Soldier’s Order

Стив безошибочно узнает это ощущение: зуд по позвоночнику, ползающий, как собачка по молнии, вверх-вниз — от лопаток до затылка — фантомный кружок коллиматорного прицела, красный и ровный — черная метка для снайпера. Стива тянет почесать спину, прикрыть голову бесполезным капюшоном, шлемом, стеной. С этим ощущением он жил почти два года — это всегда был Баки, как он и верил, и ни капюшон, ни стена, ни бронированное стекло не спасло бы его, вздумай Барнс выстрелить. /достаточно/ скрипит в ушах окисленным голосом Солдата. Стив никогда не думал, что ржавчина может прожрать даже голосовые связки. Почти два года Стиву казалось, что он чувствует кожей взгляд знакомых глаз, что чтобы найти любимого призрака надо не бегать по миру, сломя голову, а просто обернуться, всмотреться в темноту за спиной. Он оборачивался, всегда безрезультатно. И теперь он знает, что нихрена ему не казалось. Темнота улыбается ему родными голубыми глазами. Темнота смотрит ему в спину и сейчас. Роджерс тыкается ключами в незнакомый замок, пальцы нервно дрожат и он все никак не может провернуть как надо. И думает, насколько проще было бы вынести дверь ударом. Да только вот силы делись куда-то, да и дверь им еще пригодится. Адреналин откатил давно, оставив после себя липкую жирную усталость, неподъемную почти, что хочется лечь пластом на месте и не вставать. И тупой вопрос /а что дальше/. Ответа, со всей очевидностью, не наблюдается. Схлынуло пьяное слепое счастье прошедшей ночи, отползли в темноту страх и предчувствие скорой гибели. И в сухом остатке — что дальше? Это неясное существо, в желанном, сбывшемся наяву, теле. Но что делать с ним теперь? Кто это вообще? И есть ли ему, Стиву Роджерсу, место где-нибудь хотя бы в зоне досягаемости? За себя он может сказать одно и точно: не отступится. Если есть хоть малейший шанс, одна десятая, даже тысячная — он будет драться за свое до последнего. Пока есть хоть самая ничтожная возможность, что он — нужен... В доме темно и пахнет... присутствием. Джеймс жил здесь все это время. Вряд ли, конечно, это единственное его убежище, но он успел оставить здесь хотя бы свой запах. Стив проходит по первому этажу, включая свет — он тусклый, желтый, и другого, похоже, нет. Здесь буйным цветом цветет Альцгеймер и одиночество, во всем: старой потертой мебели, диванных подушках, скатертях на столах и салфетках на комоде, в фарфоровых статуэтках собачек и крылатых пони. Как хорошо, что Пегс не одинока, думает Стив, открывая кухонное окно в дождь. Запах смерти здесь сквозит из-под каждой половицы, хотя Роджерс уверен, что это лишь на малую долю от того, что прежняя хозяйка дома мирно почила в спальне наверху. Запах смерти, основной, свежий, здесь от Джеймса Барнса: порох и кровь, боже правый, как привычно. Когда? Когда, ты, бравый, блядь, Капитан, успел так вжить в себя эти запахи? Стив думает, что — всегда. Его квартира разрушена. Опять. Он не против подыскать себе другое место. Потеряв Бруклин, он удивительно не привязывается к локациям, все его привязки умещаются в одном человеке. И ему теперь, по большому счету, посрать, где жить: банальный вопрос удобства, не более. Ему все равно. Понятие /дом/ один фиг давно для него беспредметно. Не про него, и все тут. Его дом там, снаружи. Дышит сигаретным дымом, дождем и темнотой. Господи, последний раз Стив видел, как Баки курит, тогда еще, в сорок четвертом. Он и забыл, каково это — на это смотреть. Вроде такое простое действие, бесхитростное, приевшееся: ну курит человек, ну и что с того? А на Барнса посмотришь — тогда-то другое, не было таких понятий, но теперь — дурная привычка ведь, а выглядит, как немыслимое порно. И хоть вой, хоть плачь, хоть меси кулаками бетонные стены, все равно живот набирается жаркой тяжестью и смотреть больно. Не только потому что странного эротизма в этом выше крыши, но и от того, что это так знакомо все: Бруклин или война, Баки всегда держал сигарету в левой руке — ласковый хват неизменно жестких бледных пальцев, всегда левой — потому что под правой — винтовка. Или девушка. Или Стив. Что-то остается неизменным. И осознает ли Зимний Солдат сейчас, как много в нем от него прежнего? Стив даже не хочет об этом думать. И без этого больно, что сдохнуть. Он чует спиной чужое присутствие: как ознобом продирает по хребту. Единственная гарантия безопасности сейчас — статус хэндлера. И это так себе гарантия, хлипкая, жалкая до смешного — Стив прекрасно видит, как легко, одну за другой, Солдат ломает установки протоколов. Баки всегда был нечеловечески сильным, и сыворотка, пусть и бракованная, сработала на нем, как надо. И стивова неприкосновенность легко обернется сгнившей тыквой. У него за спиной — дикий опасный зверь, и он понятия не имеет, как его приручить. Стив оборачивается. Шибает в глаза арктической синью ответного взгляда: острого, злого, кислотного. Живого настолько, что подводит вдохом глотку. С возвращением, Джеймс. И Роджерс думает, что вот сейчас у него намного больше шансов быть убитым, прямо в эту секунду получить нож под челюсть или расползтись на кровавые куски, размазанные по стенам и кухонному гарнитуру живой яростью Джеймса Барнса. Эта ярость бьет его в солнечное сплетение самым буквальным образом — металлическим кулаком. Стив пропускает этот удар, позорно, как в детстве, когда еще знать не знал про блоки и как их выставить, да и сил закрыться — не хватило бы. Глупо, господи, и так больно.