просто дышит, с усилием загоняя в легкие влажный стылый воздух и впервые, со скотским почти, темным чувством, наслаждается каждым вдохом, даже холодом, который он, по честности, ненавидит. Солдат жмурится, слушает спиной неподвижность хэндлера в салоне машины. Выбивает из пачки сигарету, сжимает губами фильтр, перекатывает из одного угла рта в другой и глядит, кажется, внутрь себя самого. Такой непредвиденный момент интроспекции: взгляд срикошетил от темноты и попал куда-то за сплетение глазных нервов. В собственный мозг Солдат не вглядывался давно. Он вертит в руке зажигалку: гладкий холодный металл приятен наощупь, три оборота, щелчок, вспышка — узнаваемо. Это его. Кусок того, кем он когда-то был, вероятно. Он прикуривает, оцепляя острым вниманием сразу все пространство вокруг — он сейчас очень легкая мишень, и будет ей до тех пор, пока тлеет оранжевым сигарета. Он расправляет плечи и затягивается, рыжие блики мерцают на металлических пальцах /он всегда держал сигарету в левой руке, он это знает/. Дым мягко обжигает горло, заполняет легкие, голову немного ведет, на пару секунд мутнеют ощущения в теле. Он затягивается глубоко, привычно, до самого дна. Приятная иллюзия: словно у него есть время, словно это — остановка в дороге, и он знает, куда идти дальше. Словно ему есть, куда идти. Очень по-человечески. Пара минут свободы — дым, оседающий в дожде, серый морок, болотный огонь. Солдат такие видел: старые замки, темные леса, болота, с поверхностью, чистой как зеркало, чужая мифология, сказки про призраков. Он очень подошел бы этой мифологии. Дождь размывает кровавую корку на коже / хорошо/ ее будет легче смыть. Хлопает пассажирская дверь — хэндлер наконец отлип от кресла и решил явить себя миру. /Солдат едко ухмыляется, выпуская дым через ноздри/ Он оборачивается, сканирует взглядом медленно. Капитан смотрит так... Солдат вспоминает внезапно /понимает/осознает/, почему так люто, так скрытно, подкорково ненавидел Пирса. С самого первого дня, с первого взгляда, когда въехало со всей силы в солнечное сплетение муторное предощущение. Все просто: он был похож. Смутно, до ступора, похож на Стива Роджерса. И Солдат знал /узнавал/ в нем засланную тень, подделку дешевую, подменыша — та же масть, цвет глаз, улыбка киношная, глянцевая — все ложь, все насквозь фальшивое. Не годное на замену. Скрупулезно подобранное специально для него. И Солдат подчинялся беспрекословно. И хотел убить, не осознавая причин, не осознавая даже, что хотел. Роджерс подходит медленно, встает рядом, вплотную, задевая плечом живое плечо, не признавая границ. /он никогда их не признавал, их не было/ Смотрит и щурится, прикрывая глаза от косого дождя. Так получается, что Солдат выдыхает дым прямо ему в лицо, тот не морщится даже. Только вытягивает аккуратно пачку из кармана куртки Солдата. Протокол, что это за нахрен такое? Протокол молчит. Солдат удивляется только, как гладко и стабильно он и Роджерс взаимодействуют молча, как будто не нужны ни слова, ни установки. Как будто приказы — лишнее. Как если бы они синхронизировались. Как если бы они друг друга знали. Он смотрит на руки хэндлера, прослеживает движение пальцев, отпечатки на целлофане сигаретной пачки, переводит взгляд на лицо — тот смотрит ему под ребра, куда глубже, чем может достать взгляд, куда может достать нож или пуля. И вспоминает. И, похоже, слова все-таки нужны. — Зачем тебе? — кивает на пачку в руках, — Ты не куришь, я знаю, — говорит Солдат, следя за тем, как по чужому шеврону размазывается заскорузлая кровь, — я видел. Он вспоминает, отчетливо, болезненно резко: старое здание, ярко высвеченные окна квартиры на шестом этаже. В квартире — его цель. На низком журнальном столе в гостиной, чуть справа от центра лежит запечатанная пачка сигарет, той же марки, что сейчас у него во рту, в плоской квадратной вазе — зажигалка, почти такая же, как у него сейчас, сверху кучи мятных леденцов, и это странное сочетание. Пачка сигарет лежит на столе неделями и месяцами, и если она не там, то в руках Цели/хэндлера. Она неизменно закрыта, Цель не курит, как и ни один из его команды. Солдат это знает. Между ним и Целью две с половиной тысячи ярдов и четыре этажа разницы в высоте. И четыре секунды полета пули. Иногда меньше. Иногда он подбирается так близко, что оптика становится не нужна. Иногда он сам чувствует взгляд Цели, ищущий, мечущийся, между своих лопаток, это расшатывает, как если бы это Стив Роджерс глядел Солдату в спину сквозь прицел. На самом деле, именно так — не Цель и не — просто Стив Роджерс. Это было. И он искал, это Солдат тоже знает. Тот переводит взгляд в глаза Солдату /прошивает череп насквозь, застревает в мозгу/ и спрашивает усиленно-спокойно, и в этом спокойствии — сухой треск бронированного стекла: — Ты следил за мной. Долго? Они тратят время. Солдат поджимает губы: следил — это верный термин с ошибочной трактовкой — правильная форма с неправильным содержанием. Хэндлер смотрит так, что становится очевидно: он сам — такая же правильная форма, внутри — что-то не то. Какого содержания Капитан ждет от него? Было бы разумнее, с большой долей вероятности, спросить напрямую, глядя в глаза. Чего ты хочешь от меня, Капитан? Но с уровня инстинктов подползает комом к горлу понимание: хэндлер не захочет отвечать, а он сам не захочет услышать ответ. Очевидное несоответствие оказывается обоюдоострым. — Достаточно, — отвечает Солдат. Слово падает между ними на землю брошенным оружием /кто из них сдастся первым?/ — неверный формат ответа — уклончиво, не по уставу, больше попытка уйти, нежели сам ответ. Таков был выбор. Зимний Солдат способен выбирать, кто бы мог подумать. Протокол жмет ему сейчас так же, как снятая с трупа форма — натягиваются до предела слежавшиеся, склеившиеся за давностью, швы — ему достанет одного движения, одного разворота плеч, чтобы расползлось, быстрое и глубокое, как ножевое, выпростав наружу скользкую кровавую изнанку — его самого. Хэндлер смотрит, словно Солдат пнул его щенка, словно он его самого пнул в живот тяжелым ботинком. Не кстати мысль, что левой рукой было бы намного больнее. Он сбивает пепел тычком пальца и затягивается снова. Спина немеет от напряжения, мышцы на металлических костях по той, неживой стороне, сбиты в спазмирующий комок уже часа два. Солдат осознает боль, не в привычном ему понимании наказания или дисфункции, но как дискомфорт, от которого хочется избавиться горячей водой, сном, чужими руками. Ему хочется попросить ‘убери это’, подставив беззащитную спину. Стив Роджерс может убрать. Время и место — не то. Стив Роджерс — голод в голубых глазах, дрожь в пальцах и кровь на светлой коже. Ни дрожи ни крови быть не должно, это Солдат помнит. Голод он помнит тоже — он был всегда. — Иди в дом, — говорит Солдат, щелкая окурком в темноту. Оранжевая искра гаснет на излете, гаснет голос, гаснет взгляд голубых глаз. Стив Роджерс отступает на шаг, склоняя голову. И эта явная покорность наотмашь бьет по лицу. Что это? Смена ролей? Как выстраивать поведение, если хэндлер сам подчиняется без вопросов и споров, безропотно подставив затылок под голос, как под лезвие? Защитный протокол, да-да, он самый, и осознавать происходящее в рамках алгоритма намного проще. Протокол говорит хэндлеру ‘иди в дом’, Солдат послушно размыкает губы, дает голосовым связкам и речевому механизму нужный импульс — всего лишь инструмент. Он всего лишь инструмент... и тем нехарактернее звучит в мозгу мысль: я собственноручно хочу смыть с его тела кровь. Он действительно хочет. Он помнит и знает: кровь — это его сфера, его прерогатива, едва ли не привилегия, так было, есть и будет. Стив Роджерс должен оставаться чистым. И это его бремя. Он отдает хэндлеру ключи от дома, вкладывает в горячую ладонь /как голубой цвет может попадать в теплую часть спектра? Как он может так обжигать?/. Прикосновение отсвечивает жаром в пальцы, грудь, плечо. Хэндлер горячий, словно в тяжелой болезни. Странный рефлекс, жажда движения спазмом сводит руку от плеча до пальцев — живую, правую — приложить ладонь к горячему лбу, прижать, огладив большим пальцем хребет переносицы. Он отдает ключи от своего убежища, спокойной тихой норы, где он мог спать, только держа пистолет под подушкой — не целясь по теням на серых стенах, не глуша щелчком взведенного курка собственные судорожные вздохи после регулярных кошмаров. В кошмарах он видел небо и глаза хэндлера, его искореженный криком рот. Он видел снег. /Иди в дом/, он вжимает эти слова в руку Роджерса вместе с ключами. Он думает, что если сдавить сильнее, до порезов и ссадин, до разорванной кожи, они подействуют быстрее, вернее, как вирус, передающийся только с кровью, игнорирующий воздушно-капельный путь. Рука хэндлера под пальцами соответствующе горячая, Роджерс заставляет себя молчать, это видно по тому, как сжимаются его челюсти, как напрягаются плечи, словно он удерживает спиной ломающуюся дамбу, за которой — весь океан. Его голос, слова, вопросы, что там еще ему нужно — видно, как все это бьется в нем, рвется наружу, и это уже даже не принуждение, это насилие. Солдату от этого зло и больно. Но нет ни тени уверенности, что этот вал кто-то из них выдержит. Они тратят время. Они не в безопасности: они открыты темноте со всех сторон, она — источник возможной смерти. Он отпускает руку Роджерса, бессознательно выгладив по пальцам чужеродной лаской. Он понимает это только по изменившемуся взгляду хэндлера, по ломкому выдоху. Океан испарился в одно мгновение, просто исчез, как не было. Под этим взглядом, под любым взглядом Роджерса, Солдату неуютно, неудобно в собственной шкуре, жарко и тяжело, он начинает думать, вспоминать, чувствовать, хотеть странного, вообще хотеть. И это само по себе уже разлад в системе, осечка. Дефект. Он неисправен. Он помнит и не помнит слишком многое, слишком многое угадывает интуитивно, по-человечески, всплывающими окнами в темноте сознания. В нем неадекватно много этих человеческих деталей, и они все бракованные, это точно. Он неисправен. Настолько, что это почти не пугает его. Ему только нужно время стабилизироваться, собрать на жесткий титановый остов разрозненные обрывки информации. Ему нужно успеть, пока не заметил И тот отступает еще на шаг, опуская руку с зажатыми в ней ключами и взгляд его теплый и мягкий невообразимо. Ни Пирс ни Лукин так смотреть не умели. Или не считали нужным. Солдат смотрит Роджерсу в спину, когда тот поворачивается и идет к дому. Дождь размывает очертания его фигуры, размазывает четкие грани. Солдат помнит эту спину в рамке прицела своей винтовки: острие полуторатысячного угольника, упирающееся прямо между лопаток Роджерса. И выше, выше, /ближе/, к светловолосому затылку, к контрольному выстрелу. Казнь, освобождение, кровавая рваная точка в конце строки.