Soldier’s Order

— Хэндлер, значит? — Барнс рычит скрежещуще Стиву в лицо. Его колотит от гнева, исступленного, нефильтрованного, сильнее, чем всегда — от холода. Теперь — жарко, воздух оплывает в легких, как воск. Джеймс втискивает Роджерса позвоночником в край стола, всем своим весом давит, чуть не раздрабливая — одно маленькое усилие до убийства. И рвется наконец, с мерзким треском, чужая окровавленная форма, на плечах и боках вскрывается ранами, выпуская на свободу безудержную ярость. И хочется вгрызться Капитану в лицо, зубами соскоблить с черепа, до костей, до белой голой откровенности, и выгрызть глаза, в которых столько, блядь, намешано, больного и ненормального. Уйти из-под этого взгляда хотя бы и так, этим уродливым способом. И собственный лоб охота рассадить об этот всратый стол, потому что какого хера вообще произошло, ну к чертовой матери, а. Но Стив вдруг заламывает ему правую руку за спину, удерживая и отстраняя, аккуратно, почти совсем не причиняя боли. И бережность эта срывает вообще всякие тормоза. Джеймс выходит из берегов во все стороны, выворачивается с рычанием, и отпрыгивает назад, на пару метров, чтобы броситься в атаку. Он вызверен до предела, до знакомой красной темноты в глазах, до алого воя системы, он словно изнутри взорвался, все сознание рассыпалось в пепел мгновенно, едва успев вспыхнуть, и осталась только злость. Примитивный набор эмоций, от которых он отвык, его отвыкли, насильно, давно: страх и злость, жажда борьбы, до крови, до смерти. Черт побери, Стиви, как же ты... Джеймс помнит все, что было, но не может быть уверен, не теперь. Это Стив же, да, и мерзко даже думать об этом, но втравленная в кости неспособность доверять никому и ничему, все еще сидит занозой в дальнем углу мозга, и свербит, сука, сейчас — снова ощутимо. Потому что протокол, чертов ненавистный модус Агента снова склонил его голову перед другим человеком, перед чужой волей, от которой априори не знаешь, чего ждать. И ведь, черт возьми, Роджерс изучен до распоследнего импульса в бой-скаутском мозгу, до последнего камня на втором/пятом/десятом дне личности, и не от него подставы ждать, это почти оскорбление. Но Джеймс помнит. То жадное, свинцовое ‘ты мой’, погнувшее хребет вниз. Властную тяжесть широкой ладони у себя на загривке, жгущую, как клеймо, в этом жесте — безусловное право владения, так держат руку на холке бойцового пса, прежде чем сказать ему ‘ату’, прежде чем указать на жертву. Стив указал. Солдат ни на секунду не прекращает двигаться, мечется по тусклой сморщенной кухне, был бы хвост у него — излупил бы себя по бокам. Как пес, блядь. А у Стива в глазах опять то самое ‘я прав’ выражение, и вина под этим, проступает из-под упрямства темным пятном. И он согласен нести наказание за то, что считает правильным. И это бесит, мать его, просто до одури — как бензином в огонь плеснули. Джеймс никак не может успокоиться, хоть немного остыть, хотя раньше проблем с этим не было. И бьется в голове, в дыму и копоти /закрой горло, не открывайся, не пропускай больше удар, закрой горло, закройзакройзакрой, не поднимай головы, не смотри в глаза, я же сейчас, как не было никогда, никогда не знал такого гнева, и только не ты, не будь сейчас жертвой/. Но Роджерс не слышит, да и не может, все в голове у Барнса, и не отводит взгляд, а у Джеймса вдруг нож в руке, в привычном обратном хвате /зачем? зачем нож? не против же Стива, нетнетнет/, и его заносит на поворотах, но когда Стив делает шаг к нему, он останавливается. Резко, в незаконченном движении, словно вырубили всю моторику. Нажали на кнопку — выключили. Он все еще неожиданно машина. И Роджерс жмет на кнопки с виртуозной точностью, все существующие комбинации отбоя, скорее всего даже не понимая этого. Джеймс стоит как вкопанный, вмерзший в лед по горло, прикипая пальцами к рукояти ножа, а у Стива точно где-то запрятан пульт управления. Стив злится тоже, бесится, на деле, он просто в ярости, Барнс словно заразил его, одним взглядом, и на хрен пошел инкубационный период. На деле, у него масса вопросов и ворох глупых претензий. Он не сказал ведь, что хэндлер, он просто не опроверг, не успел даже, ну а потом да, съехал крышак немного, ну киньте в него камень. У кого бы не съехал в такой ситуации. Роджерс прав, он это, черт возьми, знает, и да, Джеймс имеет такое же право на злость, все честно, только вот не справедливо даже приблизительно. /это же был выход, Джейми, самый верный, чтобы тебя спасти/ Стив смотрит на него, здоровенного и черного, в пропитанной кровью форме, сквозь раскаленную пелену в глазах. И делает еще один шаг, навстречу огню. Идет, как мученик на костер, /как не раскаявшийся колдун, воскрешающий мертвых/. Воздух вокруг Барнса гудит вибрацией, искрит почти, эта искра подорвет их. Он — оживший смертный грех. Смотри, Стив, у гнева — голубые глаза. У гнева — кровь на лице и волчий оскал. Роджерс идет ближе, вымеряя каждое движение, каждый вздох, не в око бури, но в эпицентр взрыва, и знает, будет только хуже — он сам сейчас — тот же грех. /ты знаешь, Стив, у гнева голубые глаза — посмотри в гребаное зеркало!/ Сознание плывет, фрагментарное, мутное, как стекло, заляпанное отпечатками пальцев. Стив идет влево, по дуге, по правому боку Барнса, не прикрытому металлической рукой, и, да — нехорошо, нечестно, жестоко, он осознанно втирается в более слабую зону. /Это все еще сон, пожалуйста, господи, можно я уже проснусь наконец! Мы сейчас станем, как те двое проклятых с картины Бугро — в глотки друг другу вцепимся. И если не остановимся мы сами, кто остановит нас?/ И Стив идет вкруговую, под ледяным взглядом Джеймса, скалится в ответ на оскал. И не хватает только четырех лап и нос уткнуть в землю, прикрываясь, и — бочком-бочком трусить по кругу, выискивая момент незащищенности любимого горла, метя хвостом спрессованный в сероватый линолеум снег. Везде этот блядский снег! Стив Роджерс люто ненавидит зиму. Он не собирается нападать, не хочет нападать, не хочет причинять Джеймсу боль. Он хочет выбить из него дурь. Самое время для капитанского благоразумия, для благородного порыва решить все мирным, цивилизованным, вербальным, мать его, путем. Поговорить, убедить, увещевать. О, Капитан это умеет — сказать, так, чтобы повернуть стрелку на путях, чтобы ‘да, Кэп, ты прав, я больше не буду продавать наркотики у школы’, чтобы стыдно стало всем, кто слышит. И в голосе — разочарование отца. Или ангела. Ты разочаровал меня, как ты мог. Действует безотказно. Но не на Джеймса Барнса, ну разумеется. Самое время. Да. Для удара в челюсть. И Стив бьет. Не в лицо — под ребра справа, сдвигает ударом с невидимой метки на полу: где тебя носили черти эти два года?! Нож тонко чиркает по скуле, подсвечивая болью правый глаз. Прекрасный, блядь, ответ. Джеймс блокирует следующий удар левой рукой, парирует, правый локоть вбивая под дых, перехватывает руку, выворачивая за спину, и валит через бедро на пол, почти выламывая плечо. Стив пинает его в щиколотку, цепляет подсечкой и сбивает с ног, укладывая рядом с собой. И взбрасывается тут же вверх, но теряет где-то секунду, и Зимний Солдат уже на ногах. Левой рукой он не бьет, спасибогосподи, пускает в сцепку, пробивая по корпусу, и пинает в колено, опрокидывая вниз. Стив умудряется на молниеносном подъеме зацепить кулаком по губам. Хорошо так зацепить, в кровь. Барнс щерит зубы, отскочив, оглаживая языком по кромке, проверяет, не выбиты ли, не останавливаясь ни на мгновение, обманными круговыми шагами. Нож в его руке острый как бритва. И Джеймс ухмыляется окровавленным ртом, безумно, яростно. Ну давай, хэндлер, прикажи мне остановиться. И атакует со страшной скоростью, таранит собой, подхватывая под бедра и вминая в стену с такой силой, что проламывает ее до стропил. Стив бьется затылком в осыпающуюся штукатурку, воздух из легких вышибло под ноль, уловил только собственный хриплый стон. А Барнс держит его крепко: бедром под задницу, левым предплечьем под горлом, а правой рукой запястья обхватив и зажав между стеной и стивовой же поясницей. Как к стене прибил, сука, как трофейное чучело. И острие матово-черного ножа, в любимом джеймсовом обратном хвате, убедительно упирается Стиву прямо под нижнюю челюсть. Охренительный у них вышел диалог, конструктивный. Все меняется в момент.